(НЕ) Должен

Ричард подскочил на кровати, весь в холодном поту, и резко открыл глаза. Сон испарился мгновенно, оставив после себя лишь пустоту и частое, гулкое биение сердца где-то в горле. За окном стояла глубокая ночь, в доме — мертвая тишина, не было слышно даже отдаленных звуков лютни Рокэ. Значит, тот спит. Внутри Дика скребла ледяная пустота. Он с силой зажмурился, уткнувшись ладонями в глаза, и откинулся на подушки, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Было мерзко. В голову лезли обрывки кошмара: Рокэ на диване, его собственные руки на его коже, губы, пахнущие вином, жаркие стоны. И тут же — голоса: настойчивый шепот матери, холодные наставления Штанцлера о долге и мести. Всё сплелось в один удушающий клубок из голосов, запахов и чужих требований. Такой кошмарный хаос, что хотелось вскочить на лошадь и умчаться куда глаза глядят, лишь бы в голове наступила тишина. Но этого не случится. Он не может все бросить. Не может предать мать, забыть клятвы, отречься от обещаний. Не может, да его никто и не отпустит — слишком многое поставлено на кон. И слишком большая часть этой ноши лежит именно на его, Ричарда Окделла, плечах. Почти каждая их встреча с Штанцлером начиналась с любезного напоминания обо всех его обязательствах. И, конечно, старик ждал подробнейшего доклада о каждом вздохе, каждой мысли и каждом шаге Рокэ Алвы. С вымученным стоном Дик потер лицо и уставился в потолок. Был ли смысл представлять, как могло бы сложиться, если б отец и другие не подняли восстание? Дик рос бы в полной семье, не слушая бесконечные тирады матери о мести и «Вороне». Может, все было бы иначе. Лучше. А есть ли у него выбор сейчас? Может ли он сам решать, кому мстить, а кому — нет? Самостоятельно выбрать свой путь? От одной этой мысли стало муторно и тошно. Конечно, нет. На его плечах — невидимые воловьи упряжки, тянущие его туда, куда надо другим. Но что, если выбор все-таки есть? С этими мыслями Дик проворочался до самого рассвета, пока первые лучи не пробились в комнату сквозь щель в шторах. Лицо было испещрено следами бессонной ночи: синева под глазами, которые к тому же припухли от трения, волосы всклокочены, как шерсть дворового пса. Одним словом, он выглядел ужасно. Рокэ с утра умчался по своим делам, даже не потрудившись известить оруженосца — хотя тот должен был его сопровождать. К полудню Штанцлер ждал его в укромной таверне на окраине, за дальним столиком, с бокалом в руке. Дик, не снимая капюшона, молча опустился напротив, коротко кивнув. Он знал, что сейчас начнется. А что он мог рассказать? В последние дни он почти не видел Ворона. Тот был вечно где-то там, и поймать его в доме было невозможно. Это началось после той ночи. Наутро Рокэ вел себя как ни в чем не бывало — подначивал, язвил, тренировал, словно между ними ничего и не было. Может, ему не понравилось? Хотя Дик отчетливо помнил совсем другое выражение его лица, другие звуки… Или он просто решил, что Дик недостоин ни продолжения, ни разговора. — Как обстоят дела у Алвы? — тихий голос Штанцлера выдернул Дика из раздумий. — Ничего стоящего. Он занят делами, но я не в курсе, какими. Я в основном остаюсь в доме… — вздохнув, он принял от женщины бокал и уставился в темно-рубиновую жидкость. Пить не хотелось. — Это плохо. Мы ничего не знаем, а ты — единственный, кто так близко к нему. Ты должен… Дальше Ричард уже не слушал. Словно погрузившись под воду, он слышал лишь глухой, неразборчивый гул. Должен, должен, должен. В висках зазвенело острое, истеричное желание сбежать, спрятаться, зарыться в землю, заткнуть уши и послать к закатным тварям. Послать всех, кто твердит ему о долге и чести. Почему именно он? Почему это он должен слушать, делать, продолжать то, что начинал