La Belle Dame sans Merci

Then I realized that we all think we might be terrible people.

Двинуться по запястью, придавливая аритмичный пульс, обвести нормотрофический шрам. Пальцы. Руки — обманчивость ожиданий; изнеженная тыльная сторона, а дотронься изнутри и нащупаешь протуберанцы мозолей, наработанные за неверную службу. Ветивер, камфорная смолистость и кровь, мягкий полукруг сердцевины ладони. Возвращается поднятым из моря якорем, весь потрёпанный, и радужка заплыла красным пигментом — охра, сурик и вот это всё. Ему-то зачем, такого бы охаживать воздыхательницам с материнскими повадками и пуританством в сестринском комплексе. Приходит в начале июля, в завязывающуюся грозу пополам с ливнем. На повестке дня — регулировка собрания, оптимизация уценок, пропущенные от брата, нарколепсия в машине, юристы и чокнутый модельер на тет-а-тет. Выходной, словом. — Вы здесь. — Я предупреждал, разве нет? И как попал? Влез в окно, точно яблочный вор: тут невысоко, створки из-за жары постоянно нараспашку. Выжимает пряди и куртку, откровенно пялится, но хоть на стол с пятками не лезет. Винсент ставит вазу с жухлой геранью на полку и разворачивается. — Наследите мне. — Приглашаете? — Приглашаю. Машет, подзывает. Брейк ступает за ним неприветливой мокрой массой, вклиниваясь анекдотами. Нейлоновый зонт наконец-то уместен по погоде, пускай и не заметно, чтобы им пользовались по назначению. Шпыняет незадачливых прохожих по коленкам, верно: ать-четыре, строгим шагом на бессмысленные эскапады. Набатом: живой, ну и что. Будто он ждал. На входе Винсент, постукивая ногтями по лакированному покрытию, обращается к работницам (забыл их имена): — Отпуск на оставшуюся смену. Перепишите данные, я отменю запись. Покормите рыб, выключите свет, закройтесь. — И Брейку: — Я подойду в помещение для СПА-процедур. Прямо, налево, третья дверь напротив аквариума с эритрозонусами и хирургами, вот ключ. Помойте руки, обувь снимите. Минут десять его затем допрашивают по телефону о социальных расстройствах, резонных обидах и прочих мелочах, которые Винсент с торопливой терпеливостью заглаживает, прокручивая хризолитовую серьгу. Обещания репараций за простуду, дополнительные траты. Связывается с секретаршей и переносит планы. На верхних ярусах облицовки стен, замечает, керамогранит потихоньку отслаивается. Брейк в кабинете показательно-добропорядочно оказывается уже без куртки (сброшена на пол), зато с украденным со стойки администрации свежим Marie Claire (кто-то из семейки де Садов на глянцевой обложке) и в лиловых хлопковых носках. Страшно веселится. — Лимфодренажный массаж мне собираетесь делать? — Я хочу вас сейчас, — буднично отвечает Винсент, выпихивая чужие сапоги за порог. И погодя: — Это предложение. От Брейка доносится сдавленный кашель. Он моргает, едва не роняет журнал. — И это меня считают избалованным. В голосе проламывается что-то шершавое и тяжело разобрать, разочарование это, ехидство или что третье. Косой изгиб брови, вырванные штормом деревья, солнце пустыни. Дверь не закрыта, Винсент путь не преграждает. Кабинет — константа, за которую можно держаться, как нельзя за собственное сердце или зрение: голубой пятиугольник, тонированные окна, следы бирюзового акрила, застрявшие на полимере. Винсент позволяет себе полуулыбку. — Осознаю, что вы обычно предпочитаете женщин постарше. Или наоборот. Я приму ваш отказ, разумеется. — Я не отказываюсь, — безучастно оппонирует Брейк, решающий неявную дилемму с местоположением рекламки; в итоге скидывает на тумбу. — Просто удивлëн, что без первичного приглашения на ужин, я достаточно старомоден. Неужели вы?.. — Нет, наверное. Но я устал, честно сказать, а это мой единственный эгоизм. Не с возвышенными чувствами и не как одолжение от вас. Помните день, когда мы встретились? Зарксис Брейк смеëтся, и у него на носу пролегает невозрастная морщинка. — Вы знаете, кто я? — Белый рыцарь. — И вас не беспокоит? — Кто я, по-вашему, мистер Брейк? — Человек, которого я не угадал. Не совсем. — Это обоюдно: иногда вы притворяетесь колдуном. Или не притворяетесь. — Укололи. Брейк хлопает себя по карманам. Лениво откладывает зонт, озираясь. — На кушетке? — указывает. — На