Любовь во время войны

      — Ложись! Не высовываться, черти полосатые! Ждем команды!       Мария прижалась к земле, чувствуя, как холодная влага проступает сквозь грубое сукно мундира. В руках тяжело и надежно лежал мушкет. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она видела, как по полю метались фигуры их разведчиков, отступая под натиском превосходящих сил противника. И вот из-за холма, словно черная туча, хлынули османские солдаты в своих красных мундирах и белых чалмах. Их дикий, неистовый крик «Аллах акбар!» прорезал воздух, наводя первобытный ужас. — Пли!       Грохот залпа оглушил. Стройная шеренга мушкетов дымно плюнула смертью в сторону наступающих. Несколько фигур рухнуло на землю. Но остальные, не останавливаясь, бежали вперед, отвечая своими залпами. Свинцовые пули со злобным шелестом впивались в деревья вокруг, срывая кару и листву. Кто-то рядом с Марией коротко вскрикнул и грузно осел на землю, выпуская из рук оружие.       Мария, действуя на автомате, как учили, заряжала мушкет. Порох из патрона в ствол, пулю, шомполом утрамбовать. Пальцы, несмотря на дрожь внутри, повиновались ей. Прицелиться. Выстрел. Отдача больно била в плечо. Дым застилал глаза, едко щипая ноздри. Она не думала ни о чем, кроме команд сержанта и необходимости выжить. Мир сузился до клочка земли перед ней, до запаха пороха и крови, до хриплого дыхания товарищей.       И в самый разгар боя, когда османы уже почти ворвались на их позицию, на фланге раздался новый звук — яростный, победный крик, и в атаку пошла свежая рота гренадеров. А во главе их, на своем вороном жеребце, с обнаженной саблей в руке, мчалась она. Лаура Лукина. Ее мундир был расстегнут, волосы выбились из строгой прически и развевались по ветру. Лицо было искажено не яростью, а холодной, сосредоточенной решимостью. Она была как богиня войны, явившаяся с Олимпа, чтобы переломить ход сражения. — В штыки! За мной! — ее голос, звенящий и властный, был слышен даже над грохотом боя.       Ее появление вдохнуло в солдат новую силу. С криком «ура!» они поднялись в контратаку. Мария, захваченная общим порывом, побежала вместе со всеми, коля штыком, не видя ничего вокруг, кроме спины впереди бегущего товарища и высокой фигуры полковника на коне.       Бой был коротким и яростным. Османы, не ожидавшие такого удара, дрогнули и отступили. На поле остались лежать убитые и раненые. Воздух, напоенный прежде грохотом и криками, вдруг оглушительно затих, и в этой тишине стало слышно лишь тяжелое дыхание да стоны.       Именно тогда, когда солдаты начали приходить в себя, собирать трофеи и помогать раненым, из тыла к позициям подъехала крытая повозка. Из нее вышла женщина. Она была одета не по-здешнему — в яркое платье, которое даже в пыли дороги выглядело вызывающе нарядным. Темные волосы были убраны в сложную прическу, на шее поблескивала дешёвая бижутерия. Это была Эмили, французская певица, разъезжавшая с труппой артистов по прифронтовым расположениям войск.       Она подошла к Лауре, которая уже спешилась и отдавала распоряжения офицерам. И произошло невероятное. Ледяная маска полковника на мгновение дрогнула. В ее глазах мелькнуло что-то теплое, почти что человеческое. Она даже улыбнулась — короткой, сдержанной, но несомненной улыбкой. — Мадемуазель Эмили. Вы всегда появляетесь неожиданно, — произнесла Лаура, и в ее голосе прозвучали нотки, которых Мария никогда прежде не слышала. Почти что фамильярность. — Mon colonel, как я могла не приехать, когда герои нуждаются в утешении? — ответила француженка томным, певучим голосом, касаясь руки Лауры изящным движением.       Мария наблюдала за этой сценой, и внутри у нее что-то екнуло, холодное и неприятное. Эта женщина… Эта певица… Они знакомы. Слишком хорошо знакомы.       Вечером того же дня в лагере царило приподнятое настроение. Отбили атаку, потерь было немного. Кто-то из солдат раздобыл несколько бурдюков с дешевым вином. У костра собралась небольшая компания. Среди них был и Иван, рослый гренадер, с которым Мария за последние недели сдружилась. Он был простым, добродушным парнем, и в его обществе она чувствовала себя в относительной безопасности.       Иван был мрачен. Он угрюмо смотрел на огонь, отхлебывая вино из глиняной кружки. —Видал, Марк, эту трещотку французскую? — хрипло проговорил он. — Эмили, звать-то. Год назад, в Киеве, она с нашим полком стояла. Со мной, понимаешь? Клялась в любви, письма писала. А как ее полковник Лукина к себе в штаб взяла, так она про меня и забыла. Теперь у нее, видишь ли, вкус на благородных дам появился.       