не он? — Да, я вас понял. Постараюсь все исправить и доложу, как только что-нибудь узнаю, — автоматически ответил Дик, когда понял, что мужчина замолк. Он не знал, о чем только что пообещал, просто сказал — лишь бы отстали. И снова отключился, приняв заинтересованное выражение лица, в то время как мысли блуждали где-то далеко. В дом он вернулся, не помня дороги. Прошел по коридору и рухнул на кровать в своих покоях. Все происходившее вокруг было как в густом тумане: слуги, Хуан, обстановка — все прошло незамеченным. Пройди сейчас мимо него сама королева Катарина, он бы и ее не заметил. Лишь когда голова утонула в прохладной подушке, стало чуть спокойнее, и на него разом навалилась усталость, которую он до этого не чувствовал. Ни есть, ни пить он не хотел — только лежать, уставившись в тень от вазы на стене, которая с каждой минутой казалась все живее, принимая форму кого-то, кто мог следить. Время текло. За окном становилось все тише, стихал и топот служак за дверью. Никого. Только тишина и нарастающий мрак его покоев. От этого чувство одиночества стало болезненнее, а телу — холоднее. Дик так и не переоделся, не умылся. Он просто лежал, не двигаясь, будто впав в ступор. И вдруг — тихий, чистый звук лютни, просочившийся сквозь дверь и достигший его ушей. Дик мгновенно вернулся в себя, вынырнув из долгого оцепенения. Рокэ вернулся и, должно быть, устроился с любимым вином, тихо напевая под перебор струн. Ричард неспешно пошел на звук, хотя прекрасно знал, откуда он доносится. Остановившись у двери в гостиную, он прислушался. Так и есть: красивые переливы инструмента, низкий, бархатный голос его эра, напевающий какую-то старую песню. Мелодия и слова будто вытесняли всю тяжесть, все голоса и его собственные терзания. Он не заметил, как прильнул лбом к прохладному дереву двери и закрыл глаза, полностью растворяясь в этом желанном, хрупком спокойствии. Дик мог только мечтать, чтобы так было всегда. Нет. Не мог. Он не может позволять себе мечтать. Особенно — мечтать о своем эре. О его взгляде, голосе, о теле, которое Дик мял, целовал, обнимал. И самое страшное — ему это безумно понравилось. Тот момент был самым ярким и… чистым за долгое время. Стоило взять себя в руки, выбить эти мысли плетью. Он не смеет повторять это. Не смеет прикасаться. Только не к Рокэ. Он продолжал слушать, пока дерево двери холодило его лоб, даря то же успокоение, что и песня по ту сторону. Ему страшно хотелось войти, сесть рядом, слушать дальше. Но Дик сделал прямо противоположное — развернулся и поплелся обратно в свои покои. Ему некому рассказать о своих мыслях. Ни матери, ни сестре, ни Штанцлеру, ни королеве… Никому. А Рокэ наверняка лишь рассмеется, назвав его слабым, глупым юнцом, как и всех «Людей Чести». Мечтательным, вспыльчивым и ничего не знающим. И будет прав. Сейчас Дик даже спорить не стал бы. В зеркале его отражение было чужим и отталкивающим. Волосы — соломенной копной, синяки под глазами казались еще больше, одежда — помятой и грязной. А сами глаза — пустые, мутные, как серая вода в придорожной луже. И в таком виде он сидел с Штанцлером? Видимо, тот даже не обратил внимания на его помятый вид и пустой взгляд. К Леворукому все. Когда через пару дней, Ричард все-таки принял ванну, смыл с себя пыль и надел чистую одежду, причесав волосы, он стал выглядеть человечнее. Хуан силком заставил его привести себя в порядок, но ни мешки под глазами, ни душевную смуту нельзя было смыть, как грязь. Пришлось натянуть на лицо подобие приветливого выражения, расправить плечи — изображать живого. Сегодня Рокэ брал его на бал, устроенный в честь чего-то, о чем Дик, снова пребывая в отрешенности, не услышал. Ехать не хотелось, но с другой стороны — это был шанс