By Touch

Дверь клуба, тяжелая и обитая черным войлоком, захлопнулась за спиной Бутхилла, отсекая тишину ночного города и погружая его в иной, бушующий мир. Воздух гудел, как живой организм, сотканный из грохота басов, пронзительного смеха, гула десятков голосов и сладковато-горького коктейля парфюма, пота и алкоголя. Световые пушки пронзали клубящийся дым, выхватывая из полумрака мелькающие лица, блеск стекла, мокрые от напитков столешницы. Бутхилл, слегка щурясь от резкой смены обстановки, с привычной уже легкостью прокладывал путь к барной стойке. Его массивные ботинки уверенно ступали по липкому от чего-то полу. Его черные, с проседью волосы, собранные в низкий хвост, почти сливались с кожаной курткой. Взгляд, черный и внимательный, скользнул по толпе, не столько выискивая кого-то конкретного, сколько сканируя пространство на предмет потенциальной угрозы или, наоборот, интересного времяпрепровождения. Он поймал себя на мысли, что ищет вспышку рыжего – яркую, как предупреждающий знак. — Мне как обычно, — его голос, низкий и хрипловатый, перерезал шум, не нуждаясь в крике. Бармен, мускулистый парень с бритой головой, кивнул, уже доставая бокал для виски. Бутхилл устроился на барный стул, положил локти на прохладную, слегка липкую столешницу. Запах старого дерева, цитрусового моющего средства и алкоголя ударил в нос. Он уже собирался потянуться за сигаретой, как с правой стороны раздался голос, бархатный и томный, проникающий в ухо даже сквозь грохот музыки. — И мне тоже, пожалуйста. Бутхилл вздрогнул, повернулся на стуле – резко, почти инстинктивно. И тут же встретился взглядом с парой насмешливых зеленых глаз. — Добрый вечер, мой милый друг. Аргенти. Он стоял, изящно склонив голову набок, и его длинные, огненно-рыжие волосы, собранные в искусственный беспорядок, казалось, светились изнутри под разноцветными лучами. Его движение было плавным, почти церемонным: легкий, почти театральный поклон с рукой, прижатой к груди на тонком черном пальто. Затем он присел на соседний стул, развернувшись к Бутхиллу всем корпусом, демонстрируя безупречную линию плеч под идеально сидящей водолазкой. Уголки его губ тронула легкая, загадочная улыбка, от которой в животе у Бутхилла стало тепло и тревожно. — Аргенти! Рад видеть, — Бутхилл кивнул, стараясь, чтобы его голос звучал сухо и непринужденно, но внутри что-то екало. Эта слащавая вежливость Аргенти всегда действовала на него двояко: раздражала и притягивала одновременно. — Взаимно, — Аргенти провел длинными пальцами по волосам, убирая непослушную прядь с фарфорового лба. Его движения были до жути аккуратными, выверенными. — Мы давно не виделись. Целую неделю. Я, признаться, успел изрядно соскучиться, — он тихо рассмеялся, прикрыв рот изящной кистью, и Бутхилл, как всегда, подумал, что так он общается со всеми – манерно, с легким флиртом. — Как твои дела? — Пожалуйста, — бармен поставил перед ними два бокала. Виски Бутхилла и что-то прозрачное и шипучее с долькой лайма в бокале Аргенти. — Спасибо, — Бутхилл взял свой стакан, почувствовав шероховатость граней и холод стекла. Он поднял его в немом тосте, глядя поверх края на Аргенти. — Даже не спрашивай... — он протянул стакан, чтобы чокнуться. Стекло громко звякнуло. Чистый и острый звук, пробивающийся сквозь шум. — Хорошо, не буду, — Аргенти повел темными, идеально очерченными бровями, сделав маленький, изящный глоток. Его глаза не отрывались от Бутхилла, и в их глубине плескалось что-то неуловимое, заставляющее учащенно биться сердце. — Здесь слишком шумно. Идем, сядем куда-нибудь подальше. Вон там, в углу, свободно. Не дожидаясь ответа, он легко соскользнул со стула и двинулся вглубь зала. Его высокая, худая фигура плавно лавировала между людьми, словно не касаясь пола. Бутхилл на секунду опешил от такой стремительности, но затем, сдавленно вздохнув, последовал за ним, не сводя глаз с его яркой, как маяк, макушки. Аргенти остановился у небольшого столика в самом темном углу клуба, задрапированном тенями. Он жестом, полным скрытого приглашения, указал на сиденье напротив себя. Бутхилл тяжело опустился на диван, почувствовав, как он под ним жалобно скрипнул. Стол был маленьким, их колени почти соприкасались в тесноте. Аргенти сидел, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, и его острый носок черных лакированных туфель указывал прямо на Бутхилла. — Ну, так... Как дела, о которых нельзя спрашивать? — начал Аргенти, обхватив длинными пальцами бокал. — Работа не съела окончательно? — Да так, — Бутхилл мотнул головой, отпил крупный глоток виски. Огонь расползся по груди, согревая изнутри. — Мастерская, заказы. Один придурок притащил кастом свой. Все в стразах. Просит «сделать красиво». Чуть не вырвало. Аргенти засмеялся, и звук был похож на тихий перезвон хрусталя. — О, как я тебя понимаю. У меня на этой неделе был клиент, уверявший, что интерьер в стиле барокко будет идеален для его лофта. Представляешь? Золоченые завитушки на бетонной стене. Иногда кажется, что мир сошел с ума. — А у тебя-то что? Снова картины вешаешь богатым жопам? — спросил Бутхилл, и сразу же почувствовал, что был слишком резок. Но Аргенти лишь улыбнулся, и в его улыбке не было обиды. — Я помогаю искусству находить свой дом, — поправил он мягко. — И да, иногда эти дома принадлежат людям со своеобразным вкусом. Но что поделать? Искусство должно жить, даже среди стразов и псевдобарокко. Они говорили еще минут двадцать, перебрасываясь фразами поверх грохота музыки. Бутхилл рассказывал про мотоциклы, про дураков на дорогах, Аргенти – про вернисаж, на котором все делали вид, что понимают абстрактный экспрессионизм. Выпили еще по кружке пива. Напряжение первых минут постепенно смягчилось, стало комфортным. Бутхилл уже почти поверил, что это просто очередная их встреча, пока Аргенти не сменил тему. — А та девушка, — вдруг спросил он, наклоняясь чуть ближе через стол. Его голос стал тише, интимнее. — Блондинка с пирсингом. Ты, кажется, с ней встречался пару месяцев назад? Как она? Ничего серьезного? Бутхилл пожал плечами, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от внезапной