Мария слушала, и та холодная тяжесть под сердцем сжималась еще туже. Так вот оно что. Лаура не просто проявляла к певице вежливость. Она отбила ее у своего же подчиненного. Эта мысль жгла ее изнутри, вызывая странную, дикую ревность, которую она не могла объяснить.       Вино, крепкое и кислое, ударило ей в голову. Обычная осторожность начала таять. —Любовь… — она горько рассмеялась, и ее голос, всегда намеренно низкий, сорвался на более высокую, опасную ноту. — Да что она стоит, эта любовь? Выдумка поэтов, чтобы дураков морочить. Сегодня ты ей нужен, а завтра она у ног той, у кого власть да чины побольше. Все они такие.       Она не заметила, как к их костру приблизилась высокая фигура в расстегнутом мундире. Лаура Лукина совершала вечерний обход лагеря. Услышав слова «Марка», она остановилась как вкопанная, ее лицо озарилось тенью гнева. — Рядовой Третьяков, — ее голос прозвучал тихо, но с такой ледяной сталью, что у костра моментально воцарилась тишина. — Вы позволяете себе судить о вещах, о которых не имеете ни малейшего понятия. Опыт вашего друга печален, но это не повод порочить чувство, которое сильнее и выше любой выгоды.       Мария, опьяненная вином и обидой, подняла на нее вызывающий взгляд. Голубые глаза Лауры горели в темноте холодным огнем. —А вы, господин полковник, знаете о нем? О настоящем чувстве? Или только приказываете ему? — выпалила она, сама ужасаясь своей дерзости.       Лаура побледнела. Никто, никогда не говорил с ней в таком тоне. —Молчать! — приказала она, и в ее голосе впервые зазвучали срывающиеся нотки. — Вы пьяны и несете чушь! — А может, спою? — вдруг истерично засмеялась Мария. Ее охватила отчаянная удаль саморазрушения. — Я знаю песенку! Про любовь, которая продается и покупается!       И она запела. Не своим обычным притворно-грубым голосом, а тем, настоящим, чистым и высоким, каким пела когда-то в дворянском гнезде. Это была старинная, немного похабная солдатская песня, но в ее исполнении она звучала пронзительно и горько.       Лаура слушала, и гнев на ее лице постепенно сменялся все тем же щемящим недоумением. Этот голос… эта манера… Она не сводила с «Марка» пристального, изучающего взгляда.       Мария, захлебываясь вином и собственными эмоциями, забралась на низкий сук ближайшего дерева, продолжая петь, раскачиваясь и жестикулируя. Солдаты смотрели на нее, ошеломленные. Вдруг ее нога поскользнулась. Она попыталась ухватиться за ветку, но не удержалась и с тихим стоном рухнула вниз, на землю, ударившись головой о корень. Сознание мгновенно покинуло ее. Наступила мертвая тишина. —Вот черт! — первым опомнился Иван. — Марк! Эй, браток! — Он бросился к ней, пытаясь привести ее в чувство. Лаура сделала шаг вперед, ее лицо было напряженным. —Он без сознания. Расстегните ему мундир, дайте воздуха, — скомандовала она, и в голосе ее прозвучала тревога, которую она не могла скрыть.       Иван торопливо начал расстегивать пуговицы на грубом мундире Марии. Его большие пальцы уже потянулись к завязкам грубой холщовой рубахи под ним, чтобы обнажить грудь и обтереть ее водой. Еще секунда — и все бы открылось.       Но именно в этот момент Мария пришла в себя. Резкая боль в голове и холодный ужас от ощущения чужих рук на своей груди вернули ее к реальности мгновенно. Ее глаза широко распахнулись. Она судорожно отшатнулась, с силой оттолкнув руку Ивана, и вжалась в землю, запахивая на себе мундир с лихорадочной поспешностью. — Не трогай! — ее голос сорвался на визгливый, испуганный фальцет. Она отчаянно пыталась вернуть ему грубость. — Я… я в порядке! Голова кружится… с вина этого. Отстань! — Она поднялась на ноги, пошатываясь, избегая смотреть в глаза ни ошеломленному Ивану, ни Лауре. Та стояла неподвижно, вглядываясь в нее с каким-то новым, пронзительным и страшным подозрением. В глазах полковника мелькало не просто недоумение — теперь там зарождалась догадка, слишком невероятная, чтобы быть правдой. — В лазарет, — коротко бросила Лаура, и ее голос вновь стал ровным и командным, но в нем теперь чувствовалась какая-то натянутая нота. — Немедленно. Иван, проводи его. А остальным — разойтись. Представление окончено.       Мария, не поднимая головы, побрела прочь, чувствуя на своей спине тяжелый, неотрывный взгляд голубых глаз. Провал был близок. Очень близок. И исходил он не от грубых солдат, а от той единственной, чьего внимания она так отчаянно жаждала и так смертельно боялась.