отвлечься. Хоть на миг. Яркий свет сотен свечей, нарядные толпы, музыканты и знать, танцующая и сплетничающая в углах. Все это должно было привлекать внимание, уводя в желанное забытье. А вот и Штанцлер, где-то в другом конце зала, одобрительно сверкнул глазами. Дик лишь отвернулся, одним махом осушив бокал. Он шел за эром по пятам, что-то коротко отвечая, кивая и бессмысленно скользя взглядом по чужим лицам. Перед глазами мелькали образы: Королева, Король, Рокэ, разноцветные платья, танцы, вино. Все смешалось в пестрое месиво, заухало в висках. Все мелькало, люди перед ним сменялись один за другим, бокал за бокалом, танец за танцем. Голова закружилась, и Дик не помнил, как выскочил из зала, пронесся мимо слуг и вывалился на балкон, жадно хватая ртом холодный ночной воздух. Он схватился за мраморные перила, сполз по ним на пол и прислонился спиной к холодному камню. Глаза сами закрывались, а в висках отчаянно стучало. — Юноша, что с тобой? — сквозь туманную боль он услышал голос эра, который вышел следом. — Ты выглядишь ужасно. Ты что-то съел? — Я ничего не ел, монсеньёр. Просто… — что ответить, Дик не придумал, решив оставить эра без четкого ответа. — Посмотрите на меня, живее. Нехотя он поднял взгляд, щурясь от боли. Лицо Рокэ выражало не привычную насмешку, а неподдельную озабоченность. И от этого на душе стало странно тепло, а губы сами расплылись в усталой, но искренней улыбке. — Чему ты радуешься? Выглядишь как мертвец… Когда ты в последний раз спал? — Рокэ присел перед ним на корточки, потрогав его лоб тыльной стороной ладони. Нет, лихорадки не было, но кожа была влажной и холодной. Он вздохнул. — Скажи мне. Когда ты последний раз нормально спал? — Я не знаю… Может… может тогда… когда, ну… — выговорить это было сложнее, чем мечтать о продолжении, и Дик отвел взгляд. — Я понял. Вставай, поедем домой. — За шиворот подняв оруженосца, Рокэ поволок его к выходу, коротко бросив кучеру распоряжение подавать карету, не утруждая себя прощаниями. — Но… мы ведь только пришли… — Юноша, мы пришли уже давно. Бал близится к концу, — как ведром ледяной воды окатил его Рокэ. Неужели тот не заметил, как пролетело время? На дворе была глубокая ночь. Все это начинало тревожить Алву сильнее, чем любые заговоры. Его оруженосец, еще недавно готовый на дуэли и авантюры, теперь походил на бледную, молчаливую тень. И даже не скажешь, что именно этот юнец несколько ночей назад оставил на теле маршала следы своих зубов и пальцев. — Я… — Дик потер лицо руками. Боль в висках нарастала, время текло сквозь пальцы, бессмысленное и неуловимое. — Проводите его в покои, умойте и ко мне, — отрезал Рокэ слугам, едва переступив порог дома. И спустя недолгое ожидание, его привели. Чистого и опрятного. — Монсеньёр, вы не должны были покидать бал из-за меня. Я мог уйти сам, — упрямо буркнул Дик, хотя в глубине души был бесконечно благодарен. Выход в свет, казавшийся спасением, обернулся пыткой. — Я не спрашивал твоего мнения. Иди сюда и сядь, — он указал на свою кровать. Неловко подобравшись на край, оруженосец получил в руки чашку с темной жидкостью, от которой несло горьковатым, травяным запахом. Взглянув на непреклонное лицо Рокэ, он понял, что спорить бесполезно. Горечь разлилась по горлу, и он с трудом проглотил все залпом, поморщившись. — Что это было? — Травы. Успокаивают. Вино тебе не поможет, — Алва убрал чашку и снял камзол, оставаясь в одной рубашке. В покоях было жарко от камина, уютно и безопасно. Гораздо лучше, чем в его собственных холодных стенах. — Итак, что с тобой? И не смей говорить, что ничего или устал. Ты ничем особо не занят. Так что же? — Он встал напротив, скрестив руки на груди. Черные волосы спали на лицо, а синие глаза видели насквозь. Дик