Неприкосновенный.

Чонин нервно поправил лямку рюкзака, задерживаясь перед дверью в собственное общежитие. Ладонь замерла в сантиметре от ручки, будто отделенная невидимым барьером. Весь его разум протестовал против этого простого движения — надавить и повернуть — словно за тонким слоем дерева и металла ждала не пустая прихожая, а клетка с диким, голодным зверем. Логика подсказывала, что этот зверь должен быть сейчас в своем собственном общежитии. Или на тренировке в здании JYP. У него нет ключей от этой двери. Он не знает пароль от цифрового замка. Он физически не может быть здесь. Верно?.. Холодный осенний воздух обжигал легкие, но внутри все сжималось от липкого, иррационального страха. Пальцы сами собой потянулись к сканеру отпечатка. Тихий щелчок прозвучал как выстрел. Дверь отворилась, впуская его в темноту, от которой замирало сердце. Не сводя горящего взгляда с темноты коридора, Чонин бесшумно стянул обувь. Медленно, крадущейся походкой хищника, сам того не осознавая, он ступал по холодному плиточному полу, прислушиваясь к оглушительному стуку собственного сердца. Он сделал шаг в гостиную — и боковым зрением поймал смутный блик на уровне глаз. И не успел моргнуть. В солнечное сплетение врезался тяжелый кулак. Мир взорвался ослепляющей болью. Воздух вырвался из легких с хриплым, животным стоном. Он согнулся пополам, захлебываясь пустотой. Даже не пытаясь выпрямиться, парень срывается с места обратно в сторону двери и на ходу жалеет о том, что стянул с себя кроссовки. Каждый шаг отдавался раскаленным ножом в диафрагме, но спасительная дверь маячила так близко. Еще шаг... Его нога поскользнулась на разбросанных кроссовках. Он полетел вперед, уже в падении инстинктивно выставляя руки. В это мгновение по бедру пришелся второй удар — тяжелый, точный, разящий носок ботинка. Из горла вырвался сдавленный, бессильный стон. Следующий пинок обжег ребра. – Совсем страх потерял, Чонин? – прорычал над ним низкий, звериный голос. Пинки, выверенные и методичные, продолжали ложиться на сжавшееся в позе эмбриона тело. Идеально рассчитанная сила — чтобы на теле расцветали сочные синяки, но кости оставались целы, а мышцы слушались на репетиции. Многолетний опыт проб и ошибок. – Пошел нахуй, Сынмин. – Сиплый шепот доносится из прикрытой предплечьями головы младшего. Старший замер. Затем скучающе склонил голову набок, сделал шаг и резко присел на корточки, запуская пальцы во взлохмаченные черные волосы. – Повтори. – Размеренный голос звучит как приказ. По телу Чонина от этого тембра пробегают мурашки, и он сильнее прячет лицо под собственными руками, хотя прекрасно знает, что в настолько очевидное место его никогда не ударят. Но этот голос, пускающий от ушей до самого сердца устрашающий холод, заставляет сомневаться в традиции негласного уговора. Не дождавшись ответа, Сынмин шумно выдыхает через нос и медленно поднимается в полный рост, сдавливая мягкие пряди и рывком вынуждает тело подняться хотя бы на колени, игнорируя тихий скулеж где-то на уровне собственного бедра. Секундное раздумье, и старший начинает уверенные шаги в сторону ближайшей спальни. Как только плиточный пол прихожей сменился ламинатом гостиной, Ким ощутил короткие ногти на своем запястье, остервенело царапающие тонкую кожу. Теперь ему придется на концерт натягивать неудобный напульсник, и эта мысль взбесила его окончательно. Сынмин плотнее сжал челюсти и одним яростным, грубым движением швырнул тело вперед. Он же хотел по-хорошему. Но младший, видимо, решил выбесить его окончательно. Чонин отлетел к дивану, ударившись плечом о его жесткий угол. Боль пронзила тело свежим током, заставив его зажмуриться. Но когда он услышал тяжелые, размеренные шаги Кима, приближающиеся к нему, страх сменился