распад

Хэ Сюань снова не спал. Он в принципе редко спал по-настоящему — только проваливался в короткие кошмары, потому что стоило закрыть глаза — и тьма затягивала его в водоворот обрывочных, болезненных образов, заставляя просыпаться в холодном поту. Резко, с ощущением, будто его вырвали из сна насильно. Хэ Сюань кривится, обнаруживая прилипшую к телу футболку, смотрит на беспорядок в кровати и думает о том, что выглядит всё так, будто он не во сне ворочался, а дрался с кем-то: простыня сбита в комок, подушка сдавлена в объятиях, одеяло сползло на пол. Быстро поправив простыню с одеялом, он переодевается в сухое, чтобы сбросить с себя последствия этой ночи — футболка летит в угол комнаты, пополняя уже образовавшуюся там горку из одежды. Хэ Сюань каждый раз обещает себе её разобрать, но сдерживать обещания, мягко говоря, не его сильная сторона. Дождь бил в окно ритмично и навязчиво, словно пытался пробиться внутрь. Его монотонный стук по жестяной крыше давно уже слился в голове Хэ Сюаня с тиканьем настенных часов, образуя какой-то абсурдный, неровный ритм. Лондон тонул. Не в переносном смысле — в самом буквальном. Улицы уже давно превратились в подобие рек и ручейков, Темза вышла из берегов, а дождь не прекращался ни на минуту. Он стучал по крышам, по подоконникам, по лужам во дворе базы, в которых теперь отражалась неестественно расколотая луна. Хэ Сюань сидел за небольшим столиком у окна в своей комнате «Адама» и смотрел, как капли оставляют мутные следы на стекле. Где-то внизу, в затопленных переулках, по дорожкам-ручейкам плыли пустые бутылки, чей-то потерянный зонт и обрывки газет с заголовками о «климатической катастрофе» — учёные ломали головы над аномалиями, а священники видели в этом Божий замысел, призывая людей молиться ещё активнее, чем до апокалипсиса. И те и другие были неправы. Хэ Сюань не знал, что чувствовать. Технически — он понимал, что должен испытывать ужас, страх или хотя бы тревогу, наблюдая за происходящим в мире, но на деле — он испытывал пустоту. Скуку. Он занимался переводом книги только потому что это было то единственное(?), что заставляло его на мгновение снова ощутить этот азартный интерес, заземлиться в реальности, чтобы почувствовать себя человеком. Спасение мира его мало интересовало. На столе, заваленном бумагами, тускло светила настольная лампа, освещая развороты древнего текста, который он якобы переводил. Чернила расплывались на сыроватой бумаге, буквы плясали перед глазами от очевидного недосыпа. Его пальцы сами собой потянулись к сигарете — последней в пачке. Зажигалка сработала с третьей попытки (чёртова сырость), и он сделал глубокую затяжку, наблюдая, как дым смешивается с влажным воздухом. Внезапно в поле зрения мелькнуло движение — тёмная фигура, бесцельно бредущая по двору «Адама». Хуа Чэн. Опять. Хэ Сюань закатил глаза. Этот упрямый идиот явно собирался снова явиться к нему с очередной порцией невнятных оправданий и того странного, голодного взгляда, от которого становилось не по себе. Он потушил сигарету, размазав пепел по подоконнику, и намеренно громко щёлкнул замком на окне. Пусть постучит. Пусть попробует объяснить, зачем снова пришёл. Пусть снова соврет. Пусть скажет, как его злит Хэ Сюань, потому что Хэ Сюань уже был готов к этому разговору. Вернее, к тому, чтобы снова его избежать. Он повернулся к столу, намеренно громко перелистывая страницы древнего фолианта, делая вид, что не слышит первых робких стуков в дверь. Хэ Сюань вздохнул, откинулся на спинку стула и потянулся за пачкой сигарет. Пустая. он стал слишком забывчивым — Чёрт. Он швырнул её в мусорное ведро, но промахнулся. Пачка упала на пол, присоединившись к горе из одежды, и прочего мусора, который он так и не удосужился убрать. — Заходи, — бросил он, не поворачиваясь. Дверь открылась с тихим скрипом. За ней стоял Хуа Чэн — весь мокрый, с волосами, прилипшими к лицу, в пальто, которое теперь больше походило на тряпку для мытья полов. Вода с него капала на половицы, образуя лужи, которые убирать потом, конечно же, Хэ Сюаню. — Ты не спишь, — констатировал Хуа Чэн. — Какой ты внимательный, — Хэ Сюань провел рукой по лицу, пытаясь согнать следы усталости и бессонницы. — А ты выглядишь жалко. Хуа Чэн промолчал. Его единственный видимый глаз (второй скрывали мокрые пряди отросшей чёлки) скользнул по комнате — по разбросанным вещам, по беспорядку на столе, по пепельнице, переполненной окурками. — Как продвигается перевод? — Как видишь, — он жестом обозначил хаос на столе, — просто прекрасно. Уже почти расшифровал, как нам всем достойно встретить конец света. Тишина. Только дождь за окном и противное бульканье воды в трубах. Видимо, Хуа Чэн решил никак не реагировать на хэсюаневский сарказм, предпочитая сделать вид, что просто не услышал. Хэ Сюань встаёт с жесткого стула, который особенно громко скрипит в ночной тишине. Пройдя мимо ангела, он садится