вашей чудесной кушетке для минеральных обëртываний с циркуляцией воды и паровым одеялом? А как же драгоценные клиенты, мистер Найтрей. — Всë, что происходит в кабинете, остаëтся в нëм, — Винсент чешет щëку. — Куплю новую, могу заодно оформить гидротерапию. Так что? — Вас не напрягает, что я с дороги? — Нет. — А вдруг ядовитый? — Ко мне не липнет. Шутка ли, правда — всё тонко и ненамеренно, оголëнно и грубо, походит на абсурдистскую драмеди. Год прошëл, почти два. Горло пересыхает. Выносите вердикт, думает Винсент, я сам себе и инквизитор, и еретик, волосок на макушке не дрогнет. Вы привлекательны, я привлекателен, что зря секунды терять. Потехи ради-то. — Тогда прошу, целиком ваш. Кроме глаз, конечно, они мне дороги. Разденете? — Мистер Брейк, — Винсент неспешно сокращает расстояние, стискивает выбившийся локон, наматывает. — Да? — Вы хотите меня? Так, как нормальные люди? — Сомневаюсь, что мы попадаем под эту категорию. — Вы знаете, о чëм я, — у Брейка розовеют непроколотые мочки, и Винсента мутит. — Об этой вашей нехорошей склонности. И моей. — А какая у вас? — Мне хотелось увидеть ваши слёзы. Вы красивы, когда плачете и валяетесь в городских парках. Брейк усмехается. Вблизи пахнет солью, морем и несоответствующей горьковатостью растений. Целует Винсента первый. Винсент сдаëт назад от внезапности, пошатываясь, но удерживается на ногах, и чëрная гроза с ворохом сомнений тут же коченеет и гаснет; в коридоре теряются шепотки собирающихся работниц. Они на корабле, на леднике или в космосе. Как славно было бы, рассуждает Винсент, возьми меня Зарксис Брейк на деловом перелëте, на высоте в пятнадцать тысяч метров. Живот незнакомо тянет. Кушетка с тупыми углами и подлокотниками, руки эти, скрип форточки от напора ветра. Багряный всполох у зрачков. Винсент укладывает Брейка на виниловый лежак (неудобно, но ему необходимо наблюдать изменение каждой мышцы на лице), тянется к пуговицам. — Рубашка... — Винсент останавливается. — Я сам. Погодите. Винсенту хочется сказать «вам необязательно вообще раздеваться», но Брейк немо отрицает «нет, это моя забава». От низа до груди вертикально серебрится тонкий шов, колдовская метка. — Спросите? — Not now, — Винсент упирается лбом в лоб. — Неприкаянный вы человек. Глаз, сердце, боги. — Вы будете в перчатках? Винсент замирает. — Они чистые. Если вы не против. Я... — Kinky. Продолжайте. Винсент проходится пальцами по члену Брейка через брюки, поглаживает. СПА-процедуры — занятие размеренное и седативное, а Брейк под бахвальством напряжëн точь-в-точь, как на раннем мытье волос. И опять колтуны, надо стричь. Благодушно разрешает Винсенту обходиться с ним, как пожелает, а в стеклянном глазном яблоке — молния в стакане, магическая зараза. Летняя духота сменяется на влажный холод, ветер гудит в ракитниках. Как бы стëкла не выбило. — Когда я был на юге, — спонтанно сообщает Брейк, пока Винсент разбирается с ремнëм, и приподнимается на локтях, — я вас видел, мистер Найтрей, хотя там оставались лишь я и занудное начальство. Неприятная ситуация, топорное насилие, куда лишь посылают. Вы обработали рану, приложили влажный платок и налили апельсиновый сок в стакан. Я лихорадился то на песке в разгар зимы, то на вашем диване, а вы напевали под нос, пока мыли посуду. — Вам показалось, конечно. Выезжаю исключительно по профессиональным нуждам или политическим интригам. Расслабьтесь, — Винсент скользит под резинку трусов, давит на эрогенную зону. — Я всë контролирую. То ли от фразы, то ли от медицински правильного попадания по точкам, однако Брейк обмякает, словно железо в кузнице, и открывает рот. В мишень, значит. Ливень катит по мостовым, захлëстывает в щели домов и под корни деревьев, проникает к ним. Теперь следует успокоить, разгладить малейшие неровности, воспользоваться гелем алоэ на водной основе — доступно, относительно безопасно, — растянуть; стандартная церемония. Войти, отвлекая лаской на внутреннюю сторону бедра и прохладой неснятых украшений, единым плавным движением. Брейк оценивает: — Умело вы. — Я давно хотел, — нависает Винсент. — Не как там, понимаете? Иначе. Вы умерли, как вы могли. Брейк хватает его за ворот туники, и это тоже вопрос или