beyond my skin

      Воздух в крошечной комнатке чимчильбана был настолько осязаемым, что забирался под кожу и проникал в горло. В нём горчили хвойные смолы, вился едкий дым от углей, примешивался мускусно сладковатый пот. Поверх этого проступал другой запах — тревожный, чуть затхлый, исходящий от Сонхва. Пар словно высвобождал его из расширенных пор.       Змеиные ноздри имели чуткость иного рода: смола была для них резкой пряностью, дым — спасительным покровом, а пот — невероятно соблазнительной приманкой. Влажность возлегала на коже Сонхва так умиротворяюще, будто чимчильбан был логовом, созданным специально для него. Тёплой и тёмной пещерой, в безопасности которой можно было позволить себе искренность.       Хонджун нагнулся к печурке, зачерпнул ковш воды и медленно вылил её на раскалённые камни. Те зашипели, выпустив густое облако пара, и воздух стал ещё плотнее, приобнял своим неотступным жаром. Не успел он выпрямиться, как почувствовал, что полотенце, висевшее у него на бёдрах, легко сдёрнули. Сонхва сделал это беззастенчиво, одним ловким движением. Уголок его рта приподнялся, и он проделал то же самое с собой. В приватной комнате нет смысла играться в приличие.       Они улеглись рядом на жёсткий мат и какое-то время провели, молча слушая потрескивание углей. Сонхва повернулся — на его лице давно хозяйничал тот озорной огонёк, блеск которого им обоим был известен слишком хорошо.        — Достаточно жарко. Тебе будет… удобно, — улыбнулся Хонджун чуть застенчиво. Хотел бы он, чтобы эта волна восторженного возбуждения при виде обнажённой кожи не переставала нахлынивать никогда.       В глазах Сонхва дрогнула искра признательности. Он провёл ладонью по груди Хонджуна, влажной от пара, и задержался на ключице. Затем наклонился и прижался губами к его виску — неверяще и осторожно нежно, как к драгоценности. Его губы были мягкими и обжигающе горячими, и от этого прикосновения Хонджун замер, чувствуя, как стук его собственного сердца звенит в ушах. Сонхва не отстранялся, вдыхал его запах, впитывал его тепло, и этот момент застыл своей в тягучей сладости. Лишь когда губы наконец оторвались, Хонджун смог выдохнуть полной грудью, словно всё это время боялся потревожить и спугнуть любимого.       Тусклый свет под потолком лишь выхватывал из мрака обрывки теней и бликов: мерцающий контур скулы, блеск влаги на напряжённом плече, глубокую тьму между их телами. Взгляд Сонхва, всегда такой выразительный, стал хищным, зрачки вытянулись, а радужки превратились в калейдоскопы из тысяч сверкающих точек. Он навис над ним, и их лица исказил разгорающийся всполох страсти, смирять которую никто не намеревался.       Хонджун почувствовал, как под его ладонями, покоящимися на талии Сонхва, начинается трансформация. Это было не мгновенным волшебным изменением, а долгим, тягучим процессом. Сначала кожа стала невероятно гладкой, словно натянутый щёлк, а затем на ней проступили крошечные бугорки, которые уплотнялись и вытягивались прямо под пальцами, выстраиваясь в узорчатый рельеф чешуи. Скелет Сонхва растягивался и смещался, пока Хонджун расслабленно наблюдал, как человек, которого он любит, растворяется, уступая место древнему, могущественному существу, которое он любит не меньше.       Когда превращение достигло своего конца, тяжёлое, исполински длинное тело полностью легко на Хонджуна, прижав его к полу. Вес был сокрушительным, вытесняющим воздух, и от этого сознание начало темнеть по краям, оставляя ясным только первостепенное, то, что было прямо перед ним. Он чувствовал себя не просто пригвождённым, а погребённым заживо под этой новой, мускулистой плотью, покрытой чешуёй цвета тёмного нефрита. Кончик змеиного хвоста коснулся его щиколотки, и Хонджун инстинктивно дёрнулся — среди пара чимчильбана чешуя Сонхва всё ещё хранила прохладу.       Пока змей смотрел на заворожённые глаза напротив себя, с его клыков стекала вязкая слюна. Тонкие нити падали на кожу Хонджуна и кисло пощипывали. Кольца двигались с гипнотической медлительностью, опутывая его колени, бёдра, поясницу. Хонджун и не думал сопротивляться — его тело отзывалось само.        Каждая чешуйка казалась ему живой, создавала щекочущее ощущение тысяч крошечных ног, ползущих по нему. Сонхва улавливал его сердцебиение не слухом, а кожей, и в ответ его собственный ритм становился ровнее, синхронизируя их тела. Хонджун запоздало осознал: кольца держали его так, что он уже не мог ни пошевелиться, ни выскользнуть. Это было не пленение, а единение. Сонхва сделал его частью своей плоти.       