Музыкальные интриги

Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, наполненным запахом ее духов, ее возбуждения и пыли со старых бумаг. Дженна все еще сидела в своем кресле, а Эмма — на ее бедрах, обвив ее ногами, прижимаясь всем телом, как будто пыталась раствориться. Пальцы Дженны, обычно такие точные и собранные при дирижировании или игре на фортепиано, теперь скользили по обнаженной коже Эммы под спущенными джинсами и майкой с безумной, животной уверенностью. Она не просто касалась — она исследовала, владела, заявляла права. Каждый сантиметр этой молодой, трепетной плоти принадлежал ей. Эмма закинула голову назад, обнажив горло, и тихо стонала, ее дыхание срывалось на каждом движении руки Дженны. Ее собственные пальцы впились в ткань пиджака на плечах Дженны, сминая безупречную ткань, но та уже не заботилась об этом. Все, что имело значение сейчас, — это влажная теплота между ног Эммы, ее сдавленные рыдания и абсолютная власть, пульсирующая в ее собственных жилах. — Ты вся мокрая, — прошептала Дженна прямо в ее ухо, и ее голос звучал хрипло и чуждо. — Вся из-за меня. Из-за того, что я тебе приказываю. Эмма могла только кивать, бессвязно бормоча ее имя. Она была на грани, ее тело напряглось как струна, готовая лопнуть от каждого прикосновения, каждого слова. Дженна чувствовала это. Чувствовала, как трепещут ее внутренние мышцы вокруг ее пальцев, как нарастает волна внутри нее. Она ускорила ритм, став безжалостным дирижером этой интимной симфонии, контролируя каждую ноту удовольствия. — Кончай, — приказала она, и в ее голосе не было просьбы, только ожидание полного повиновения. — Сейчас же. Я разрешаю. И этого было достаточно. Эмма вздрогнула всем телом, ее крик был глухим и сорванным, подавленным ее же собственными зубами, впившимися в плечо Дженны сквозь ткань блузки. Она билась в ее arms, ее ноги судорожно сжались вокруг талии Дженны, волны оргазма прокатились по ней, долгие и беспощадные. Дженна держала ее, не останавливаясь, продлевая ее наслаждение, пока последние судороги не стихли, и Эмма не обмякла вся, тяжелая и безвольная, вся в слезах и поту, прижавшись лицом к ее шее. Ее дыхание было горячим и прерывистым. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Дженна медленно убрала руку, ее пальцы были влажными. Она не отпускала Эмму, позволяя ей приходить в себя, чувствуя бешеный стук ее сердца у своей груди. Она сама была на взводе. Вид абсолютной, животной отдачи Эммы, ее полная утрата контроля сводили ее с ума. Ее собственная потребность, грубая и неутоленная, требовала выхода. Она резко поднялась с кресла, заставив Эмму вскрикнуть от неожиданности. Дженна, не выпуская ее из объятий, развернулась и положила ее на свой же учительский стол. Стеллажи с нотами вздрогнули, несколько листов полетело на пол. Эмма лежала на темном дереве, ее растрепанные светлые волосы раскинулись как ореол, ее лицо было заплаканным и прекрасным. Она смотрела на Дженну снизу вверх широко раскрытыми, полными благоговения и страха глазами. Дженна нависла над ней, опершись руками по обе стороны от ее головы. Ее собственная юбка была смята, блузка выбилась из-под пояса, волосы выпали из идеальной укладки. Она дышала тяжело, ее карие глаза горели. — Теперь моя очередь, — выдохнула она, и ее голос был низким и полным темного обещания. — И ты не двигаешься с места. Поняла? Эмма кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она замерла в ожидании, ее грудь быстро вздымалась. Дженна опустилась на колени перед столом. Ее руки грубо раздвинули ее ноги, обнажая ее еще больше. Она не стала медлить, не стала ласкать. Она приникла к ней ртом с той же самой властной, требовательной жадностью, с какой целовала ее губы. Эмма вскрикнула, ее руки вцепились в край стола, костяшки пальцев побелели. Ее тело выгнулось, но она послушно не двигалась, как ей и было приказано. Тихие, прерывистые стоны и мольбы срывались с ее губ, смешиваясь с тяжелым дыханием Дженны и влажными, интимными звуками. Дженна не знала пощады.Она пила ее, вкушала ее, заставляя снова и снова вздрагивать от переизбытка чувств, доводя до края и не отпуская, полностью поглощенная властью, которую имела над этим юным, податливым телом. Она сама была близка к пику, просто от осознания того, что творит, от звуков, что издавала Эмма, от ее полной, безоговорочной капитуляции. Наконец, она почувствовала, как тело под ней снова застывает в судороге, и на этот раз позволила ей кончить, сама достигая молчаливого, сокрушительного оргазма от одного только этого осознания, впиваясь зубами в нежную кожу ее бедра, чтобы заглушить собственный крик. Она опустила голову на ее бедро, чувствуя, как дрожит под ее щекой кожа Эммы. Они обе лежали неподвижно, приходили в себя, слушая, как их сердца пытаются вырваться из груди. Тишину нарушал только тихий, прерывистый плач Эммы. Дженна подняла голову и посмотрела на нее. По ее щекам текли слезы, но на ее лице была блаженная, опустошенная улыбка. Дженна медленно поднялась, ее ноги подкосились. Она провела рукой по лицу, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. Она посмотрела на девушку, лежащую на ее столе, на разбросанные повсюду ноты, на свой собственный растрепанный вид. Реальность начала медленно и неумолимо возвращаться.