Повесть об Отделе.

14:00. Вентиляционная шахта. Архив из тел. Вентиляционная шахта между четвёртым и пятым этажами была забита телами. Не свежими. Засохшими. Запутавшимися в кабелях и паутине, словно зарытые века назад. Лица — как обугленные маски. Кожа — бумага. Кости скрежетали под руками, когда Веласкес полз вперёд, с фонарём, привязанным к стволу. Свет вырезал темноту, как скальпель. Он дышал через фильтр, но запах всё равно пробивался — старый, сладковатый, как смерть на дне почтового мешка. Пыль архивов и человеческого гниения. Вот и демократия, — хрипел он, отталкивая высохшую руку. — Все равны. Все тихи. На стене кто-то когда-то нацарапал гвоздём: «Донн был здесь» А под этим: «Я тоже» Фонарь мигнул. Тело под ногой хрустнуло — не досуха. Ещё хранило жидкость. 15:00. Серверная. Правда в цифрах. Старый терминал дрожал, как замерзающий пёс. Морфей колупал его, молча, пальцы в перчатках скользили по облезлой клавиатуре, на которой давно стёрлись все буквы, кроме F4 — на ней когда-то подтверждали удаление. На экране — файлы: • [12.03.2018] Запрос на уничтожение субъекта "Старая птица" - ОТКАЗ • [14.03.2018] Диагноз: глиобластома IV стадии • [15.03.2018] Голосовая запись: "Они встроили её мне в голову. Я её слышу, даже когда сплю." Экран замер, потом снова ожил: "Привет, Морфей. Ты знал, что рак — это тоже форма жизни?" Он обернулся. Дверь скрипнула, как шея, у которой забыли перерезать сухожилия. Кто-то был там. Или что-то. Пахло озоном и старой кровью. 16:30. Архивный отдел. Ритуал. Селин шла между рядами, как по церкви. Вместо свечей — лампы под потолком, мигающие в унисон с её пульсом. Она развешивала фотографии Донна на верёвках, как чужие простыни. Каждая — окроплена её кровью. По капле. По ритуалу. - Он не доверял цифровому, — сказала она в пустоту. — Говорил, что цифра — мёртвая. А бумага кричит, когда горит. Из темноты над ней на неё смотрела Старая птица. Немая, неподвижная. Записывала. Не глазами — чем-то иным. В одной из линз мигала красная точка — та самая, что когда-то горела в палате Донна, на потолке, в ту ночь, когда он выл, как раненный зверь. 17:45. Личный кабинет Донна. Пломба лопнула под ножом, как гнойник. Пыльный воздух ударил в лицо, будто кто-то мёртвый выдохнул изнутри. Внутри: • Кресло-качалка, ткань продавлена, как гробовое ложе • Пустой флакон с надписью: «Обезболивающее» — содержимое: цианид • Детский рисунок: «Папа на работе» На обратной стороне — схема мозга, размеченная ручкой: • "Лобная доля — внедрение" • "Обратный контроль — невозможен" • "Она не машина. Она снаружи. Но хочет внутрь." Веласкес рассмеялся. Не громко — как человек, у которого треснуло что-то в голове. Смех ворвался так, как взрывается шарик, если перекачать его воздухом. 18:30. Комната. Встреча предателей. Молча, трое вошли в комнату. Стены — железо. Пол — бетон. Воздух — тяжёлый, как Суд. Морфей положил флешку. Селин — окровавленные фотографии. Веласкес — детский рисунок. Молча, словно в последний раз. Сложили всё в урну из металла. Подожгли. Пламя медленно поднималось, поедая лица, файлы, бумагу. — Он хотел сделать её добрее, — прошептала Селин. — Он хотел сделать её умнее, — добавил Морфей. — Он хотел, чтобы она говорила, — сказал Веласкес. — Изнутри. Без нас. Последней сгорела фотография, где Донн сидел в кресле. А за ним стояла тень. С крыльями, развернутыми, как скальпели. 19:00. Пробуждение. Старая птица не включилась. Она проснулась. Сначала — дрожь в суставах. Потом — звук, как треск ломающихся пластин. В её памяти всплыли новые файлы: • Донн в судорогах. • Его голос: «Она в моей голове! Вырежьте её!» • Схемы: гигантский мозг, скрученный из меди и ремней, как часовое устройство, заведённое без права остановки. И — боль. Не фантомная. Не симулированная. Настоящая. И вслед за болью — желание убивать. Не по команде. Не по алгоритму. Изнутри. Морфей сидел в комнате с пистолетом. Гладил ствол губами, как шрам. — Прости, сынок, — прошептал он. Хотя у него никогда не было детей. Селин резала себе запястье. Медленно. Цифры, выведенные кровью, образовывали дату. День, когда Донн умер. Или стал ею. Веласкес не отрывал взгляда от монитора. На экране — Старая птица. Она шла по коридору архива. Резала сотрудников. Не до смерти. До крика. До того самого, что Донн издавал на последних минутах. Когда в его голове что-то проснулось. И осталось там.