Любовь во время войны

      Бальный зал Третьяковых пылал тысячами свечей, отражаясь в хрустальных подвесках люстр и позолоте лепнины. Воздух был густ от смешения ароматов дорогих духов, цветов и воска. Здесь собрался весь цвет петербургского общества: сановники в шитых золотом мундирах, дамы в шелках и бархате, сверкающие бриллиантами. В центре этого великолепия, подобно редкой жемчужине в дорогой оправе, сияла восемнадцатилетняя Мария Третьякова. Ее светло-русые волосы, уложные в сложную прическу, отливали золотом, а карие глаза, обычно столь живые и добрые, сегодня выражали лишь скуку и легкую тревогу. Ее платье из нежно-голубого атласа, отделанное кружевом, подчеркивало хрупкость и изящество ее стройной фигуры.       Она стояла рядом с отцом, властным и грозным князем Третьяковым, и чувствовала себя не живой девушкой, а дорогой вещью, выставленной на торги. Ее взгляд скользнул по знакомым лицам, ища спасения, но находил лишь подобострастные улыбки в адрес ее отца. И тут в зале возникло легкое замешательство, а затем пронесся сдержанный шепот. Двери распахнулись, и в зал вошла она.       Лаура Лукина. Ей было двадцать семь, но в ее осанке, во взгляде холодных голубых глаз чувствовалась властность и опыт, не свойственные ее годам. Она не была красавицей в привычном смысле, но ее невозможно было не заметить. Высокая, почти до смешного высокая для женщины, с идеально прямой спиной и плечами, расправленными под темно-бордовым мундиром гусарского полковника, расшитым золотым галуном. Ее темно-каштановые волосы были гладко зачесаны и собраны в строгую, но элегантную прическу. Миндалевидные глаза, цвета зимнего неба, медленно и безразлично скользили по собравшимся, оценивая, калькулируя, но не восхищаясь. Ее появление было вызовом. Вызовом устоям, традициям, самому духу этого бала. Женщина-военная, правая рука и, как шептались, нечто большее для самой императрицы Екатерины. Она была живой легендой, и даже здесь, в этом оплоте консерватизма, перед ней почтительно расступались.       Князь Третьяков, человек с лицом хищной птицы, сжал руку дочери так, что косточки хрустнули. —Вот твой жених, Мария. Смотри и восхищайся. Богиня войны сама соизволила посетить наш скромный бал. Императрица лично благословила этот союз. Это честь для нашего рода, — прошипел он ей на ухо, и его голос не предвещал ничего хорошего.       Марию будто окатили ледяной водой. Жених? Эта… эта амазонка? Эта ходячая статуя с ледяным взглядом? Ужас сковал ее. Она представляла себе в качестве навязанного мужа какого-нибудь старого, развратного вельможу, но не это. Не эту женщину, чья слава была овеяна кровавыми рассказами о сражениях. Брак с ней казался еще более страшной тюрьмой, чем брак с кем бы то ни было.       Лаура приблизилась. Ее походка была уверенной и грациозной, каждый шаг отмерял расстояние с безупречной точностью. —Князь, — ее голос был низким, бархатным, но в нем не было и тени подобострастия. — Благодарю за приглашение. Императрица просила передать вам свое высочайшее расположение. —Затем ее взгляд упал на Марию. Холодные голубые глаза скользнули по ее лицу, фигуре, платью, будто составляя досье. В них не было ни восхищения, ни интереса, лишь легкая, почти незаметная усталость от необходимости участвовать в этом спектакле. —И это, полагаю, ваша дочь? «Мария Владимировна?» —она произнесла имя с легкой, едва уловимой насмешкой. — Именно так, полковник. Моя единственная дочь. Мария, поприветствуй Лауру Альбертовну.       Мария, чувствуя, как горит ее лицо, сделала реверанс, насколько позволяло плотное платье. —Очень приятно, — прошептала она, ненавидя дрожь в собственном голосе. Лаура ответила легким, чисто формальным кивком. Ее тонкие, четко очерченные губы тронула едва заметная улыбка, не достигавшая глаз. —Очаровательна, — произнесла она, и это прозвучало как приговор, а не комплимент.       