откровение. Он разгорячëн и сосредоточен одномоментно: пряди липнут, весь будто выкупанный в щелочи. У Винсента — обвинение, поистине детская обида, пережившая пространство и время; ребëнок и потерянный чëрный человек. В прошлом году ты закопал в саду мертвеца — дал ли он побеги? Будет ли нынче цвести? Что-то вроде. Сколько их было, гуляющих по мирам или снам и не имеющих и безымянных крестов? — С'est la vie. Оставил за собой последнее слово. — У меня голова гудела. — Не извинюсь. — Не стоит. Дышите. Брейк бормочет «сексуальный акт по высшему разряду, получается», а потом Винсент тыкается губами в место на обнажëнной шее, где бьëтся трогательная жилка, спускается ниже, толкаясь, и любые посторонние звуки обрываются. Они двигаются под природный грохот, хихиканье любопытных призраков за ширмой, приглушëнные стоны и вспышки памяти. Белые рыцари, Винсент знает, жили в бою. Воевали, истребляли и стреляли, внушали страх, бродили в отравленной Бездне и никогда не увольнялись. Можно схорониться, сбежать и притвориться, однако от зова не спастись. За что вы туда попали и когда? Интимность во взаимном понимании и постепенном узнавании без презрения: вижу тебя в себе, пропавшее и несбывшееся, гадкое и способное на возрождение. Прости. Спасибо. Грани в период войны истончаются, ведьмы пляшут, в зеркала смотреть запрещено, Шум навещает квартиру, когда та пустует, его бедный старший брат ничего не понимает, но старается смазать испорченный механизм, женщина с чëрными волосами выигрывает у него в чак-э-лак, к рыжим доверия нет, и Винсент думает: может, и тем в редчайшей вариации повезëт. Половина погибнет, другая не останется в совместном горе на костях. Кончают не одновременно, как в романах, но Брейк, подрагивая от спадающей судороги, тянется своей изящной ладонью к винсентовскому члену, и Винсент выплëскивается ему в кулак после пары касаний. Несëт, скручивает. Отлëживаются в клейкой теплоте и неудобстве размещения на неподходящей для непотребства мебели. — Ещё? — цивилизованно спрашивает Винсент. Реальность нисходит обратно. Брейк хохочет. — Молодость, наверное, вещь хорошая. — Не льстите себе, вы не настолько стары, с этим вашим кризисом среднего возраста. Возможно, я тоже немного жадничаю и много вас древнее. — Дурно я на вас влияю, мистер Найтрей. Дайте пять минут на восстановление. Брейка хватает на два дополнительных раза в течение неопределëнного времени, избавления от оставшихся предметов одежды и деликатных смен позиций, после которых он бурчит «вам бы в профессиональный спорт с подобной выдержкой, а не в управление» и откидывается на кушетку с видом осилившего недельный марафон. Смутно белеет на ней в темени, как снежная целина. Винсент склоняется над ним, окутанный поволокой зеленющей тоски. — У вас что-то на лице, — вдруг говорит Брейк. И смахивает подушечкой указательного влажное со скулы. Винсент замирает. — Привиделось? — Вероятно. Я, если не слышали, ведьма. — Знаю. Как из баллады Китса. Наведëте морок? Винсент осоловело дотрагивается до спутанной челки, очерчивая протез, садится и, зацепив из стопки махровых полотенец, делится одним с Брейком. Выискивает призраков, а те, гады, попрятались. — Быстро у вас волосы растут. — Год прошëл. Даже два. — И тем не менее. Я же вас просил не запускать. Брейк с треском потягивается и застëгивает рубашку нескрупулезно неточно. — Я обещал вам всё рассказать. Винсент дëргает ресницами, считает. Признается: — Я не рассчитывал, что вы согласитесь. А вы вот так… И отчего? Мне завтра работать. — Сбегаете? Bait and switch? — Нет. Да и всë равно найдёте, кажется. Нюх у вас какой, что ли. Брейк с подозрением щурится. — Подождите тут, — медленно повторяется Винсент. Забывает натянуть сапоги, босиком пробирается до выхода, звенит золотыми цепочками и браслетами. Вы же практически в неглиже, бросает Брейк вслед, сплетен не оберëтесь, если заметят. Мне-то побоку, а у вас хвалëная репутация для приёмов. Порядок, ответствует Винсент, и хуже писали. Возвращается с визитной карточкой с наскоро вписанным номером. Вкладывает в ладонь и задерживает онемелые пальцы. — В следующую субботу. Три часа дня, тут же. Подстригу вам кончики. Дождь прекращается.