замер, сжимая в руках край одеяла, желая отвернуться от этого пронзительного взгляда. — Эр Рокэ, я… я правда устал. В этом нет ничего особенного… — Врать ты не умеешь. Дети лгут того лучше. Это был приказ, Окделл. Соберись с мыслями и выкладывай. — Фигура маршала замершала по комнате. Он налил себе вина, отпил. И Дик слушал. Не так, как болтовню Штанцлера — пропуская мимо ушей, а впитывая каждый звук. От этого голоса становилось спокойно, даже когда он отчитывал. Дик прикрыл глаза, растворяясь в нем. Горечь трав начала делать свое дело, боль отступала, мысли прояснялись. — Ты витаешь в облаках! — Нет, эр Рокэ, я слышал каждое ваше слово, — наконец четко ответил он, твердо открыв глаза. Эр сел рядом, его взгляд скользнул по лицу юноши, подмечая проблеск жизни в серых глазах. Как он мог не заметить, во что превратился его оруженосец? Да, были дела, совещания, но такое упустить из виду… Пока его изучали, Дик, окончательно избавившись от головной боли, почувствовал накатившуюся волну настоящей, здоровой усталости. Веки тяжелели, неприятные мысли отступали. Но уходить не хотелось. Ему нравилось здесь, рядом с этим человеком, который сейчас смотрел на него с недовольной заботливостью. Вот бы снова почувствовать тепло его кожи под ладонями. И упоенный действием отвара, который расслабил не только тело, но и волю, Дик поддался импульсу. Он двинулся вперед, опершись руками по обе стороны от бедер Рокэ. — Что такое? На тебя так влияют не только вино, но и обычные травы? — усмехнулся мужчина, убирая бокал. Но удивленно замер, когда его мягко опрокинули на спину, а следом на его бедра легла русая голова. Руки обвили его ноги, как единственную опору в мире. — Ты умеешь удивлять. Ричард, тебе не кажется, что… — Пожалуйста… можно мне вот так полежать… хоть немного… прошу, — почти беззвучно выдохнул он, уткнувшись лицом в его бедра. Это была не просьба, а мольба. Признаться в том, что творилось у него в душе, он не мог. Слишком стыдно. — Ладно, — Ворон расслабился, чувствуя сквозь ткань тепло его дыхания. Рука сама потянулась к его волосам, мягко перебирая пряди. Пальцы — удивительно нежные для руки, привыкшей сжимать эфес шпаги, — медленно, почти задумчиво погрузились в светлые волосы. Дик замер, его собственное дыхание затаилось. Это простое поглаживание по голове ощущалось куда более интимно и обнаженно, чем все предыдущие ласки.— Но это не так удобно, как тебе кажется. Не обязательно меня так сжимать. - Тихо добавил Рокэ. Дик ослабил хватку и поднял на него взгляд. В его глазах мелькнула робкая надежда, которую он тут же попытался задавить. Нет, не может, не должен… — зазвучала в голове привычная мантра. — Да, Леворукий тебя побери! Что творится в твоей голове?! — Рокэ дернул его за воротник к себе, смотря прямо в глаза. Он видел эту борьбу на его лице, и это его бесило. — Отвечай. Это приказ. Дик навис над ним, ошеломленный этой внезапной вспышкой. Синие глаза впивались в него, не отрываясь, сильная рука не отпускала воротник. Бежать было некуда. Лгать — бессмысленно. Вот он, момент истины. Но слова не шли. Что, если его не поймут? Высмеют? Назовут слабаком? Может, он и правда слабый? — Говори. — Я не хочу… не хочу делать то, что мне говорят! — выкрикнул Дик, зажмурившись. Смотреть в глаза было невыносимо. — Я не должен, никому… не должен подчиняться, не должен мстить. Не должен! Я… можно мне просто побыть тут? — уже тише, почти с мольбой, добавил он. — Я хочу, чтобы эти голоса замолчали. Не шептали мне о чести, о мести и...