близости. От Аргенти пахло дорогим парфюмом – древесиной, кожей и чем-то холодным, как морозный воздух. — Да брось. Какое серьезное? Просто проводили время. Она уже с кем-то другим. — Жаль, — Аргенти притворно надул губы. — Она была довольно мила. Но, полагаю, недостаточно... глубока для тебя. Бутхилл замер с бокалом на полпути ко рту. Что это было? Простая вежливость или что-то еще? Он промолчал, снова сделав глоток. Алкоголь ударил в голову, делая мысли вязкими, а ощущения – обостренными. Аргенти наблюдал за ним, и его зеленые глаза, казалось, видели насквозь. Они выпили еще. Теперь Бутхилл чувствовал каждый взгляд Аргенти как физическое прикосновение. Тот говорил о пустом – о музыке, о каком-то фильме, – но его слова обретали двойное дно, обрастали скрытыми смыслами. — Знаешь, — томно произнес Аргенти, проводя пальцем по ободку своего бокала и издавая тихий, звенящий звук. — Иногда самая прочная оболочка скрывает самый неожиданный сюрприз. Внешность, как и вкус, бывает обманчива. Бутхилл сглотнул. Его ладони стали влажными. Он пытался отшутиться, но слова застревали в горле. Он видел, как Аргенти смотрит на него – не как друг, а как... как кто-то другой. И этот взгляд сводил его с ума. И в этот момент его взгляд упал на девушку у соседнего столика. Невысокую брюнетку в кожаном корсете. Она смотрела прямо на него, явно заинтересованно, и когда поймала его взгляд, улыбнулась, приподняв бровь в немом вопросе. Бутхилл на мгновение отвлекся, машинально собираясь улыбнуться в ответ, как вдруг почувствовал резкое движение рядом. Аргенти внезапно, одним плавным и стремительным движением, встал и пересел на его диван, вплотную прижавшись бедром к его бедру. Вся его аристократичная сдержанность испарилась, сменившись хищной, почти животной уверенностью. — Смотри-ка, — прошептал он губами прямо в ухо Бутхиллу, и его горячее, влажное дыхание обожгло кожу. Одна рука Аргенти легла Бутхиллу на плечо, а другая, скользнув под кожаную куртку, ладонью прижалась к его оголенной пояснице, чуть выше пояса джинсов. Прикосновение было шокирующе четким, властным и обжигающе горячим сквозь тонкую ткань футболки. — Какая навязчивая особа, — продолжил Аргенти, его губы почти касались мочки уха Бутхилла. Он говорил тихо, но каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. — Тебе правда интересны такие... простые игрушки? Бутхилл застыл, парализованный. Его тело напряглось, сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал тепло руки Аргенти на спине, его запах, который теперь был повсюду. Он видел, как девушка, наблюдавшая за ними, замерла с открытым ртом, потом густо покраснела, резко отвернулась и поспешно растворилась в толпе. Аргенти медленно, не отрывая взгляда от перекошенного лица Бутхилла, отвел руку со спины. Но вместо того чтобы убрать ее, он опустил ладонь ниже и властно, провокационно положил ее Бутхиллу на пах, чуть сжимая, поверх грубой ткани рваных джинсов. Бутхилл ахнул, дернулся, но не оттолкнул его. Шок сковал мышцы. Он мог только смотреть в эти зеленые глаза, в которых теперь плясали насмешливые, темные огоньки. — Я... — попытался что-то сказать Бутхилл, но голос сорвался. — Ты такой понятливый, мой друг, — Аргенти произнес это почти с нежностью, его пальцы слегка надавили, заставив Бутхилла сглотнуть ком в горле. — И такой... медлительный. Затем Аргенти убрал руку так же внезапно, как и положил. Он отодвинулся, снова превращаясь в образец сдержанности. На его лице играла все та же легкая, вежливая улыбка, но теперь она казалась маской, скрывающей триумф. Он поднялся, поправил складки на своем безупречном пальто. — Мне нужно освежиться, — сказал он, и его голос снова стал бархатным и томным, без единой нотки только что бывшей в нем похабности. — Уборная здесь, кажется, в конце коридора, за танцполом. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Потом наклонился снова, но на сей раз лишь для того, чтобы его губы оказались в сантиметре от щеки Бутхилла. — Если ты, конечно, не боишься зайти в темную комнату один, — прошептал он, и в его шепоте звенел смех и обещание. — Мало ли, что там может притаиться. И, выпрямившись, он развернулся и пошел прочь. Его высокая фигура медленно растворялась в оживленной толпе, оставляя за собой шлейф дорогих духов и абсолютную, оглушающую тишину внутри Бутхилла. Бутхилл сидел, вжавшись в стул, не в силах пошевелиться. В ушах гудело. Нижняя часть живота горела от прикосновения, которое уже стало воспоминанием. Он смотрел в ту сторону, куда ушел Аргенти, а потом опустил взгляд на свой стакан с недопитым виски. Его рука дрожала. Выбор, внезапный и ошеломляющий, висел в воздухе, тяжелый и сладкий, как запах греха. Идти? Или остаться и попытаться найти ту самую смущенную девушку, чтобы вернуться в безопасную, привычную реальность? Он понимал. Наконец-то понимал все совершенно. Все эти недели, все эти взгляды, все эти слащавые комплименты. Это не было его обычной манерой общения. Это было только для него. И сейчас, в темноте туалета, Аргенти ждал. Зная, что Бутхилл понял. Зная, что теперь ему решать. Бутхилл медленно поднялся. Ноги были ватными. Он сделал последний глоток виски, поставил стакан со стуком и, не отдавая себе отчета в движениях, сделал первый шаг в сторону коридора. Он чуть ли не расталкивал толпу, двигаясь сквозь пульсирующую массу тел как бульдозер, глухой ко всему, кроме гулкого эха в собственной голове. Возмущенные возгласы и недовольные взгляды отскакивали от него, как горох от брони. Он слышал только один голос, звучавший тише грохочущего бита, но отчетливее любого крика: «Мало ли что там может притаиться...». Эти слова пылали в нем раскаленным железом, выжигая все сомнения, оставляя лишь голую, трепещущую жажду. Когда тяжелая, темная дверь в уборную наконец оказалась перед ним, он замер, упираясь взглядом в потертое дерево и матовую металлическую ручку. Он сглотнул ком, застрявший в сухом горле. Мышцы на челюсти напряглись. Мысли, еще несколько минут назад метавшиеся и хаотичные, теперь застыли в кристально ясной, неоспоримой уверенности. Он хотел этого. Желал так сильно, что от этого перехватывало