на кровать, и он хотел бы предложить Хуа Чэну не стоять в центре комнаты, как побитому псу, и присесть рядом, но тот всё ещё был мокрым, а Хэ Сюань не хотел пачкать только недавно заправленную постель. Хуа Чэн, будто уловив его мысли (как и всегда) сам подошел ближе и сел на пол, прижавшись спиной к боковине — так, чтобы не касаться мокрыми крыльями самой постели. Хэ Сюань вздохнул, наблюдая, как вода с крыльев Хуа Чэна медленно стекает на деревянный пол. Его крылья — обычно такие пушистые и величественные — сейчас беспомощно обвисли, слипшись от воды. Хэ Сюань помнил какими мягкими на ощупь они были. Вряд ли теперь эти мокрые перья будут приятно ощущаться под пальцами. Хуа Чэн сгибает одну ногу в колене, опираясь на него головой, поворачивается так, чтобы видеть лицо Хэ Сюаня и смотрит как-то по-особенному печально. — Это всё так странно. — Что именно? — Хэ Сюань задаёт самый простой вопрос из возможных, потому что мучить себя и Хуа Чэна другими, сложными вопросами нет сил, и смысла в них тоже нет — ангел всё равно не ответит. — Когда я с тобой, мир проще и понятнее. Словно моё существование наконец обретает цель. — Но? — Ты человек. Люди не будут рядом вечно, — он выдохнул. — Никто не будет. В мыслях навязчиво вертелось «я буду», но такие, на первый взгляд простые, слова не хотели собираться на языке. Хэ Сюань молчал, не прерывая чужую исповедь. — Меня столько лет никто не волновал… — он говорит это словно сам себе, задумчиво опускает взгляд, будто вспоминая что-то. Хуа Чэн наклонился вперёд, как подкошенный, и тяжёлой головой опустился на колени Хэ Сюаня. Его мокрые волосы оставили влажные пятна на ткани брюк, но Хэ Сюань не отстранился. Вместо этого он медленно поднял руку и опустил её на голову ангела, пальцы бессознательно запутались в чёрных прядях. Хэ Сюаню хочется как-то ответить — резко, остро; упрекнуть Хуа Чэна в том, что «недостаточно волнует», раз он позволяет себе играть в горячо-холодно, заставляя Хэ Сюаня гадать, что творится у него в голове. Но язык не поворачивается, когда Хуа Чэн так меланхолично рассуждает о смертности и виновато утыкается в хэсюаневские колени, как самый настоящий ангел, ищущий искупления за свои грехи. — Спи, — тихо сказал Хэ Сюань, когда дыхание Хуа Чэна стало ровнее. — Просто спи. — Ты до сих пор злишься, — спокойно констатирует Хуа Чэн. Хэ Сюань не отвечает, пальцы так и замирают в спутанных прядях волос. Возможно, он действительно злится, но вслух он этого не скажет, потому что в этом нет никакого смысла. Как бы сильно ни злило поведение Хуа Чэна, он понимал, что вместе с этим Хуа Чэн остаётся единственным, кому он может доверять во всём этом хаосе. Хэ Сюань вздохнул. Где-то за окном в очередной раз громыхнуло, вода потоками стекала по стеклу, искажая очертания расколотой луны. Завыл ветер, затряслись стёкла в оконных рамах, и на мгновение ему показалось, что весь «Адам» вот-вот рухнет, похоронив вместе с собой человеческие попытки сохранить последние капли нормальности в этом мире. Он посмотрел в окно, на потоки воды, смывающие остатки мира, и всё это казалось таким странным. Вот он — конец всего, а они сидят здесь, в его спальне, и говорят о каких-то личных обидах, как будто не существовало проблем важнее. Хэ Сюань вернул взгляд на Хуа Чэна, на его согнутую спину, на крылья, которые обычно были гордо расправлены за спиной, демонстрируя силу своего хозяина, но теперь беспомощно лежали на полу. Казалось невероятным, что это величественное создание — этот ангел — сейчас сидел у его ног такой уязвимый, совсем как человек. — Может быть, — наконец говорит Хэ Сюань в образовавшейся тишине. — Но это не имеет значения. — Всё… — Хуа Чэн запинается со вздохом, будто либо сомневается говорить, либо слова, в целом, даются ему с трудом — слишком искренние для того, кто привык недоговаривать. — Всё, что связано с тобой, имеет значение. Хэ Сюань закрыл глаза. Эти слова отзывались в нём странным эхом — как что-то давно забытое, но настолько знакомое, что в груди защемило от тоски. — Ты не скажешь почему. — Не могу. — Знаю. незнание очаровательно Его пальцы снова задвигались в волосах Хуа Чэна — медленно, успокаивающе. Глаза его были прикованы к окну, но мысли витали где-то далеко — в тех обрывках воспоминаний, что никак не складывались в целостную картину и заставляли виски пульсировать от напряжения. — Спи, — снова прошептал он, чувствуя, как тело ангела постепенно расслабляется под его прикосновениями. — Всё будет хорошо. Он знал, что ничего хорошего уже не будет. Вокруг бесконечный хаос — в мире, в голове, а они оба были заложниками ситуаций, которые не могли контролировать. Но в этот момент, когда он смотрел на мирно дремлющего Хуа Чэна, ему хотелось верить в эту ложь. Хотя бы ради того, чтобы растянуть этот момент хрупкого покоя на подольше. Хотя бы ради того, чтобы самому почувствовать что-то, кроме всепоглощающей пустоты.