Слабая

Время тянется густой патокой, прилипая к охладевшей от страха коже. Одри задыхается и бежит, не сбавляя скорости, босыми ногами по острым камням и сухим веткам, морщась от боли в созвучии с хрустом под ступнями. Отец не отстает. Стоит ей обернуться и проверить, как залитый кровью отцовский взгляд вышибает землю из-под ног, и она падает на спину, бросая в гром кошмара болезненный стон. Отец нависает безразличной скалой над ослабшим телом дочери. Тебе не убежать. Прими свою судьбу, трусливая дрянь. Преклони колени перед тьмой. Одри срывается на вопль, бьет руками и ногами, отгоняя видение. Беззвучие ночи прорезает истошный, как ей кажется, крик. Она рвет глотку во сне, но наяву лишь загнанно мычит, путаясь в мокром от пота одеяле. Тишина собственной спальни сдавливает виски. Одри никак не может восстановить дыхание и затравлено ловит ртом стылый воздух. Тело наливается свинцом, и ее придавливает бетонной плитой, вжимая в мягкий матрас. Воздух сыплется из легких словно песок сквозь тонкие пальцы. Одри борется с собственным организмом, который изо всех сил горланит о своей скорой смерти. Нужно дышать, вдох-выдох... Это не по-настоящему, ты не умираешь, всё в порядке... В голове вспыхивают отголоски рабочих будней в «Гудламе», когда ей каждый день приходилось видеть панические атаки пациентов, их приступы шизофрении, припадки и обострения тревоги. Она вспоминает, как просила каждого из них медленно дышать и разглядывать кабинет, как предлагала стакан воды и ободряюще держала за плечо, всматриваясь в искаженные страхом лица. Эти воспоминания не помогают. Душа мечется внутри, царапает внутренние органы, ломает ребра. К глазам подступают слезы, и Одри не может понять — это от страха за свою жизнь или стыда от происходящего. Неужели она умрет так, настолько глупой смертью? Умрет от удушья собственным страхом, с которым не смогла совладать? Нет-нет-нет... Вдох. Ей жарко. Выдох. Ей холодно. Одри закрывает глаза, смаргивая слезы, которые ломанными линиями скатываются с щек, и вновь пытается набрать в грудь воздух. Она представляет свою маму. В нос закрадывается родной молочный запах. Мамины волосы всегда так вкусно пахли... Каким-то печеньем и горячим солнцем. Она чувствует жар прикосновений, как мама обнимает и согревает ее любовью. Расслабление разливается по телу, отдавая эхом изнеможения в каждой измученной части тела. Легкие набираются кислорода, и Одри чувствует, как по лабиринту артерий и вен течет спасение... Она отпускает свое волнение. Эфемерность сновидений стелется дымом по комнате, клубится вокруг девушки и лижет кожу. Какой пустяковый сон. Мамины нежные ладони гладят по волосам, лбу, вискам, щекам, шее... Останавливаются на плечах и начинают трясти. Одри выталкивает из толщи томного забытия резким толчком, и девушка ощущает чужую крепкую хватку. Моргает, поглощая расфокусом зрения сумеречные очертания комнаты и чей-то незнакомый силуэт. Щурится, всматриваясь в человека, сидящего на ее кровати и держащего за плечи. Узнает по голосу, в котором твердость сквозит смятением. — Одри, ты в порядке? Кассиэль?... Одри чувствует, как сухо в горле, и слова буквально режут гортань ножами. — Кассиэль, что ты здесь?... — ей не удается закончить фразу, грудь сдавливает приступ кашля. Она закрывает рот ладонью, стараясь также закрыть глаза, лицо, да и что уж мелочиться, всю себя полностью. Ей хочется стереть себя с лица земли в эту же самую секунду, лишь бы не пришлось объяснять Кассиэлю свою... Слабость. Чтобы никому и никогда не пришлось объяснять. Что угодно, но только не это. В ребрах скрежет горечью. — Одри, стой, — Кассиэль мечется по комнате, нарезая круги, прежде чем замечает на комоде графин и стакан. Он наливает воду и предлагает кашляющей девушке, двигаясь в пространстве несвойственно самому себе аккуратно. Пара глотков помогает с сухостью во рту, и Одри чувствует себя немного лучше. — Спасибо... Я в порядке. Как ты зашел? Я запираю дверь на ночь... — Залез