дыхание. Но под этой уверенностью, как темная, холодная вода, плескался первобытный страх неизвестности. Того, что ждет за этой дверью. Дверь резко распахнулась, и изнутри, пошатываясь, вышел парень, насквозь пропахший пивом и сигаретами. Он врезался плечом в Бутхилла, пробормотал невнятное: «извините» – и поплелся прочь. Этот толчок, это столкновение с реальностью, вырвало Бутхилла из ступора. Он резко, почти зло тряхнул головой, сбрасывая последние остатки нерешительности, и, с силой толкнув дверь, переступил порог. Воздух внутри был густой, спертый, пахнущий хлоркой, дешевым освежителем и подвальной сыростью. Глухой рокот музыки сюда доносился приглушенно, словно из другого измерения. Свет был тусклым, желтоватым, мерцающим, и он отбрасывал длинные, уродливые тени. Аргенти уже ждал. Он непринужденно опирался о прохладную кафельную стену. Его профиль в этом неестественном свете казался еще более острым, почти инфернальным. Он не повернулся сразу, давая Бутхиллу возможность осмотреться, понять, что пути назад нет. Затем, медленно, как хищник, оценивающий добычу, он перевел на него свой взгляд. Зеленые глаза, обычно насмешливые и томные, теперь горели холодным, безраздельным триумфом. Его губы растянулись в улыбке, но это была не та вежливая, светская ухмылка. Это был оскал. — Рад, что ты все же пришел, — его голос прозвучал тихо, но абсолютно четко, заглушая шипение кранов и гул из-за двери. Он оттолкнулся от стены и медленно, с кошачьей грацией, закрыл расстояние между ними. Его движения были гипнотическими. Он взял руку Бутхилла – крупную, в царапинах и следах машинного масла – в свою, изящную, с длинными, безупречными пальцами. Контраст был настолько разительным, что у Бутхилла перехватило дыхание. — Я уже начал волноваться, — Аргенти притянул его руку к своему лицу и смазанно, почти нежно коснулся костяшек пальцев губами. Затем он прижал ее к своей щеке, позволив Бутхиллу почувствовать прохладу его кожи и легкую щетину. Бутхилл замер. Воздух словно застыл в его легких. Он часто заморгал, пытаясь осознать реальность происходящего. Его взгляд, широко раскрытый, был прикован к глазам Аргенти, в которых плясали черти и читалась безоговорочная победа. — Друг мой, не забывай дышать, — прошептал Аргенти, делая еще один шаг, и теперь их тела соприкоснулись по всей длине. Грудь к груди, бедро к бедру. Бутхилл почувствовал каждую линию его тела сквозь тонкую ткань водолазки. — Иначе будет грустно прерываться, — голос Аргенти опустился до обволакивающего, интимного шепота, когда он произнес эти слова прямо в его ухо, губами коснувшись мочки. Его руки скользнули под кожаную куртку, под мятую серую футболку, и ладони, прохладные и уверенные, прижались к горячей коже его спины. Прикосновение было шокирующе прямым, лишающим воли. Аргенти погладил его по спине, чувствуя под пальцами напряжение каждой мышцы, каждую неровность, каждый шрам, а затем сильнее притянул его к себе, заключая в объятия. — Вот же... — выдохнул Бутхилл, его веки сомкнулись. Мир сузился до этого прикосновения, до этого запаха – дорогого парфюма, смешавшегося с его собственным, грубым ароматом кожи и пота. Он склонил голову, уткнувшись лбом в плечо Аргенти, и его собственные руки, неуклюжие и тяжелые, обняли его за талию, вцепились в тонкую шерсть пальто, прижимая к себе. Аргенти тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалось удовлетворение. Одна его рука осталась на спине Бутхилла, а другая медленно поползла вниз. Он обвел пальцем тугой ремень, прошелся по линии джинсов, ощущая твердый пресс сквозь ткань футболки. Затем его пальцы нашли металлическую пуговицу и ширинку. Бутхилл непроизвольно втянул живот, стиснув зубы. Его тело вздрогнуло, когда Аргенти провел ладонью с явным нажимом по уже напряженному, отзывающемуся болью желания паху. — Спрячемся? — хихикнул Аргенти, и в его смешке звенела чистая, неподдельная власть. Он чуть отстранился, и его глаза, блестящие, как у демона, поймали потерянный взгляд Бутхилла. Не дожидаясь ответа, он взял его за руку и потянул за собой в самую дальнюю кабинку. Бутхилл послушно поплелся за ним, завороженный, ведомый. Дверь кабинки захлопнулась с оглушительно громким, финальным щелчком замка. Звук отозвался в тишине уборной и в висках Бутхилла набатом. Еще до того, как он успел опомниться, его с силой прижали к холодной, обледенелой кафельной стене. Широкой спиной он ощутил всю ее неприветливую твердость. Аргенти придвинулся вплотную, пригвоздив его своим весом. Он соприкоснулся с ним лбами. Его дыхание было горячим и частым. — Это совсем не в моем стиле, — прошептал он, и его слова падали на губы Бутхилла, как обещание. Его пальцы, ловкие и быстрые, уже справлялись с пуговицей на его джинсах. Металл звякнул о металл пряжки. — Но... я совру, если скажу, что мне не нравится. Могу я..? — он отвел голову на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза, и его взгляд скользнул вниз, к его губам, полуоткрытым и беззащитным. Бутхилл не дал ему закончить. Что-то внутри него сорвалось с цепи. Он грубо обхватил его лицо своими крупными руками, вцепился пальцами в шелковистые рыжие волосы и резко, с отчаянием и злостью, притянул к себе, жадно поймав его рот своим. Это был не поцелуй, а столкновение. Они стукнулись зубами, от чего Аргенти издал глухое, похожее на стон мычание, но сквозь ярость Бутхилл почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке. В ту же секунду рука Аргенти пронырнула внутрь расстегнутых джинс, под резинку боксеров, и его длинные пальцы обхватили его твердое, обжигающе горячее желание. Большой палец скользнул по вздувшейся, влажной головке, описал медленный, мокрый круг по самой чувствительной ее части. Бутхилл оторвался от поцелуя с резким, хриплым звуком, словно его резанули по горлу. Он закусил свою собственную губу до крови, пытаясь загнать обратно стон, рвавшийся наружу. — Аргенти, блять... — прохрипел он, запрокидывая голову назад о холодный кафель. Его руки опустились на бедра Аргенти, сжимая их с такой силой, что тому, наверное, должно было быть больно, но он лишь издал одобрительный горловой звук. Его