внезапной, ядовитой смелостью отчаяния. — Что, хён? — сипел он, с трудом поднимаясь на локти. Голос срывался, предательски дребезжа, но во взгляде, тем не менее, плясали осколки вызова. — Будешь меня учить, как правильно танцевать? Как прятать синяки, чтобы не запятнать твой безупречный имидж? Сынмин замер. Эта внезапная неподвижность была на порядок страшнее любой ярости. Его пальцы медленно, почти церемонно расстегнули пряжку, и тихий шелест кожи, скользящей сквозь шлевки, прозвучал громче выстрела. — Нет, — его голос прозвучал тихо, почти задушевно, но от этого ледяного тона по коже Чонина побежали мурашки. — Я буду учить тебя тому, как не вести себя словно уличная блядь, жаждущая внимания посреди орущей толпы. Ян шумно выдохнул, и все напряжение разом покинуло его тело. Он рухнул на пол, прижимаясь пылающей щекой к леденящему полу. Плотная ткань худи смягчила первый удар, обрушившийся на спину, но второй — точный, выверенный — пришелся точно в то же место, заставляя сдержанный скулеж вырываться из перехваченного горла. У Сынмина был свой негласный кодекс, своя изуверская география боли. Он никогда не касался открытых участков кожи. Лицо, шея, кисти рук — все это оставалось неприкосновенным, нетронутым холстом, в то время как скрытое под одеждой тело превращалось в лоскутное одеяло из его гнева. Спину украшали идеально ровные полосы, расцветшие всеми оттенками лилового и желтого. На груди красовались укусы и засосы, оставленные во время секса. Чуть выше колен – следы ремней, жестких, сцепленных между собой металлом распорки. Удар в живот был клеймом. Редким, но метким. Сынмин не любил себя сдерживать, и в моменты высшего гнева его кулак, обрушиваясь в солнечное сплетение, оставлял не просто синяк, а отпечаток собственной, вышедшей из-под контроля ярости. Глубокую, удушливую боль, которая расходилась по телу током и наутро проступала на коже зловещим багровым ореолом Истину этого страшного правила Чонин постиг еще на заре своего пути, на Kindom. Чем больше открытых участков — тем меньше холстов для его наказаний. Дрожащими руками, умирая от стыда, он тянул свою майку вверх и только усилием воли продолжал улыбаться, готовый разрыдаться на виду у всей группы, стыдливо обнажая свой пресс и небольшой участок груди, молясь, чтобы искусанные соски не запечатлела камера. Той же ночью Сынмин преподал ему новый урок. Его губы и зубы проложили медленную, мучительную дорожку от сосков до самой линии паха, оставляя унижающие метки собственности, скрытые под тканью. На следующее утро Чонин, едва сдерживая слезы, лепетал Феликсу что-то о стыде и образе невинного малыша, умоляя не заставлять его обнажаться на предстоящем выступлении. Из мыслей вытянул звук падающего ремня. Глухой стук кожи о пол прозвучал для Чонина приговором. Пальцы Кима, холодные и твердые, впились во взъерошенные темные волосы, сжимая их в железной хватке. Резким, отрывистым движением, он рванул голову наверх, вынуждая подняться на дрожащие ноги и следовать по нужному направлению. Его перебросили через низкую спинку дивана, и кровь ударила в опущенную голову, наливая лицо густым, позорным румянцем; пульсация в висках вытеснила все мысли, превратив их в тяжкий, оглушительный гул. Но самым унизительным была эта поза — беспомощно поднятые бедра, выставленные напоказ, идеально подогнанные по высоте к уровню чужого паха. Казалось, этот злосчастный диван с его унизительно низкой спинкой был специально подобран для этого — чтобы сделать его тело идеальным инструментом для использования. Кожа его ладони была обжигающе горячей, резким контрастом ледяному воздуху комнаты. Рука грубо проникла под край толстовки, и Чонин вздрогнул от внезапного прикосновения к оголенному участку спины. Короткие ногти больно