обо всем. А тут, их не слышно. Рука на его воротнике разжалась и упала. Рокэ не ожидал такой исповеди. Он ждал юношеского нытья о несправедливости, а не этого надрыва. Говорил ли Дик о нем или о ком-то другом? Его глаза были плотно закрыты, и маршалу вдруг страстно захотелось заглянуть в них. — Открой глаза, Ричард. Теплая ладонь легла на его щеку, большой палец провел по скуле. Глаза медленно открылись. В них читались ожидание и страх. — О чем ты говоришь? Объясни. — Эр Рокэ… Я просто устал. Устал от того, что я должен. Должен служить, должен слушать, должен делать то, чего сам не хочу. Я не спал несколько дней, потому что их голоса не замолкали… — От прикосновения к щеке стало так тепло и безопасно, что Дик накрыл его руку своей, прижимаясь к ней. Бешеный стук сердца в груди начал утихать. — И вы… вы ничего не говорили, уходили. Я подумал, что вы сочли меня… плохим. Ну, вы поняли. — Плохим любовником? В этом тебя обвинить нельзя. Неопытным — да, но не более. А что ты думаешь сейчас? — Я думаю… не знаю… Я вас не понимаю, — Дика притянули ближе, заставив снова оказаться над ним. Руки Рокэ взяли его лицо, большие пальцы погладили уставшие веки. — Мне спокойно. Рядом… с вами. Хотя я не должен… — Разве ты только что не говорил, что устал от всех этих «должен»? Так почему бы тебе не делать то, что хочешь ты? Поверь, это куда лучше. Я сам знаю, — Рокэ усмехнулся, по-кошачьи прищурившись, продолжая гладить его скулы, подбородок. — Тогда тебе ничто не мешало вытворять со мной что угодно. Или это было вино? — Ну, не совсем, — покраснев, оруженосец не мог не потянуться к этим прикосновениям, чувствуя, как усталость покидает тело. Может, его эр был прав? Если тогда его ничто не остановило, что должно остановить сейчас? — Вы уверены, что… мне можно… — Мне нужно отдавать приказ, чтобы было яснее? Ты волен делать то, что хочешь. Особенно если я разрешаю. Вперед, — Алва притянул его лицо еще ближе, но не целуя, ожидая. Он не собирался брать инициативу на себя. Нужно было показать Ричарду, что он может выбрать. Сам. Без подсказок и науськиваний. Все еще колеблясь, разрываясь между долгом и желанием, Дик вглядывался в лицо под собой: эти черные волосы, пронзительные глаза, бедра, на которых он недавно искал утешения. Кто бы мог подумать, что устоять перед этой картиной так сложно. Обещания, данные другим, захотелось взять назад, забыть, как страшный сон. Ведь сейчас голосов не было, голова не болела, в комнате было тепло и не одиноко. И поэтому его губы сами нашли чужие. Ричард сделал свой выбор. Трезвый. Осознанный. Ответ не заставил себя ждать. Руки обвили его, не отпуская, но и не направляя. Снова вкус вина, но сейчас он лишь добавлял остроты. Рокэ отвечал ему с той же страстью, покусывая, прижимая. Голова пошла кругом, но на этот раз — от сладкого, обволакивающего чувства. Поцелуй был ленивым, медленным, они никуда не торопились. Вернее, Дик никуда не торопился. Он наслаждался каждым касанием, каждым движением его губ, каждым вздохом мужчины под ним. Он чувствовал, как тает в этом тепле. — Ты меня съесть решил? — с легкой хрипотцой прозвучал вопрос, когда они на миг оторвались друг от друга. — А можно? — Окделл, таких наклонностей от тебя не ожидал. Но я подумаю над твоей просьбой, — Рокэ усмехнулся, отстраняясь, но не отпуская его далеко. Юноша выглядел гораздо лучше: в глазах появился живой блеск, щеки и губы порозовели. Таким — настоящим, яростным, живым — он нравился маршалу куда больше, чем бледной тенью. Проведя пальцем по его губам, Дик продолжил, снова исследуя все места, которые запомнил с той ночи. Он уткнулся носом в шею, в основание горла, жадно вдыхая знакомый, сводящий с ума запах — смесь дорогих масел, вина и чего-то неуловимого, что было просто им. Не отказывая себе, он принялся оставлять новые метки на бледной коже, помечая ее как свою. Возможно, это никого не остановит, но мысль о том, что завтра под мундиром Рокэ будут скрываться эти багровые цветы, грела