ладонь полностью обхватила ствол и принялась двигаться – медленно, с мерзкой, изматывающей уверенностью, выверяя каждый миллиметр, каждую шероховатость кожи. Вверх-вниз. Снова и снова. Бутхилл уже не мог сдержаться. Низкое, сдавленное рычание вырвалось из его груди. Аргенти наклонился к его шее, провел по влажной коже кончиком языка, ощущая пульсацию вен, а потом уткнулся в нее лицом. Его дыхание стало тяжелым, горячим, обжигающим. Бутхилл простонал, и этот звук, дикий и неприкрытый, застрял в тесном пространстве кабинки. Касания Аргенти, его запах, его дыхание – все сплелось в один клубок обостренных, невыносимых ощущений, затуманивших разум. Алкоголь ударил в голову, сняв последние барьеры, сделав кожу гиперчувствительной. — Быстрее, — выдохнул Бутхилл, впиваясь пальцами в его плечи, пытаясь подчинить его своему ритму, своей животной, нетерпеливой нужде. — Куда же нам торопиться? — усмехнулся Аргенти прямо у него на шее, и его голос провибрировал на коже. Но он послушался. Ритм его руки ускорился, стал более настойчивым, требовательным. Дыхание Бутхилла окончательно сорвалось, превратившись в прерывистый, свистящий хрип. Он закрыл глаза, полностью отдавшись этому чувству, тону в нем. Он закусил изнутри щеку, и вкус крови смешался со вкусом его собственного отчаяния и наслаждения. Снаружи доносились приглушенные голоса, чьи-то шаги, шум слива, но все это было за толстой стеклянной стеной. Весь его мир сузился до этой кабинки, до этого человека, до этой руки на его плоти. И вдруг Аргенти снова замедлил движения. Он замер, затем поднял голову и посмотрел на Бутхилла. Его глаза были темными, почти черными от расширившихся зрачков. Он медленно, с какой-то театральной нежностью, убрал руку из его джинс. Бутхилл непроизвольно дернулся всем телом, издав жалобный, протестующий звук. Но Аргенти лишь провел влажной ладонью по его животу под футболкой, ощущая трепетание мышц. Он скользнул взглядом вниз, на свою работу, на открытый, готовый вздымающийся пах Бутхилла, и медленно, с вызовом, провел языком по своей собственной нижней губе. — Как я до такого докатился? — тихо, почти задумчиво произнес он, и в его голосе слышалась странная смесь насмешки и восхищения. Его пальцы принялись расстегивать пуговицы на его собственном пальто. Он снял его с небрежной грацией и повесил на единственный крючок позади себя, словно они были в дорогой гардеробной, а не в грязной клубной уборной. Затем он принялся закатывать рукава своей черной водолазки, обнажая тонкие, но удивительно жилистые запястья и предплечья. — Как я..? — он повторил свой вопрос, но на этот раз это был не вопрос, а риторическое утверждение, полное принятия. И, не отводя от него своего пронзительного, зеленого взгляда, он медленно, с невероятным, сокрушительным самообладанием, опустился перед ним на колени. Его руки легли на бедра Бутхилла, помогли ему окончательно стянуть джинсы и боксеры до колен. Пальцы скользнули по обнаженной коже внутренней стороны бедер, заставив Бутхилла содрогнуться от новой волны мурашек. Его зеленые глаза, не отрываясь, смотрели снизу вверх, пылая тем самым адским огнем, от которого у Бутхилла закружилась голова и перехватило дыхание. Он не мог отвести взгляд, он был парализован этим зрелищем – этот аристократ, этот эталон утонченности, теперь стоял на коленях на грязном полу, глядя на него с обожанием и голодом. Аргенти двинулся вперед. Его пальцы обхватили основание его члена, сжали его, и Бутхилл почувствовал, как по коже пробежали судороги. Затем Аргенти наклонился и, не сводя с него глаз, широким, влажным, пламенным языком медленно провел снизу вверх по всей его длине, от самого корня до тугой, истомленной головки. Бутхилл резко, конвульсивно выдохнул. Звезды поплыли у него перед глазами. Он инстинктивно схватился рукой за его рыжие волосы, запустил пальцы в шелковистые пряди и сжал их, не чтобы управлять, а чтобы просто держаться, чтобы не рухнуть на пол. Другой рукой он поднял свою футболку и засунул ее край в рот, стиснув зубами ткань, пытаясь заглушить дикие, нечеловеческие звуки, рвавшиеся из его горла. Аргенти лишь тихо хмыкнул, чувствуя его хватку. Он оторвался на секунду. — Я прежде не замечал, что ты такой неразговорчивый, — прошептал он игриво, его губы коснулись кожи внизу живота, оставляя горячий, влажный след. — Мне не до чесания языком, — бросил Бутхилл сквозь стиснутые зубы и ткань футболки, и его голос прозвучал глухо, хрипло, неестественно громко в звенящей тишине кабинки. Аргенти томно рассмеялся, и звук его смеха вибрировал у него на коже. Он снова облизал свои губы, словно смакуя вкус, а затем, не спеша, снова провел языком по всей длине, на этот раз медленнее, чувственнее, растягивая наслаждение. Его свободная рука легла на низ живота Бутхилла, прижимая его к стене, лишая возможности двигаться. Сразу за этим Аргенти полностью взял член в рот, заставляя почувствовать заднюю стенку своего горла. Это было не просто движение, это было поглощение. Горячее, влажное, невероятно тугое пространство обхватило его, и Бутхилл застонал, глубоко и безнадежно, выпуская изо рта комок мокрой ткани. Его голова закатилась, затылок с силой ударился о стену. Мир распался на ощущения: бархатистая влага, невероятно умелые движения языка, легкое, почти болезненное касание зубов, сдавливающие пальцы у основания. Он смотрел вниз, на эту картину, и она сводила его с ума. Рыжие волосы рассыпались по его бедрам, изящные пальцы впивались в его кожу, а в полумраке мерцали его глаза, поднятые к нему. В этих глазах читалось все: и торжество, и власть, и неподдельное, животное наслаждение от самого процесса. Ритм, заданный Аргенти, был идеальным, выверенным до миллиметра. Он то поглощал его полностью, заставляя Бутхилла терять рассудок, то отступал, играя только кончиком, легкими, щекочущими движениями языка, доводя до исступления. Он контролировал все. Каждый его вздох, каждый стон, каждое непроизвольное движение бедер. Бутхилл уже ничего не слышал и не видел. Он был шариком из сплошного, раскаленного нерва. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались в рыжих волосах, его бедра непроизвольно двигались навстречу, его горло вырывало из себя сдавленные, хриплые ругательства, мольбы, его имя. — Аргенти... черт... давай же... я сейчас... Его предупреждение прозвучало хрипло, отчаянно. Аргенти не остановился. Наоборот, его движения стали еще более настойчивыми, глубокими, требовательными. Он вжал его еще сильнее в стену, и его горло сжалось вокруг него, и этого последнего, идеального давления оказалось достаточно. Бутхилл крикнул – тихо, сдавленно, больше похоже на стон агонии. Его тело напряглось в разряде, выгнулось в дугу, и он провалился в пучину слепого, всепоглощающего наслаждения, которое выжгло из него все мысли, всю волю, оставив лишь пустую, трепещущую оболочку. Он рухнул на стену, его колени подкосились. Только железная хватка Аргенти и собственная опора о кафель не дали ему упасть. Он дышал, как выброшенная на берег рыба, всем телом ощущая последние спазмы. Аргенти медленно поднялся. Его лицо было раскрасневшимся, губы влажными, опухшими, глаза блестели с еще большим триумфом. Он вытер тыльной стороной ладони рот, не сводя с Бутхилла своего влажного, довольного взгляда. Он выглядел так, будто только что одержал величайшую победу в своей жизни. Бутхилл не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял, опираясь о стену, пытаясь поймать дыхание и вернуться в свое тело. Стыд, облегчение, опустошение и новая, уже знакомая тяга – все смешалось в нем в один клубок. Аргенти наклонился, поднял его одежду, помог ему с неожиданной нежностью прийти в порядок. Его пальцы застегнули пуговицу на джинсах, поправили куртку. — Ну что, — произнес он наконец, и его голос снова звучал бархатно и томно, лишь легкая хрипотца выдавала только что происходившее. — Я полагаю, продолжение следует в более... подходящей обстановке? Мой дом недалеко. Гораздо чище и комфортнее. Он не ждал ответа. Он уже знал его. Он торопливо схватил свое пальто и, взяв Бутхилла за руку – уже не с властной силой, а с собственничеством, которое не оспаривается, — открыл дверь кабинки. Они вышли из уборной, снова погрузившись в оглушительный грохот клуба. Никто не обратил на них внимания – просто двое парней, выходящих из туалета. Они молча двинулись к выходу, плечом к плечу. Бутхилл шел, как во сне, все еще ощущая на губах вкус его поцелуя, а на коже – жгучую влагу его рта. У выхода Аргенти, не выпуская его руки, поднял свою, и почти мгновенно к обочине подкатило черное такси. Аргенти открыл дверь, жестом приглашая Бутхилла внутрь. Тот молча опустился на прохладный кожзам сиденья. Аргенти скользнул следом, щелкнул дверью и назвал адрес водителю тихим, уверенным голосом. Машина тронулась, увозя их от грохота клуба в тишину ночного города. Бутхилл смотрел в окно на мелькающие огни, чувствуя, как напряжение понемногу спадает, сменяясь тяжелым, сладким предвкушением. Он посмотрел на Аргенти, который, откинувшись на спинку сиденья, уже смотрел на него с той же знакомой, хищной улыбкой. В его глазах читалось обещание, что все только начинается. И Бутхилл, к своему собственному удивлению, понял, что ждет этого продолжения больше всего на свете. Прошло около пяти минут, прежде чем такси плавно остановилось, и тишина внутри, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя, стала вдруг оглушительной. Бутхилл смотрел в окно на темную улицу, все еще пытаясь вернуться в реальность из водоворота ощущений, что кружили в его голове. — Выходим, мой милый друг, — голос Аргенти прозвучал тихо, но отчетливо, словно он читал его мысли. Его пальцы, легкие и уверенные, коснулись плеча Бутхилла, и это прикосновение, простое и мимолетное, заставило его кожу под курткой вспыхнуть. Аргенти взял его руку в свою не с агрессией клуба, а с обладанием, которое не терпело возражений, но теперь несло в себе оттенок почтительной нежности. Он потянул его за собой, распахнул дверь автомобиля и бросил краткое, безразличное: «Спасибо» – таксисту, даже не обернувшись. Ночной воздух был прохладен и влажен, он обжигал горячие щеки, пах дождем на асфальте и далекими цветами из чьего-то палисадника. Бутхилл глотнул его полной грудью, пытаясь прийти в себя. — Кто-то возмущался, что я тороплюсь? — он попытался вернуть себе крупицу контроля, выгнув насмешливую бровь и кивнув в сторону скрывшегося такси. — Не было такого? Аргенти глянул на него через плечо. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось маской из света и теней, а улыбка – загадочной и бесконечно уставшей. Он так ничего и не ответил, лишь молча сжал его пальцы чуть сильнее, повернулся и потянул за собой, к подъезду высокой, темной от спящих окон высотки. Время в эту ночь потеряло всякий смысл. Оно то растягивалось в мучительном, сладком предвкушении, то сжималось в мгновение. Кабинка лифта была маленькой, зеркальной ловушкой, где их отражения – взъерошенный, грубый Бутхилл и изящный, с растрепанными рыжими волосами Аргенти – молча наблюдали друг за другом. Воздух был наполнен их дыханием, густым и тяжелым, пахнущим алкоглем и друг другом. Длинные, безлюдные коридоры с ковровыми дорожками, поглощающими шаги, исчезали за их спинами один за другим, как в сюрреалистичном сне. Звон ключей, которые Аргенти извлек из кармана, прозвучал на фоне этой тишины оглушительно, как победные фанфары. Хлопок тяжелой, утепленной двери, захлопнувшейся за спиной, — как освобождение от всего внешнего мира. Они были здесь. Одни. Свет в прихожей вспыхнул мягкий, приглушенный, но после мглы улицы и полумрака коридоров он резанул глаза. Бутхилл на мгновение зажмурился. Аргенти, не теряя ни секунды, торопливо, почти лихорадочно стянул с себя черное пальто и бросил его на темный деревянный камод. Его изящные пальцы справились с лакированными туфлями, которые он сбросил с тихим стуком. — Иди за мной, — его шепот снова стал игривым, томным, полным обещаний. Он уже двигался вглубь квартиры, и Бутхилл, наконец сбросив с себя куртку и отшвырнув ботинки, послушно последовал за ним, его босые ступни утонули в мягком, толстом ворсе ковра. Он успел мельком заметить интерьер – просторную гостиную с панорамным окном, за которым сиял ночной город, стеллажи с