царапнули кожу на пояснице, заставив его непроизвольно выгнуться. Грубые пальцы намертво впились в резинку спортивных штанов и натянутого под ними белья. Последовал резкий, беспощадный рывок вниз. Ткань, грубо сдираемая с кожи, обнажила тело до середины бедер. Морозный воздух комнаты мгновенно обжег обнаженную кожу, заставив ее покрыться мурашками. Чонин судорожно вжался лицом в сиденье дивана, пытаясь заглушить предательский ком, подступающий к горлу. Бархат впитывал сдавленные, хриплые звуки, вырывающиеся из его груди вместе с прерывистым дыханием. Стыд и унижение накатывали волнами, горячими и горькими, заставляя сильнее вцепляться пальцами в ткань обивки. Каждый сантиметр на обнаженной кожи ощущал тяжелый, оценивающий взгляд Сынмина, и от этого сознания по спине бежали ледяные мурашки, смешиваясь с жжением от царапин. – Минни… Прости меня... – его голос сорвался на жалкий шепот, полный надтреснутой, детской мольбы. Каждое слово давалось с трудом, выходя наружу сквозь сдавленные рыдания и предательскую дрожь губ. – Пожалуйста, не надо… Он вжался в сиденье дивана еще сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь него, исчезнуть. Глаза, залитые слезами, беспомощно смотрели в бархатную ткань, но видели лишь надвигающийся ужас. – Я всё понял… правда… – голос оборвался, переходя в неслышный, отчаянный шепот. – Больше не буду… Просто не делай этого… Он знал, что эти слова бессмысленны. Что просьбы только распаляют. Но молчать было еще страшнее. Оставалась лишь эта призрачная, безумная надежда, что где-то там, под слоями льда и гнева, еще живет тот самый Минни, который мог бы его услышать... И он услышал. Но вместо жалости его губы исказила холодная, беззвучная усмешка. Пальцы, закаленные годами тренировок, впились в нежную кожу бедер, раздвигая их с методичной, почти хирургической точностью. Его взгляд скользнул по обнаженному телу, задерживаясь на болезненно сжатом, розовом колечке мышц, подрагивающем от холода и страха. В который раз его поражала эта хрупкая анатомия — как много унижений может вместить это крошечное пространство. С холодным любопытством, он провел подушечкой большого пальца по сжатой, напряженной плоти, чувствуя как под его прикосновением мельчайшие мускулы судорожно сокращаются. Затем, без предупреждения, с непререкаемой властью, он начал вводить палец внутрь. Медленно. Неумолимо. Насухую. Снизу донесся не крик, а надорванный, захлебывающийся стон, больше похожий на сдавленный хрип. Дрожь, прежде бившая лишь в коленях, накрыла все тело волной конвульсивных спазмов, выгибая спину и заставляя лопатки резко выступить под темной толстовкой, будто крылья у раненой птицы. Каждое миллиметровое движение пальца внутри отзывалось новой судорожной волной, а тишину комнаты разрывали лишь сдавленные, захлебывающиеся рыдания, уткнувшегося лицом в диван. Воздух гудел от напряжения, от влажного звука трения кожи о кожу, от прерывистого дыхания того, кто наблюдал, и того, кто терпел. Чонин задыхался. Каждый вдох рвался сквозь стиснутые зубы, горький от вкуса пыли и собственного отчаяния. Ногти, бессильно скользившие по жесткой обивке, оставляли на ней бледные полосы —свидетельства тщетных попыток бегства. Он пытался отстраниться, вырваться, но низкий диван и неумолимая тяжесть нависшего над ним тела надежно запирали его в этой унизительной позе. Прошел целый месяц, но его плоть словно забыла о прошедшем времени. Она реагировала с той же дикой, животной паникой, что и в первый раз, отчаянно сжимаясь, отказываясь принимать того, кого его разум когда-то называл другом. Каждый мускул внутри яростно сопротивлялся, выталкивая чужое вторжение, но это лишь вызывало низкий, одобрительный гул со стороны Сынмина. И вдруг палец резко исчез. На смену