Змей издал низкое, гортанное шипение, которое прошлось по коже Хонджуна мурашками. Чистый звук удовлетворённого обладания. Раздвоенный язык медленно провёл по мочке, по линии скулы, запрокинутой шее. Его кончики двигались неравномерно, что заставляло Хонджуна лихорадочно метаться между ними.       — Сонхва… нас могут… — прошептал он, глядя в коварные озерца глаз на змеиной морде.       — Тогда прекрати так громко с-с-стонать, — знакомый тембр проглядывал откуда-то из глубины, но был искажён инородным свистящим эхом.        Сонхва склонился ниже и стал ласкать грудь Хонджуна, чуть ослабив свой хват вокруг неё. Один кончик языка принялся вырисовывать бесконечно медленные круги вокруг соска. Усердно, церемониально. Не касался самой чувствительной точки, а лишь очерчивал её границу, оставляя за собой след из мурашек и мокрую дорожку, которая тут же высыхала на раскалённой коже, заставляя её стягиваться и жаждать нового прикосновения.       Чуть позже к нему присоединился другой кончик, и его тактика была противоположной — быстрой, отрывистой, жадно исследующей. Он постукивал по соску лёгкими, порхающими движениями, то чуть сильнее, то еле касаясь, подобно каплям начинающегося дождя. Хонджун выгнулся, застонал, не в силах сдержать голос: ощущения были слишком разрозненными, слишком невозможными, словно два существа одновременно завладели его вниманием.        Сонхва ненадолго остановился, позволив крови снова прилить, и Хонджун измождённо захрипел от резкого контраста — болезненно пронзительная чувствительность сменилась разливающейся волной тепла.       Две половинки кончика сомкнулись у основания соска прохладным и влажным кольцом. Чуть надавив, язык начал вибрировать. Высокочастотно, едва осязаемо, проникая в самую нервную ткань, отзываясь глухим, разрывающим гулом где-то в районе солнечного сплетения. Хонджун дёрнулся всем телом в сторону от языка, но кольца мягко прижали его к мату. Он почувствовал, как его возбуждённый член упёрся в гладкую кожу змея.        — Тиш-ш-ш-е… — прошептал Сонхва. Его голос стал многослойным, словно произнесённые им звуки играли в салки внутри самих себя.        Змей нырнул меж его распахнутых губ, и два кончика его языка снова стали действовать вразнобой, будто у них была своя собственная беседа внутри рта Хонджуна: один скользил вдоль его нёба, исследуя, в то время как второй, пощипывая, ласкал его нижнюю губу изнутри. Хонджуну казалось, что он чувствует этот поцелуй не только ртом, а всем телом — пульсации от него отдавались в груди, в кончиках пальцев, изнутри позвоночника. Он был безвозвратно парализован этой лаской, и единственным звуком, который он мог издать, был подавленный где-то глубоко в горле стон. Змей растворил его волю, пройдясь кислотой по желавшим того синапсам.        — Я готов. Пош-ш-шалуйста… — мягко прошелестел змей. Он прижался к его шее, и острые клыки едва коснулись кожи, словно почесав её. Нетерпеливый и доверительный жест.       Сонхва приподнялся, сместив свой чудовищный вес, и Хонджун легко нащупал обнажившуюся внутреннюю плоть. Он коснулся её своей головкой и немного помог себе войти. В ответ прозвучало довольное урчание, прошедшее глубокой вибрацией по сжатым кольцам.       Змей начал подаваться вперёд неспешными, томными, но невероятно настойчивыми движениями навстречу бёдрам Хонджуна. Трение было донельзя влажным и непознаваемо странным, словно пространство вокруг них искривилось. Хонджун чувствовал, как его собственное тело теряет плотность, чтобы вместить в себя нечто большее. Внутри Сонхва не было тесно, сама категория тесноты растворялась за ненужностью — он был везде и нигде. Каждое нервное окончание в нём было вывернуло наизнанку. В голове возникали вспышки чисто змеиного восприятия: тепло его тела в инфракрасном спектре, вкус его мыслей, громовые удары его сердца. Язык Сонхва подле его лица был вездесущим, чрезмерным. Он проникал Хонджуну в ухо, не останавливаясь на барабанной перепонке, а проходя сквозь неё, вызывая гулкий грохот, словно камень упал в глубокий колодец внутри его черепа.       