книгами, несколько абстрактных картин в тонких рамах. Все было выдержано в стиле минимализма, дорого, безупречно и… безжизненно. Как выставочный образец. Но думать об этом было некогда. Аргенти ввел его в спальню. Воздух здесь пах иначе – дорогим бельем, свежестью и его парфюмом, который теперь Бутхилл узнавал бы из миллиона. Как только они переступили порог, Аргенти развернулся. В его глазах снова вспыхнул тот самый дикий, хищный огонь. Он резко, с неожиданной силой толкнул Бутхилла в грудь. Тот, не готовый к этому, с глухим выдохом повалился спиной на огромную, утопающую кровать. Пружины мягко прогнулись под его весом. Он попытался приподняться на локтях, но Аргенти уже был на нем, усевшись верхом на его бедра, пригвоздив его своим весом. Через слои ткани Бутхилл чувствовал его тепло, его мышечную напряженность. — Не разочаруй меня, — его голос был низким, с хрипотцой. Он повел темными бровями, и его пальцы вцепились в подол черной водолазки. Он потянул ее вверх, и Бутхилл завороженно следил, как обнажается сначала плоский, бледный живот, затем ребра, и наконец, узкая, изящная грудная клетка. Он сбросил ее через голову и отшвырнул прочь. Его рыжие волосы рассыпались по плечам беспорядочными волнами. — Даже не сомневайся во мне, Генти, — хрипло ответил Бутхилл, наконец полностью сев. Теперь он смотрел на него снизу вверх. Его руки, крупные и шершавые, поднялись и легли на оголенную кожу его поясницы. Она была удивительно гладкой, горячей, живой под его пальцами. Он провел ладонями вверх, по линии позвоночника, ощущая каждый позвонок, каждую напряженную мышцу, пока не уперся в лопатки. Он не отрывал взгляда от его глаз, когда наклонился и кончиком языка, медленно, почти с благоговением, коснулся маленького, напряженного соска на его бледной груди. Аргенти резко закрыл глаза, его голова запрокинулась назад с глухим, сдавленным стоном. Его пальцы впились в плечи Бутхилла, цепляясь за кожу и ткань футболки. Он глубоко, прерывисто вздохнул, и его живот вздрогнул под этим прикосновением. — Хилл... — прошептал он, и это было похоже на молитву. Затем его руки пришли в движение. Одна опустилась, чтобы схватить его за подбородок, грубо притянуть его лицо к своему. Их губы встретились не в поцелуе, а в столкновении – голодном, отчаянном, полном непроизнесенных слов. Другая рука Аргенти проникла под его серую футболку, ладонь скользнула по его животу, обводя каждый рельеф пресса, каждый шрам, каждую выпуклость мышц с одержимостью коллекционера. — Думаю, она здесь не нужна, — выдохнул Аргенти, разрывая поцелуй. Его голос дрожал. Он потянул ткань вверх. Бутхилл послушно, почти машинально, поднял руки, позволяя снять с себя футболку. Она полетела в угол комнаты. Аргенти отодвинулся на коленях, чтобы окинуть его взглядом. Его глаза, темные-темные от желания, пробежали по его широким плечам, мощной груди, по всем тем татуировкам, что украшали его кожу, как летопись другой жизни. Он медленно, с явным наслаждением провел языком по своим опухшим от поцелуев губам. — Бесподобно... — это было не слово, а стон, полный благоговения и неукротимого голода. Его глаза блестели, как у затравленного зверя. — Просто бесподобно. Бутхилл, поддавшись этому гипнотическому взгляду, потянулся к его брюкам. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицу, тянул за молнию. Шипение расстегивающейся молнии прозвучало неприлично громко. Аргенти привстал на коленях, позволяя ему стянуть с себя все – и брюки, и черное шелковое белье, сбросив их на пол. Он остался перед ним на коленях совершенно голый, прекрасный и уязвимый в своем возбуждении, его кожа мерцала в мягком свете спальни. Бутхилл не мог больше терпеть. Его руки снова легли на его узкую талию, он притянул его к себе, чувствуя, как тот весь дрожит, а затем с силой, но не грубо, повалил его на спину на простыни, нависая над ним всем своим телом, загораживая свет. Он чувствовал его сердцебиение – бешеное, трепещущее – под своей грудью. — Смазка там, в тумбе, — голос Аргенти был хриплым, прерывистым. Он указал рукой в сторону прикроватной тумбочки, его пальцы дрожали. — Давай скорее, — он поерзал под ним. Его бедра непроизвольно двигались, ища трения. Он закусил свою нижнюю губу до побеления, и его глаза молили, требовали, приказывали. Бутхилл, с трудом оторвавшись от него, поднялся и рывком открыл ящик тумбочки. Внутри, среди прочих мелочей, лежал почти полный флакон с лубрикантом. Он схватил его. Пластик был прохладным в его горячей ладони. С глухим щелкающим звуком он открыл его и выдавил обильную, скользкую каплю на пальцы. Запах нейтральный, холодный, смешался с густым, животным ароматом их тел. Он вернулся к кровати, к нему. Снова навис над ним, упираясь локтем в матрас сбоку от его головы. Его другая рука, липкая и холодная от смазки, опустилась между его ног. Он приставил один палец к напряженному, пульсирующему мышечному кольцу. Аргенти замер, его глаза снова закрылись, губы плотно сжались, будто в ожидании удара. Бутхилл слегка надавил и вошел наполовину, чувствуя, как невероятно тугое, обжигающе горячее пространство сжимается вокруг него. Аргенти резко дернулся, выдохнув со свистом. Его руки впились в простыни, скомкав их. Бутхилл замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как под его пальцем бьется вся его жизнь. Затем он начал двигать им – медленно, осторожно, входя все глубже, чувствуя каждую мельчайшую вибрацию его тела. — Блять... — выдохнул Аргенти, и это было похоже на стон облегчения. Когда сопротивление ослабло, Бутхилл добавил второй палец, растягивая его, готовя. С губ Аргенти наконец слетел первый, настоящий, хриплый, неприкрытый стон. Он был низким, грудным, и от него все внутри Бутхилла сжалось в тугой, болезненный комок желания. — Быстрее, — протянул Аргенти, его руки отпустили простыню и впились в плечи Бутхилла, притягивая его ближе, пытаясь стимулировать, ускорить. — Быстрее... — он промычал, уже почти теряя контроль, и его руки потянулись к его лицу. Он взял его в ладони, грубо, почти отчаянно притянул к себе и вцепился в его губы, вторгаясь в рот языком с той же ненасытностью, с какой