давящей полноте пришло обжигающее, постыдное ощущение — густая, теплая жидкость медленно стекала по дрожащим ягодицам, оставляя за собой влажный, липкий след. Слюна. Но облегчения не последовало. Едва тело успело сжаться в тщетной попытке защититься, как его пространство грубо, без предупреждения, заполнилось уже двумя пальцами. Они вошли с жестокой, расчетливой силой, сгибаясь и растягивая неготовые, сопротивляющиеся внутренние стенки, безжалостно разминая их, приспосабливая под свои размеры. Воздух снова вырвался из легких Чонина тихим, надорванным стоном, а по спине пробежала новая судорожная дрожь — предвестник еще большей, неминуемой боли. Сынмин не был настроен тратить много времени на подготовку. Впереди были долгие выходные — младший сможет позволить себе отлежаться и перетерпеть. Как только пальцы перестало сводить от онемения, он резко вынул их, оставив тело сжатым и едва ли подготовленным. Его движения были резкими, лихорадочными. Пальцы потянулись к застежке джинсов, торопливо справляясь с пуговицей и молнией. Напряженный член, твердый и пульсирующий, высвободился наружу. Кажется, он стоял с того самого момента, как Чонин попытался рвануть к двери, и теперь требовал немедленной разрядки. Воздух наполнился тихим, влажным звуком слюны, которую он нанес на себя торопливыми, грубыми движениями. Одна рука все еще держала Чонина за бедро, вдавливая его в диван, а другая направила головку к напряженному, неподготовленному входу. Не было нежности, только властная, неумолимая сила. Резкий, разрывающий толчок — и тело под ним вздрогнуло, раскрывая губы в немом крике. Тупая, распирающая боль заполнила все существо Чонина, вытесняя воздух из легких и застилая глаза пеленой. Сынмин не стал ждать, пока боль утихнет или тело адаптируется. Он начал двигаться — грубые, резкие толчки, каждый из которых отзывался огненной волной внизу живота. Его дыхание стало тяжелым и хриплым, пальцы впились в кожу Чонина, оставляя новые синяки на уже помятых бедрах. Казалось, он вымещал на этом теле все — и гнев, и разочарование, и то темное, животное влечение, что всегда таилось под маской спокойствия. А Чонин мог лишь закусить губу до крови, пытаясь заглушить рыдания, и молиться, чтобы это поскорее закончилось. Но это не заканчивалось. Казалось, время растянулось в бесконечную ленту мучительных мгновений. Сынмин сжимал пальцами упругие мышцы ягодиц, раздвигая их еще шире, погружаясь вглубь с методичной жестокостью. Он менял ритм, подчиняясь лишь своим темным инстинктам — то срывался на животные, яростные толчки, заставляя диван скрипеть в такт, то почти замирал, оставаясь погруженным до самого основания, наслаждаясь едва заметными судорожными сжатиями внутри. Ему было более чем достаточно просто чувствовать пульсацию этого горячего, податливого тела вокруг себя. Но жадность — звериная, ненасытная — заставляла его требовать большего. Он хотел не просто тела — он хотел полного распада. Хотел слышать, как затихают рыдания от сорванного голоса, как трескается последняя защитная стена. Его пальцы впивались в бледную кожу, оставляя новые синяки поверх старых, а низкое рычание вырывалось из груди всякий раз, когда внутренности Чонина судорожно сжимались, пытаясь вытолкнуть чужую плоть. Он брал всё, что могло дать это тело — каждую сдавленную слезу, каждый прерывистый вздох, каждый мучительный спазм. И чем беззащитнее становился Чонин, тем сильнее разжигалась эта разрушительная жадность, превращая секс в акт абсолютного поглощения одного существа другим. Когда сдавленные хрипы окончательно перешли в беспомощный, тонкий скулеж, что-то щёлкнуло в его сознании. Этот звук — жалобный, по-звериному беззащитный — пробежал по его нервам разрядом чистейшего наслаждения. Леденистая