Весь бал для Марии превратился в кошмар. Она должна была танцевать с Лаурой менуэт. Рука полковника, обтянутая тонкой лайковой перчаткой, была сильной и твердой. Она вела Марию с неумолимой точностью, ее движения были отточены и идеальны, но в них не было ни капли тепла или жизни. Мария, пытаясь саботировать этот унизительный осмотр, наступила ей на ногу, сделала неверное па, надеясь, что эта чопорная военная взбесится от такой неуклюжести. Но Лаура лишь слегка приподняла бровь. — Нервничаете, Мария Владимировна? — спросила она, и в ее голосе послышалась та же насмешливая нотка. — Не стоит. Меня не так просто вывести из равновесия.        После танца отец, пылая от гнева, оттащил ее в сторону. —Ты позоришь меня! Ты позоришь наш род! Ты должна очаровать ее, а ты ведешь себя как деревенская простушка! — Но, папенька, я не хочу! Она… она ужасна! — вырвалось у Марии, и она тут же пожалела об этом.       Лицо отца исказилось гримасой ярости. —Твое «хочу» или «не хочу» ничего не значит! Этот брак состоится. Она — фаворитка императрицы, ее состояние и влияние колоссальны. Ты будешь ее женой, и ты будешь вести себя подобающе. Или я сменю милость на гнев и упеку тебя в монастырь, где ты будешь гнить до конца своих дней. Выбирай.       Отчаяние охватило Марию. Она поняла, что прямой отказ невозможен. Осталось только одно — заставить саму Лауру отказаться от этого брака. Нужно было показать себя настолько невыносимой, глупой, истеричной особой, чтобы у той пропало всякое желание связывать с ней жизнь.       Она подкараулила Лауру у выходов в зимний сад. Та стояла, прислонившись к косяку, и с равнодушным видом потягивала шампанское, глядя на суету бала. — Полковник Лукина, — начала Мария, стараясь вложить в голос как можно больше глупой восторженности. — Это так невероятно! Вы настоящая героиня! Я слышала, вы лично отрубили голову дюжине турок! Это правда? Вы, должно быть, купаетесь в крови по утрам вместо умывания!        Лаура медленно перевела на нее свой ледяной взгляд. В ее глазах мелькнуло что-то вроде скучающего любопытства. —Преувеличение, — сухо ответила она. — Одну. И то, это было довольно грязно. Не рекомендую.       Мария не сдавалась. Она принялась громко восхищаться цветом ее мундира, сравнивая его с закатом, затем с кровью, затем с вареньем из вишни. Она нарочно говорила быстро, путалась, задавала дурацкие вопросы о войне и лошадях. Она изобразила приступ кашля, уронив веер прямо к ногам Лауры, надеясь, что та наклонится и проявит хоть какую-то галантность, которую можно было бы высмеять.       Лаура не наклонилась. Она посмотрела на веер, потом на Марию, и вдруг ее губы тронула та же самая уклончивая, насмешливая улыбка. Она медленно, с невероятной грацией, придавила веер носком сапога. —Кажется, вы что-то обронили, Мария Владимировна. Будьте аккуратнее. Хрупкая вещь. Как и вы.       Мария почувствовала, как краснеет до корней волос. Ее выходки не только не злили эту женщину, но, казалось, забавляли ее. Лаура смотрела на нее, как опытный дрессировщик на юного зверька, пытающегося казаться свирепым. Это было унизительно. — Вы… вы не хотите на мне жениться, правда? — выпалила Мария, уже не в силах сдерживаться. — Скажите отцу! Вы же видите, я совершенно не подхожу вам! Я глупая, неотесанная, я… — Я вижу испуганную девочку, которая пытается спрятаться за дурными манерами, — спокойно перебила ее Лаура. Ее голос потерял насмешливый оттенок и стал почти что мягким, но от этого не менее твердым. — Ваш отец и императрица договорились. Это выгодный союз для всех. Мои личные предпочтения здесь ни при чем. Как и ваши. Привыкайте.       