душу и разжигала огонь пониже живота. Поймав его взгляд, Дик сбросил с эра верхнюю одежду, оставив того в штанах. Медленно, почти с благоговением, провел ладонями по его груди, чувствуя под пальцами упругие мышцы и шрамы, затем спустился к плоскому животу. В ответ раздался тихий, протяжный стон. Рокэ выгнулся навстречу его прикосновениям, а когда горячий рот накрыл его сосок, его пальцы впились в русые волосы Дика, прижимая его к себе, не позволяя оторваться. Язык скользнул по затвердевшему бугорку, лаская и пощипывая, а пальцы тем временем занялись другим, выписывая на нежной коже такие же круги, доводя до исступления. Рокэ глухо застонал, запрокинув голову на подушки. Его бедра непроизвольно дернулись вверх, ища трения, а пальцы, все еще вплетенные в волосы Дика, то сжимались, то ослабляли хватку, выдавая нарастающее, животное возбуждение. Но сильные, настойчивые руки не останавливались. Они двигались по его телу с гипнотической медлительностью, словно заново нанося на карту каждую мышцу, каждый шрам. Они пощипывали соски, заставляя их наливаться еще больше, поглаживали напряженный живот, поднимались к изогнутым рукам, цеплявшимся за простыни, и снова спускались вниз. Это был полный, тотальный захват. Дик разминал его плоть с почти хирургической точностью, а язык следовал за пальцами, оставляя влажный, горячий след. Он остановился на животе, впился губами в пупок, прикусил нежную кожу ниже. В его голове царила лишь одна, пламенеющая мысль, одно желание — взять это тело. Полностью. Без остатка. Пометить каждый сантиметр как свой. И он делал это с фанатичной самоотдачей, ловя каждый стон, каждый изгиб спины ему навстречу. Добравшись до края штанов, Дик внезапно перевернул мужчину на живот. Рокэ ахнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Спина, украшенная причудливой картой старых шрамoв, будто создана для того, чтобы ее целовали. И Дик принялся за работу с благоговейным трепетом. Губы, горячие и влажные, исследовали каждый рубец, каждый изгиб позвоночника, каждую напряженную мышцу. Алва бессильно опустил голову на подушки, сдавленно застонав. Он выгнул спину, подставляясь под настойчивые ладони, блуждающие по его телу. Он и не вспомнит, когда его так яростно, так исступленно любили — губами, руками, всем существом, поглощая с головы до пят. Это было пьянящее ощущение. Добравшись до штанов, Дик одним решительным движением стянул их вниз. Маршал молча приподнял бедра, помогая. И тогда ягодицы и ноги получили свою порцию внимания. Дик схватился за упругие округлости, сжимая их в ладонях, раздвигая, любуясь. Завораживающее зрелище. Так правильно, так естественно — ощущать эту плоть в своих руках, будто так и должно было быть. Все для него. Каждая частица Рокэ принадлежала ему в этот миг. Наклонившись, он укусил одну из половинок, и тело под ним дернулось, вырвав удивленный, сдавленный стон. Лица маршала не было видно, но в этом и не было нужды — его тело говорило само за себя: он сам приподнимался, раскрываясь, жаждуя большего. Рассматривая сжатый, темный вход, Дик провел по нему подушечками пальцев, заставив все тело Рокэ содрогнуться. Затем он развел ягодицы сильнее, наклонился и толкнул язык внутрь. — Ричард! Ты…! — Рокэ вздрогнул и попытался обернуться, возмущенный этим наглым, пошлым и неожиданным вторжением. Ханжей он не был никогда, и опыт в любовных утехах имел более чем приличный. Но уже второй раз этот юнец выбивал его из седла абсолютно дикими, непредсказуемыми действиями. Однако, несмотря на молчаливый протест и тень неловкости, Дик даже не шелохнулся. Он толкнул язык глубже, лаская горячие, бархатистые стенки, продолжая мять и массировать ягодицы. По его подбородку стекала слюна, пачкая кожу под ним, добавляя