Бутхилл входил в него пальцами. Бутхилл послушался. Его пальцы ускорили свой ритм, входя глубже, до упора, нащупывая внутри него ту самую точку, которая заставит его забыть обо всем. Он почувствовал, как тело под ним затрепетало, как его собственный живот снова сжался от знакомого, тягучего возбуждения. Голова закружилась. — Входи быстрее, — протрепетал Аргенти прямо в его губы, его дыхание было обжигающе горячим. Его рука опустилась между их тел, его пальцы, дрожащие и нетерпеливые, стали расстегивать ширинку на его джинсах, тянуть за молнию. — Пожалуйста... Это прикосновение к его вздувшемуся, тяжелому члену сквозь ткань стало последней каплей. — Ха... Блять, — сорвалось с губ Бутхилла, больше похожее на рык. Он вытащил свои пальцы, заставив Аргенти тихо ахнуть от внезапной пустоты. Затем он резко, почти яростно сбросил с себя оставшуюся одежду – джинсы и боксеры – одним движением. Он стоял перед ним на коленях совершенно голый. Его тело было напряжено, как тетива, кожа покрылась испариной, сердце колотилось где-то в горле. Его взгляд упал на Аргенти, который лежал, раскинувшись, с затуманенным взором. Его рыжие волосы растрепались по белой подушке, как кровь по снегу. И этого – этой картины – было достаточно. Он резким, властным движением перевернул его на живот. Аргенти не сопротивлялся, лишь податливо позволил себя уложить, встав на колени. Его спина выгнулась изящной, покорной дугой. Бутхилл распределил остатки смазки с руки по своему члену, сжав его основание, чувствуя, как от этого прикосновения его трясет. Он приставил вздувшуюся, влажную головку ко все еще сжимающемуся, но готовящемуся входу. — Ну же... — Аргенти вильнул бедрами, потираясь о него, его голос был слабым, сиплым от желания. — Не томи... Бутхилл положил свою тяжелую, шершавую ладонь на его поясницу, прижимая, заставляя его выгнуться еще сильнее, подставить себя еще больше. Затем, без предупреждения, с одним глубоким, властным толчком, он вошел в него. До упора. Разом. Тело Аргенти вздрогнуло под ним, как от удара током. Он вскрикнул – резко, высоко, и тут же уткнулся лицом в подушку, заглушая следующий стон. Его пальцы снова впились в простыни, срывая их с матраса. Бутхилл замер на секунду, давая ему привыкнуть, чувствуя, как его внутренности судорожно, больно-сладостно сжимаются вокруг него, обжигающе горячие и невероятно тесные. Это было похоже на падение в пучину. — Еще не разочаровал, Генти? — его собственный голос прозвучал хрипло, с легкой, почти злой усмешкой. Он с силой двинулся еще раз, задавая ритм – не быстрый, но глубокий, до самого предела, чтобы тот чувствовал каждый сантиметр. В ответ раздался лишь сдавленный, прерывистый стон в подушку. Затем Аргенти прогнулся еще сильнее, и его голос, приглушенный тканью, просипел: — Не останавливайся, пожалуйста... Сильнее... Бутхилл хмыкнул, чувствуя, как темная, животная власть накрывает его с головой. Он наклонился вперед, касаясь губами его горячей, влажной спины, ощущая под ними напряжение мышц, и продолжал двигаться. Каждый толчок заставлял кровать тихо поскрипывать. Но Аргенти, казалось, было мало. Его терпение, его аристократичная выдержка, наконец, иссякли, сгорели в огне этого животного соединения. — Жестче, Хилл, — его голос прозвучал из-под него, хрипло и требовательно. Он повернул голову набок, и его глаза, полные мольбы и ярости, поймали взгляд Бутхилла. — Не жалей меня, черт возьми. Хватай меня, делай больно, я хочу это чувствовать. Воспользуйся мной, прошу тебя. Эти слова, полные вызова и саморазрушения, подействовали на Бутхилла, как удар хлыста. Что-то щелкнуло внутри. Вся его показная нежность испарилась, уступив место тому первобытному, грубому голоду, что всегда дремал в нем. — Как скажешь, — пророкотал он ему в ухо, и его рука рванулась вперед. Он грубо вцепился в его рыжие волосы, сжал их в кулак и дернул на себя, заставляя Аргенти выгнуть шею, оголив горло. Тот издал резкий, задыхающийся звук, но не сопротивлялся, а лишь сильнее прогнулся, подставляясь. Другая рука Бутхилла захватила его тонкое запястье, с силой заломила его за спину, прижимая, лишая возможности двигаться, делая его полностью зависимым, подконтрольным. И с этой новой, грубой силой он возобновил движения. Теперь он входил в него не просто глубоко, а яростно, почти беспощадно, с каждым толчком вгоняя его в матрас, сталкиваясь с его телом с глухими, влажными шлепками. Его собственная спина покрылась испариной, мышцы горели, но он не останавливался, подчиняясь его же просьбе. Аргенти больше не стонал. Он кричал. Глухие, разбитые, хриплые крики вырывались из его горла при каждом новом толчке. Его тело трепетало под ним, полностью отдавшееся на волю этой разрушительной силы. Он был прекрасен в этом своем абсолютном саморазрушении, в этой полной потере контроля. Бутхилл, держа его в ежовых рукавицах, чувствовал, как его собственное тело натянуто, как струна. Каждое нервное окончание горело, а в висках стучала кровь. Его движения стали еще резче, потеряв былую выверенность, подчиняясь только животному, первобытному ритму, что диктовали их сплетенные тела. Он почти ничего не слышал, мир сузился до оглушительного гула в ушах, прерываемого его собственным хриплым дыханием, его сдавленными стонами и влажными, непристойно громкими шлепками их плоти. Под ним Аргенти заскулил – высоко, по-щенячьи, бессознательно. Его речь превратилась в невнятный, прерывистый поток слов, в котором тонули имена, мольбы и отчаянный бред. Он захлебывался, пытаясь заглотить воздух, но каждый новый глубокий толчок выбивал его из него. Его стройное тело затряслось мелкой, частой дрожью, будто от холода, а по уголкам его закрытых глаз, прижатых к мокрой от слюны и слез подушке, покатились тяжелые, прозрачные капли. Он дико выгнул спину, его позвоночник напрягся тетивой, и он издал пронзительный, сорванный крик, когда его собственное тело настигла кульминация, оставив горячие следы на простыне под ним. Его колени подкосились, и он начал падать вперед, в изнеможении, но руки Бутхилла, все еще державшие его, резко подхватили его, не давая рухнуть, прижимая к своей груди. Ритм