дрожь, острая и сладкая, зародилась в основании черепа и покатилась вниз по позвоночнику, заставляя пальцы непроизвольно сжиматься на чужой коже. Он сделал еще несколько размашистых, грубых толчков, уже почти не слыша ничего, кроме этого скулежа и собственной крови, гудевшей в ушах. Пик настиг его внезапно и мощно, вырвав из горла низкое, гортанное рычание. Он запрокинул голову, и мир уплыл в калейдоскоп слепящих вспышек под сомкнутыми веками. В эти мгновения его собственная судорожная дрожь сливалась с мелкой, беспрерывной дрожью тела под ним в идеальном, жутком унисоне. Потребовалось несколько тяжелых, хриплых вдохов, чтобы вернуться в себя. С ленивой неохотой он отстранился, сделав шаг назад. Его равнодушный взгляд скользнул вниз, задержавшись на мутной капле, медленно стекающей по внутренней стороне бедер. На удивление, в этот раз к привычной картине не добавились алые потеки. Сознание Чонина медленно уплывало в темноту, как камень в глубокую воду. Он ощущал лишь тяжесть век и расплывчатый узор подушки, на которую был устремлен его потухший взгляд. Он почти не чувствовал своего тела — лишь смутно, как сквозь толщу воды, улавливал шуршание ткани и движения где-то рядом. Почти сорвавшись в спасительную темноту, он вздрогнул от внезапного влажного холода, прошедшего по его занемевшим бедрам. Пахло спиртом и ароматизатором. Влажные салфетки. Осознание мелькнуло где-то на задворках затуманенного разума. Сынмин вытирал его с методичной, почти ритуальной тщательностью, словно стирая не только физические следы, но и саму память о случившемся. Каждое движение было четким, практичным, лишенным всякого намёка на заботу. Резкий рывок, и на горящую, воспаленную кожу ягодиц натянули ткань белья и спортивных штанов. Боль, тупая и далекая, заставила его тихо застонать. Затем руки подхватили его, с неожиданной, почти механической аккуратностью перекинули на диван и уложили в нормальное положение, будто укладывая во время болезни. Сынмин уже стоял у окна, распахивая створку. В комнату ворвался поток холодного вечернего воздуха. — Чан вернется через пару часов, — прозвучал его голос, ровный и безразличный. — Или сам доползешь до комнаты, или придумаешь, почему уснул тут. Мне всё равно. Дверь закрылась с тихим, равнодушным щелчком. Не было ни последнего взгляда, ни паузы — просто окончание процесса. Сынмин ушел так же бесшумно, как и появился здесь. Сквозняк гулял по комнате, остывающей коже Чонина было холодно, но внутри всё пылало. Он лежал неподвижно, слушая, как за дверью затихают шаги. Не было страха перед возвращением Чана — была лишь тягучая, унизительная ясность. Он прекрасно осознает, как Сынмин избегает открытых участков, как тщательно скрывает следы своего контроля. И чужие устои станут оружием для Чонина. Он снова окажется перед камерами, перед восторженными взглядами. Снова будет улыбаться, отбрасывать голову назад, задирая майку обманно-невинным движением. Но теперь это будет не просто жест — это будет тихая победа. Каждый сантиметр кожи, выставленный на всеобщее обозрение, станет неприкосновенной территорией, защищенной тысячами восхищенных глаз. Каждый раз, обнажаясь, он будет замечать в толпе чей-то особый, возбужденный взгляд. Он будет сжиматься в душе и умирать от стыда. Но он не остановится. Это молчаливое отстаивание своего права — единственное, что у него осталось. Его тело станет полем битвы, а выставление его напоказ — тактикой обороны. Стыд будет ценой, которую он будет готов платить за каждый участок кожи, который Сынмин больше не сможет тронуть. И самая горечь будет в том, что для защиты от одной нежеланной похоти, он станет объектом похоти для миллионов. И для сохранения права говорить «нет» одному, ему придется говорить «да» целому миру.