элементу животной, неприкрытой чувственности. Вскоре к языку присоединились пальцы. Сначала один, скользнувший внутрь почти без сопротивления, затем — второй. Теперь дырочку заполняло полностью — и пальцы, и язык, который никуда не делся. Ловко, будто помня дорогу, пальцы нашли свою цель — ту самую точку, что превращала Первого Маршала Талига в беспомощную, стонущую массу нервов. И принялись за работу — давить, ласкать, массировать, давая лишь секундные передышки, чтобы снова приняться с удвоенной силой. Рокэ вцепился в одеяло, поднял голову и запрокинул ее, глаза его были широко распахнуты, но не видели ничего. Тело пронзил разряд наслаждения, чистый и острый, как удар молнии. Из его горла вырвался громкий стон, пальцы ног судорожно поджались. Дик не останавливался, не давая опомниться, доводя его до самого края, до полного беспамятства. И это было именно так — в голове не осталось ни единой здравой мысли, да они и не были нужны. Тело накрывали новые и новые волны удовольствия. Сильная рука оруженосца уверенно удерживала его на месте, не позволяя уйти, хотя Рокэ непроизвольно пытался извиваться — то пытаясь увернуться от невыносимого наслаждения, то, наоборот, глубже насаживаясь на него, в бессознательном поиске еще большей стимуляции. Он был полностью во власти Дика. Его тело, его дыхание, его стоны — все принадлежало юноше. И в этом тотальном подчинении, в этой потере контроля сквозь волны удовольствия пробивалось нечто новое, щемящее и тревожное — осознание того, что этот наивный юнец, его оруженосец, добился того, чего не добивался никто и никогда. Он не просто взял его тело. — Вам приятно? — тихо выдохнул Дик прямо в ухо, всем своим телом накрывая содрогающегося Рокэ, уткнувшись носом в его влажные от пота виски. — Эр Рокэ… Ответом был лишь прерывистый, захлебывающийся стон. Маршал, казалось, ничего не слышал, полностью поглощенный ощущениями, которые вызывали в нем безжалостные, точные движения пальцев оруженосца. — Хватит… я больше не могу, — наконец вымученно прошептал он, с трудом повернув к нему разгоряченное лицо и притянув его для влажного, жадного поцелуя. Его таз дернулся навстречу, потеревшись о напряженную плоть Дика сквозь ткань штанов. Да, он почувствовал это возбуждение. Сквозь слипшиеся от пота ресницы Рокэ туманно, почти невидяще посмотрел на него. — Вставь. Я хочу большего. — Э-э… да. Хорошо, — поперхнулся Дик, покраснев, но послушно убрав пальцы. Ему безумно нравилась эта игра, это доведение непокорного маршала до состояния, когда с губ стекает слюна, глаза закатываются, а он сам хватает ртом воздух, задыхаясь от ласк. Это пьянящее осознание того, что именно он, простой оруженосец, способен довести до такого края самого Рокэ Алву, придавало ему уверенности. Что там было про месть? Он уже забыл. Такая своеобразная месть была ему куда по душе. Плавным, но уверенным движением он вошел в него, не встретив ни малейшего сопротивления. Бедра Рокэ сами приподнялись навстречу, жадно принимая долгожданное наполнение. Алва ощутил на себе весь вес крепкого молодого тела, которое не только входило в него, но и обволакивало руками, словно коконом. Он выгнул спину еще сильнее, подставляясь, принимая все, что давал Ричард. Пусть спина потом будет болеть — сейчас это не имело значения. Толчки были плавными, почти робкими, но телу маршала этого было катастрофически мало. Оно требовало большего — интенсивного, грубого. — Быстрее. Хватит медлить, — сквозь стиснутые зуба и прерывистое дыхание бросил Рокэ, сам начав двигаться навстречу, и из его груди вырвался низкий, хриплый стон. — Хорошо… Хорошо, как скажете, — послушно задвигал бедрами активнее Дик, получая в ответ одобрительный, сдавленный вздох. Звук кожи о кожу стал