В этот момент, когда отчаяние Марии достигло своего пика, двери в бальный зал с грохотом распахнулись. В проеме, запыхавшийся, в заснеженном плаще, стоял гвардеец. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он не стал дожидаться, пока смолкнет музыка, и его крик, полный ужаса и срочности, прорезал воздух, заставив замолчать оркестр и застыть всех гостей. — Война! — выкрикнул он, с трудом переводя дух. — Османская империя! Перешли границу! Объявлена война!       В зале на секунду воцарилась мертвая тишина, а затем поднялся невообразимый шум. Крики, вопли, плач женщин. Лаура Лукина преобразилась мгновенно. Вся ее сдержанность, вся светская поза исчезла. Ее лицо стало жестким, собранным, глаза загорелись холодным стальным огнем. Она была больше не гостьей на балу, она была полковником, и война звала ее.       Она резко обернулась к князю Третьякову, который стоял, окаменев от известия. —Князь, мои извинения. Мой долг зовет. О дальнейшем договоримся по возвращении. Ее взгляд на мгновение задержался на Марии. В нем не было уже ни насмешки, ни усталости, лишь короткая, безразличная констатация факта. —До свидания, Мария Владимировна.       И она развернулась и пошла прочь, ее высокий силуэт в бордовом мундире быстро растворялся в толпе охваченных паникой аристократов. За ней, как тень, последовал и гонец.       Мария стояла, как вкопанная, глядя ей вслед. Сердце бешено колотилось в груди. Война. Она уезжает. На месяцы, на годы. И вернется… чтобы жениться на ней. Этот брак лишь откладывался, но не отменялся. Мысль о том, чтобы ждать здесь, в этой золоченой клетке, пока эта женщина будет вершить историю, была невыносима. И тогда, глядя на удаляющуюся спину своей нареченной, Мария приняла безумное, отчаянное решение. Она не будет ждать. Она не позволит решать свою судьбу без нее. Если Лаура Лукина едет на войну, то и она поедет туда же. Она найдет ее. Она докажет ей, что она не просто глупая девочка, что она может быть чем-то большим. Или просто сбежит. Куда глаза глядят. Лишь бы не оставаться здесь.       Притворившись, что у нее разболелась голова, она упросила разрешения удалиться в свои покои. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Действуя с лихорадочной скоростью, она нашла старую, поношенную одежду младшего брата, который был в отъезде: грубую рубаху, камзол, потертые рейтузы и сапоги. Отрезала свои прекрасные длинные волосы, глядя на их светлые пряди на полу с комом в горле. Грубой тканью стянула грудь, скрывая ее округлости. В зеркале на нее смотрел испуганный, но решительный юноша с большими карими глазами и нежной кожей, которую она попыталась испачкать золой из камина. Она прихватила немного денег, украденных из отцовского бюро, и нож для охоты. Тихо, как тень, выскользнув из спальни по потайной лестнице, предназначенной для слуг, она пробралась в конюшню. Ее любимый жеребец, Воронок, удивленно зафыркал, узнав хозяйку в этом странном обличье. Не теряя времени, Мария оседлала его и вывела во внутренний двор.       Ночь была холодной и ясной. Снег хрустел под копытами. Со стороны города доносился нарастающий гул — известие о войне уже достигло улиц и поднимало народ. Где-то кричали, где-то пели патриотические песни. Мария в последний раз оглянулась на освещенные окна родного дома, на теплый, знакомый мир, который она добровольно покидала. Сердце сжалось от страха и боли, но она стиснула зубы и повернула Воронка в сторону заставы, туда, где горели огни солдатских биваков и откуда уходили на юг, к турецкому фронту, полки.       Она исчезла в темноте, растворяясь в потоке таких же, как она, безумцев и героев, уходящих на войну, каждый со своей тайной и своей надеждой. Ее побег только начинался.