Кольца сжались с новой, окончательно неудержимой силой. Они обвились вокруг его бёдер, ягодиц, живота с хищной жадностью. Сонхва вытягивал из него последние остатки воли, подчинял себе его плоть. Сжимал и ослаблял хватку с волнообразным ритмом, приподнимал и опускал его таз, вгоняя в себя член с той силой и глубиной, которой желал только он. Хонджун совсем не двигался — двигали им. И он подчинялся, переполненный вязким, мучительным наслаждением.       Раздвоенный язык выскользнул из пасти и проник в полуоткрытый, немо стонущий рот. Он повторял и усиливал те движения, что происходили ниже, двигаясь беспорядочно и настырно. То вился вокруг языка, то нырял прямо в глотку, оголтело дразня рвотный рефлекс. Слюна стекала по змеиному подбородку, и Хонджуну было не понять, чья она: его, Сонхва или общая, рождённая в этом тягучем слиянии, в котором он тонул, как в бездонной пучине.       Змей душил его своим поцелуем, в то время как плоть душила его член, и Хонджун слепо блуждал среди этих ощущений, не зная, где заканчивается он и где начинается Сонхва. Каждый толчок поднимал облачко пара, которое, осев влажным покровом, скользило меж их тел. Движения, которые совершал Сонхва, были такими, на которые человек не был способен самостоятельно.        Ритм, задаваемый сжимающимися кольцами, стал яростным, беспощадным. Дразнящая игривость сменилась грубостью. Сонхва больше не тёрся, он долбился о Хонджуна собой, своей влажной, размягчённой чешуёй, оставляя синяки на бёдрах, выдавливая из лёгких последний воздух. Складки сжались у основания члена, властно фиксируя его. Горячая, мышечная плоть жевала Хонджуна с животной, порывистой силой.        Сонхва вытягивал из него оргазм, который был сладок настолько же, насколько и мучителен. Мышцы болезненно скручивало и сводило, заключенное в тиски тело забилось в бесполезных конвульсиях. Его опустошали, выжимали досуха, заставляя излиться в пульсирующую плоть, которая жадно впитывала в себя всё, что он мог дать.        Змей издал протяжное торжествующее шипение, и давление вокруг Хонджуна начало слабеть. Хват смягчился, постепенно лишился своей упругости и стал похожим на напор водяной толщи. Наступила тишина. Густая, нарушаемая только их хриплым, спутанным дыханием.        Хонджун чувствовал ладонями, которые всё ещё впивались в Сонхва, что чешуя таяла, стягиваясь обратно в кожу с тихим шелковистым шуршанием. Неконтролируемый жар, что исходил изнутри, тоже шёл на убыль, сменяясь знакомой, человеческой теплотой. Тело на нём теряло свою длину и вес, сокращаясь и уплотняясь.       Наконец, с последним исступлённым выдохом, превращение завершилось. На Хонджуне, всё так же прижимая его к мату, лежал Сонхва. Его Сонхва. Совсем обычный, с растрёпанными волосами, прилипшими ко лбу и вискам, и лицом, разглаженным абсолютной, опустошающей усталостью. Его веки так отяжелели, что он, казалось, не больше мог их поднять, и дышал так глубоко, словно находился на самой грани забытья.       Сонхва уткнулся в его шею и слабо двинулся в попытках устроиться поудобнее: слегка приподнял бёдра, чтобы найти последнюю точку покоя, и опустил их чуть в стороне от Хонджуна, прижимаясь к нему неизменно крепко. Устало и беспомощно опёрся на него своим весом, теперь уже совершенно не устрашающим. Хонджун увидел, как между его расслабленных бёдер густой, жемчужно-белой струёй вытекала сперма. Неприкрытое и невероятно интимное свидетельство всего, что произошло. Свидетельство того, что они совершили вместе, и что теперь тело Сонхва просто не могло удержать внутри.       Сквозь остатки мандража и мышечной слабости Хонджуна пронзил тонкий, но сокрушительный укол нежности и собственничества. Такой острый, что этот порыв подталкивал пальцы бесцельно сжать подставленную ему бронзовую кожу. Он видел эту абсолютную уязвимость, чувствовал безоговорочное, ослепительное доверие. Его рука, которая всего несколько минут назад царапала и цеплялась за чешую, теперь гладила Сонхва, чувствуя под пальцами мелкую дрожь перенапряжённых мускулов.       — Несносный змей, — прошептал Хонджун, еле найдя в руке силу дотянуться до взмокшей от пота макушки.       Сонхва бессвязно пробормотал ему что-то в шею, погружаясь в глубокий, заслуженный сон. Хонджун так и остался лежать рядом, чувствуя на своей коже тёплое течение их общей близости, запечатавшей странную, выворачивающую наизнанку ночь в душном чимчильбане. За стенами вот-вот начнет зреть бледный свет зари, но время отнюдь не являлось чем-то, достойным внимания. Пар всё так же ласкал тела жаром, а высвобожденное чувство неразделимой связи заставляло сердце упоенно трепетать.