громче, ритмичнее. Его ладонь сжала упругую ягодицу до белого пятна, которое тут же сменилось алым, отводя ее в сторону, чтобы лучше видеть. Дик не мог оторвать глаз от того места, где его плоть раздвигала горячее, блестящее от масел и их общей смазки мышечное кольцо, то пропадая внутри, то появляясь вновь. Сделав глубокий вдох, он толкнулся с новой силой, задавая еще более быстрый, неистовый ритм, подобно зверю, окончательно почуявшему добычу. — Вы такой… красивый… и мягкий, — в беспамятстве шептал Дик, чувствуя, как его сжимают изнутри с почти невыносимой силой. Рокэ лишь глубже уткнулся лицом в простыни, не в силах вымолвить ни слова, способный только на прерывистые, хриплые стоны, каждый раз, когда Дик проходил особенно глубоко, задевая самое нутро. Его пальцы впились в складки одеяла, костяшки побелели. Он был полностью поглощен, разобран, захвачен этим юнцом, который внезапно обрел над ним такую власть. И самое пугающее — ему это нравилось. Нравилось до потери пульса. Тела их покрыла тонкая, блестящая пленка пота — то ли от жара камина, то ли от внутреннего пламени, пожиравшего их изнутри. Дику безумно хотелось прижиматься к желанному телу еще сильнее, растянуть этот миг до самого утра, до полного изнеможения, пока они не рухнут без сил. Эта всепоглощающая теплота так сладко обволакивала его плоть, что он был на грани, едва сдерживаясь, чтобы не излиться прямо сейчас. Сунув руку под тело Рокэ, он обхватил его возбуждение, начав ритмично поглаживать в такт своим неистовым, но все еще сдерживаемым толчкам. И тогда его взгляд упал на шею — ту самую, изящную и сильную, обрамленную растрепанными черными локонами. Она манила, как ничто иное. И в следующий миг на ней сомкнулись не губы, а зубы. Не укус зверя, но твердый, властный, помечающий. Рокэ резко распахнул глаза, и это стало последней каплей. Словно прорвало плотину. С яркими пятнами перед глазами и громким, сдавленным всхлипом, он излился ему в руку, всем телом содрогнувшись в немом крике. — Простите… — с хриплым выдохом, с чувством колоссального облегчения и какой-то щемящей нежности прошептал Дик, безвольно рухнув сверху, окончательно придавив маршала своим весом. — Тяжелый… кабанчик, — уже после того, как отдышался, проворчал Рокэ. Он перевернулся, с трудом выкатившись из-под юноши, и подвинулся к изголовью, устраиваясь поудобнее на шелковых подушках. Ричард, словно притянутый невидимой нитью, последовал за ним, улегшись сверху и устроив свою голову на его животе, обняв за талию. Это было именно то, чего он жаждал — тепло, тишина, покой. — В кого ты такой… вырос, Кабан..— с тихим, хриплым смешком проговорил маршал, его пальцы снова бессознательно вплелись в светлые волосы, лениво перебирая пряди, поглаживая кожу головы, почесывая за ухом. Эта непривычная нежность, казалось, нравилась и ему самому. — Мгм, — блаженно промычал Дик, довольно ухмыляясь и закрывая глаза, но через мгновение резко поднял голову, распахнув их. — Стойте, вы меня… кабаном назвали? — Да, юноша, именно так. И, в целом, не ошибся. — пальцы снова прошлись по его вискам, за ухом, и Алва почти физически ощутил, как все тело оруженосца отзывается на эти прикосновения тихим, довольным трепетом. Почти слышалось мурлыканье. — Как хотите, — с покорностью согласился он, хотя в душе был готов согласиться на что угодно, лишь бы каждый его день и каждая ночь могли заканчиваться вот так. Он снова опустил голову на теплый, упругий живот, чувствуя под щекой каждый вздох, каждое движение мышц. Голоса в голове исчезли. Будто их вымели прочь одним мощным взмахом. Нет, Ричард Окделл ничего не должен. Уж точно не должен отказываться от этого. А всех остальных… всех остальных он как-нибудь пошлет к Леворукому. Вежливо, но твердо.