через окно. Одри впивается в него непонимающим взглядом. Кассиэль заводит руку за голову в извиняющемся жесте. — Слушай, я сидел в саду, а у тебя окна открыты, и я услышал... — он обрывает себя на полуслове, и Одри понимает, что Кассиэль слышал ее вымученные стенания. — Короче, я услышал, что с тобой что-то происходит, и решил забраться через окно. — Ты сумасшедший, это же второй этаж... Кассиэль ухмыляется и молчит. Но ухмылка спрозает с лица так же неожиданно, как и появляется, и Кассиэль снова выглядит серьезным. Одри решает воспользоваться моментом и переключить внимание с себя, но удача поворачивается к ней задницей. — Что ты делал в саду посреди ночи?... — Со мной твои трюки не сработают, — отрезает Кассиэль и Одри теряется. — Не хочешь рассказывать мне, что с тобой происходит, расскажешь Микаэлю. Пойдем. Спорить с ним бесполезно и Одри с поражением сползает с постели, все еще едва контролируя свое тело. К Микаэлю они идут в полной тишине. Они останавливаются перед массивной дверью, в которой Одри узнает дверь в кабинет начальника. В темноте она едва ориентируется, а слабость в теле лишь мешает любому маневрированию, из-за чего она двигается намеренно медленно. Стук в дверь остается без ответа и Кассиэль дергает ручку. Дверь поддается и впускает гостей в совершенно пустую комнату. — Где носит этого... — с нескрываемым раздражением выпаливает Кассиэль, но его перебивает другой голос. — Полегче, Кассиэль, — Одри узнает Рафаила по мелодичности его тона. — Микаэль уехал полчаса назад, сорвался как бешеный... Что у вас случилось? Одри? — он только сейчас замечает в комнате девушку. — У меня всё... — Не в порядке, — перебивает Кассиэль, явно теряя терпение в этой компании. — Я хотел показать ее нашей фее-целительнице, а она упорхнула. Одри подавляет в себе предательский смешок, понимая, что сил на веселье у нее точно не хватит. Новая волна тяжести окатывает ее с головы до ног. Она держится прямо, прилагая титанические усилия. — Я... Пока Микаэля нет, я могу предложить таблетки, — неуверенно протягивает Рафаил, сканируя девушку глазами на наличие очевидных повреждений, коих ожидаемо не находит. — Тогда чего мы встали? — недовольно выдыхает Кассиэль. — Всегда мечтал поиграть в Айболита... Айболит — ветеринар, хочется сказать Одри, но она сглатывает эти слова вместе с горькой слюной и заставляет себя пойти с парнями. — Наверное, стоит дать жаропонижающее, от головной боли, и... — Рафаил резко останавливается посреди коридора. — Я совсем забыл, что аптечка не у меня. Кассиэль выгибает бровь и Рафаил спешно поясняет: — Ее забрал Давид. — Разворачиваем процессию. Если бы не свое состояние, Одри уже сорвалась бы на парочку ласковых, но ей настолько плохо, что она молчит. Гнетущая атмосфера стягивает позвоночник, иглами кусает кончики пальцев. Наконец они останавливаются. Дверь распахивается без звука, и в проеме возникает Давид. Он стоит в одной рубашке, не застегнутой ни на одну пуговицу, и в свободных пижамных штанах. Завидев парней, он хмурит брови. — Вам чего? — и замечает девушку за их спинами. — Ведьмочка?... От этого обращения тело бросает в огненный жар. Даже в темноте она видит, как сжимается его челюсть и напрягаются плечи. Наконец она находит в себе силы сказать. — Можно?... — начинает она, но Давид не раздумывая отходит от двери, приглашая ее внутрь. Он смотрит сначала на Кассиэля, потом на Рафаила, смакуя вопрос. — Мы за таблетками, — стушеванно говорит Рафаил. — Не мы, а она, — поправляет Кассиэль, — Лично мне есть чем заняться. Я свою часть работы уже сделал. Рафаил награждает его укоризненным взглядом. Кассиэль отвечает мимикой лица, мол, дальше без меня, и уходит. — Дай ей чего-нибудь от головной боли и температуры, — голос Рафаила бесцветен, — Микаэля нет, я даже не знаю... Давид кивает, закрывает дверь и разворачивается, чтобы увидеть, что Одри обездвиженно лежит в кресле. Она растекается по красному бархату, дышит с паузами. Он бросается