нарушился. Бутхилл замедлился, его хватка на запястье Аргенти ослабла, превратившись из властной в вопрошающую. — Все хорошо? — его голос, обычно грубый и уверенный, прозвучал неожиданно тихо, с неподдельной, грубой тревогой. Он замер, почти полностью прекратив движения, боясь причинить боль, навредить. Его ладонь, шершавая и горячая, легла на его вздымающийся живот, пытаясь успокоить дрожь. — Генти? Я не... не перестарался? Аргенти с усилием оторвал лицо от мокрой подушки. Его рыжие волосы слиплись на лбу и висках, глаза были красными, заплаканными, но в их зеленой глубине не было ни боли, ни сожаления – только пьянящая смесь блаженства, опустошения и неутоленной еще жажды. — Даже слишком хорошо, — он прошептал, и его голос был до предела хриплым, сорванным. Его мокрый, затуманенный взгляд впился в Бутхилла с такой интенсивностью, что тому стало жарко. — Это... это именно то, чего я хотел. Не останавливайся, — его голос сорвался на детский, капризный захнык, и он сам, слабо двигая бедрами, попытался возобновить прерванное движение, найти его внутри себя. — Прошу тебя... не останавливайся сейчас. Этот взгляд, эта мольба, больше похожая на приказ, сожгли последние остатки неуверенности Бутхилла. Он глубоко, с присвистом вдохнул, до боли прикусывая язык, и снова обрел контроль. Его рука крепко обвила его талию, прижимая его спину к своей груди, фиксируя его в новом, еще более интимном положении. Второй рукой он уперся в матрас рядом с его головой, и его лицо, влажное от пота, утонуло в его рыжих, пахнущих дорогим шампунем и теперь еще и ими обоими, волосах на затылке. Чувствуя, как его собственное напряжение снова закипает, достигая критической точки, он ускорился. Его движения уже не были просто яростными – они были отчаянными, итоговыми, каждое из них выжимало из них обоих последние соки. Аргенти под ним совсем потерял дар речи, его голос сорвался на высокий, прерывистый шепот, в котором безраздельно царило одно лишь одно имя – Бутхилла, – повторяемое как заклинание, как молитва и как проклятие. Слезы, уже не сдерживаемые, текли по его вискам ручьями, смешиваясь с потом на его коже. — Я... сейчас... — Бутхиллу удалось прохрипеть сквозь стиснутые зубы, прежде чем финальная, сокрушительная волна накрыла его с головой, вымывая прочь все мысли, весь мир, оставляя лишь слепое, всепоглощающее пульсирующее наслаждение. Его пальцы судорожно впились в его талию, оставляя на бледной коже красные отметины. Он глухо, сдавленно выдохнул его имя прямо в самое его ухо, горячим шепотом, прежде чем его силы окончательно иссякли и он рухнул. Его тело, тяжелое и обессиленное, обмякло, накрыв собой его спину. Он лежал, уткнувшись лицом в его шею, глубоко, с хрипом вдыхая знакомый, теперь навеки вписанный в него запах его волос, кожи, слез и страсти, пытаясь поймать воздух и вернуться в свое тело. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Через несколько минут, придя в себя настолько, чтобы осознавать свой вес, он с усилием приподнялся, опираясь на дрожащие руки, и осторожно, почти бережно слез с него, повалившись на спину рядом. Они лежали плечом к плечу, оба полностью разбитые, покрытые одинаковой липкой влагой, их сердца выстукивали бешеный, но теперь постепенно утихающий унисон. Воздух в спальне был густым, тяжелым, неподвижным и насыщенным. Пахло сексом, солью, дорогим парфюмом, который наконец уступил их собственному, природному запаху. Бутхилл, почувствовав, что способен двигаться, с тихим стоном поднялся и сел на край кровати. Он провел рукой по лицу, смахивая пот, и попытался было встать, чтобы направиться к куртке и достать сигарету, ощущая внезапную, рефлекторную потребность в привычном ритуале, в точке опоры. Но едва он сделал движение, как рука Аргенти – слабая, теплая – легла на его локоть, останавливая его. Бутхилл обернулся. Аргенти лежал на боку, отвернувшись лицом к окну, но его тело, казалось, чувствовало любое его движение на инстинктивном уровне. С видимым, почти мучительным усилием он приподнялся на дрожащем локте и, не глядя, подполз к нему. Его движения были неуверенными, разбитыми. Он, словно во сне, обвил его талию обеими руками – его пальцы едва могли сомкнуться – и прижался горячей щекой к его спине, к старому шраму между лопатками. Затем он перевесил себя через него и просто рухнул головой ему на плечо, полностью отдав свой вес, истаявший и обессиленный. — Не уходи, — его голос был едва слышным, хриплым шепотом, прошептанным прямо в его кожу. В нем не было требования, только обнаженная, почти детская уязвимость и мольба. — Останься. Просто... останься. Здесь. И Бутхилл замер. Его намерение, сильное секунду назад, растворилось без следа. Он не стал отстраняться, не попытался высвободиться. Вместо этого он с глубоким, покорным выдохом повернулся и рухнул назад, к изголовью кровати, и позволил своим тяжелым, уставшим до дрожи рукам обнять его, притянуть к себе, прижать его к своей груди. Он чувствовал, как под его ладонью, лежащей на его груди, бьется его сердце – часто, тревожно, но уже успокаиваясь, постепенно сливаясь с ритмом его собственного. Они сидели так в полной тишине, нарушаемой лишь их выравнивающимся дыханием. Через несколько минут тонкие, изящные пальцы Аргенти начали медленно, почти медитативно водить по его коже. Они обводили контуры старых татуировок на его руке, скользили по шрамам, ощупывали рельеф мышц, словно заново узнавая его, составляя новую, тактильную карту, на этот раз – не для страсти, а для чего-то более глубокого. Это прикосновение, бесконечно нежное и успокаивающее, растопило последние льдинки внутри Бутхилла. Все мысли, все тревоги, весь шум мира растворились разом, оставляя лишь глухую, всепоглощающую, приятную усталость и тяжесть в конечностях. Теперь они сидели в тишине, сплетенные воедино в колышущемся море смятых простыней, два совершенно разных человека, нашедшие в этой темноте, в этом хаосе, свое странное, неидеальное, но абсолютно необходимое пристанище. И Бутхилл, прижимая к себе это хрупкое, отчаянное существо, понял с кристальной ясностью, что никуда он не уйдет. Не сейчас. И, возможно, никогда.