к прикроватной тумбе и подходит к ней с двумя таблетками в одной руке и стаканом воды в другой. — Ты как? — издалека интересуется Давид, пока девушка глотает таблетки. Он обеспокоен, и это замечается в подрагивании голоса. Давид касается лба Одри тыльной стороной ладони. — Я... — хочет сказать «в порядке», но останавливается. Одри замирает под проницательностью Давида. Задерживает дыхание, вбирая в себя его осторожность. Пара голубых глаз взволнованно бегает по ее лицу, и Одри отдается сладости этих айсбергов. Они начинают одновременно. — Одри... — Давид... Она морщится от собственного имени. Так непривычно слышать его устами Давида... Рядом с ним ей не хочется быть Одри. Не хочется быть той, к кому каждую ночь приходят мучительные кошмары, той, кто задыхается в собственной спальне и дрожит от панических атак. Той, кто проигрывает своему страху. Ей хочется быть ведьмочкой — лукаво улыбаться и ловить ласковые улыбки Давида в ответ, околдовывать его и пленять своей «магией», в существовании которой он сумел ее убедить. И больше ей ничего не хочется. Нос щиплет. К глазам подкатывают слезы, и Одри спешно закрывает лицо руками, чтобы Давид не увидел. — Тише-тише, ведьмочка, ты чего? — бормочет полушепотом и обвивает Одри лозой из своих мягких объятий, а она плачет себе в ладони, укрытая руками Давида от всего мира. — Тш-ш, все хорошо, — он переходит на шепот и хрипит, гладит ладонями по спине, вздрагивающей от рыданий. Одри молит Бога, чтобы он остановил время прямо сейчас. Чтобы увековечил это мгновение, растянул на временном отрезке бесконечно во все стороны, заполняя собой всё сущее. Чтобы ничего не было, кроме Давида и его объятий с запахом древесного, землистого сандала. Чтобы миг тепла и безопасности расползся по Вселенной, стал новым Большим Взрывом, точкой отсчета на плоскости координат нового мира, в котором каждая следующая секунда — всё те же объятия, только еще крепче, еще мягче, еще горячее... Наконец Одри выравнивает дыхание и закусывает губу, отвлекая себя от слез. Давид гладит девушку по голове, не переставая обнимать и прижимать к себе. — Расскажешь, почему плачешь? — Давид ступает по минному полю с кошачьей грацией, шепчет, мешая волнение с лаской. — Эти придурки тебя обидели? Только скажи, я... Одри смеется. Тихо, сдавленно, смеется Давиду в грудь, прижимается к его горячей коже мокрыми от слез щеками. — Ты ревнуешь? — срывается с губ первая мысль. Давид отстраняется, и Одри чуть задирает голову, заглядывая ему в глаза. — Нет, конечно я не ревную самую прекрасную девушку во всем мире, которая приходит ко мне ночью в сопровождении двух невозможных кретинов, конечно нет. — Давид дарит Одри улыбку. — Если хоть один из них — причина твоих слез, я... Одри заходится в кашле, и Давид замолкает. В этот раз она не прячется. Не хочет сбежать. Она дышит рвано, но она счастлива дышать рядом с Давидом. Ей даже кажется, что они дышат в унисон: Давид вдыхает только тогда, когда вдыхает Одри. — Я слабая, — наконец она находит в себе остатки сил, чтобы сказать это. — Прости меня. — Что?... — Прости меня, за то что позволил тебе так думать, — Одри никогда не слышала столько печали в его голосе. — Прости всех нас за то, что мы заставили тебя в это поверить. — Вы не... — Не рисуем хитросплетения лжи вокруг реальности, путая и пугая тебя? Не недоговариваем, не интригуем, не держим в напряжении? Не подвергаем опасности на заданиях? Не ведем себя отвратительным образом, считая, что твое пребывание здесь — не что-то из разряда фантастики и милости Бога, а нечто должное? Мы не «что», ведьмочка? Одри не находит, что ответить. Она сглатывает сладкую горечь осознания — Давид прав. — Я не видел никого сильнее тебя, ведьмочка, и, поверь, я насмотрелся на многих. От искренности его слов пережимает сердце. — Мы не ангелы, — он осекается, — точнее, не все мы. На лице Давида пробегает нахальная ухмылка, прежде чем он накрывает губы Одри своими, вытесняя из головы все проблемы.