Cubic zirconia

— Знакомься, это Хёнджин. Чан молчит, слишком крепко сжав пальцы на бокале вина, будто тот способен выдержать всю тяжесть его отчаяния. А Феликс, сияющий, доверчивый, даже в этой жестокой своей упрямости — стоит рядом и улыбается так, словно не видит трещины, что с этой секунды пролегла между ними. Хёнджин неловко переступает с ноги на ногу — тонкий, настороженный, будто попавший в чужой, слишком богатый мир случайный прохожий. В его взгляде нет любопытства, только несмелая покорность, от которой Чану становится ещё больнее: он не враг. И всё же — не друг. Феликс рассказывает, как они познакомились, как долго думал, решался, как Хёнджин согласился помочь, и в его голосе слышится то самое — мечта, которую он вынашивал годами, пока сам тщетно пытался стать отцом. Для Феликса это решение — отчаянное, но искреннее признание любви. Он готов на всё, лишь бы подарить Чану ребёнка. Их ребёнка. А Чан… он не видит в этом любви. Только извращённую дурость. Тихую, горькую, обволакивающую, как медленно разливающийся яд. Он смотрит на Хёнджина и не может произнести ни слова. Что сказать? «Добро пожаловать»? «Ты разрушил мою жизнь»? Или — «я слишком люблю его, чтобы противиться»? Феликс берёт Хёнджина за локоть и мягко ведёт по коридорам их дома, показывая, где ему придётся жить ближайшие месяцы. Так, в доме, полном взаимопонимания и золота, поселяется новая тень. Чужая, нежданная, та, что должна подарить им ребёнка. «Знакомься, это Хёнджин.» И вот уже долгие дни Чан ощущает знакомство в каждой трещине дома, в каждом шаге по холодному мрамору пола. Он притворяется, что их троица существует в каком-то равновесии, но внутри что-то горит, рушится, ломается. Феликс… по-прежнему любим, слишком любим. Настолько, что иногда Чану кажется: если вырвать это чувство из груди, то сердце перестанет биться. Но вместе с любовью к супругу растёт невыносимая досада. Феликс смотрит на Хёнджина с мягкой строгостью врача, с холодной заботой хозяина, которому важен результат, но не человек. Каждое его «поешь это», «надень то» звучит так, будто он держит чужую жизнь в ладонях и не допускает ни единого отступления. А Хёнджин… 
Хёнджин слишком молод. Слишком чист в своей сдержанной покорности. Его взгляд скользит мимо, никогда не задерживаясь на Чане дольше, чем нужно, и в нем всегда сквозит та самая мягкость, что сводит с ума. Он будто вовсе не противится — и именно этим безоговорочным послушанием, этим равнодушным присутствием, медленно прорастает в сознании Чана. Он не хочет его видеть. Но видит. Каждый раз. В своём доме, на своей кухне, окутанный тонким шлейфом детского ириса. Сладко. Удивительно, что не приторно.
 Слишком длинные ресницы. Тонкая шея, невероятно гладкая кожа. Движения осторожные, как у человека, привыкшего к наказаниям за любой неверный шаг. Всё это не должно было иметь значения, но цепляется за взгляд, раздражает, оставляет несгладимую помятость на их идеальной простыне семейной жизни, которая строилась без единой помехи аж со школьных времен. На пятую ночь Чан обрушивается на Феликса так непривычно пылко, будто пытается вырвать из себя ядовитую мысль. Его поцелуи болезненны, движения резки, в каждом толчке слышится не только желание, но и злость — на себя, на ситуацию, на то, что их дом больше не дом. Он вгрызается в кожу Феликса, задыхается в его тепле, и всё равно — мало. Всё равно в груди ноет пустота, которую невозможно заполнить даже самой яростной любовью. Когда Феликс, усталый и счастливый, засыпает, Чан выходит на кухню. Ему хочется покурить. А точнее выкурить всю пачку импортных сигар, которые подарили в честь завершения сделки полгода назад. Удивительно, до этого дня не было ни единого желания прикасаться к ним. Его пальцы дрожат, он пьёт воду, но сухость во рту не уходит. Гон в этот раз нестабильный. Волнообразный. Ненасытный. И, будучи в одних шелковых коричневых домашних штанах, собирающийся вернуться в ароматную постель, разворачивается и видит его. Стоит у окна, сутулый, глубоко и часто дышащий, со стаканом в руках. Лунный свет обрисовывает его лицо так ясно, будто высвечивает саму суть — юность, которую нельзя отнять; нежность, которую он сам в себе никогда не признает. И хватает одной слишком долгой и одновременно короткой секунды, после которой Чан понимает: всё это бешеное, неутолимое желание, всё то, что он без конца искал в Феликсе, — это не Феликсу принадлежит. Это Хёнджину. Он ненавидит это осознание. Ненавидит себя за то, что не может отвести взгляд.
 И в то же время впервые по-настоящему ясно видит причину своей жадности, своей исключительно греховной похоти. Хёнджин — ледяно чужой.
 Но именно потому — недостижимо желанный. С тех пор каждое утро стало пыткой. Чан выходил на кухню и уже заранее знал: Хёнджин будет там. Тихий, незаметный, всегда в чём-то светлом и простом — одежда, выбранная Феликсом, подчёркивала в нём хрупкость. Чан ненавидел то, что взгляд сам собой скользил по его плечам, тонким запястьям, по мягкому изгибу волос, падающих на лоб. Был ли причиной такой яростной покорности Хёнджина детский дом или нет — Чан до конца не понимал. Знал лишь то, что омега рос в приюте с трех лет и ему едва исполнилось девятнадцать. Феликс следил за ним как за проектом. «Ешь это», «не пей кофе», «сегодня у тебя осмотр». Всё это звучало заботливо, но на деле настолько отчуждённо, что он действительно создавал впечатление, будто разговаривал не с человеком, а с сосудом, в который вложит мечту. Чан также прекрасно понимал выбор супруга в пользу этого омеги. Он — молод, здоров, невообразимо красив и является корейцем, что уже само по себе удивительная редкость для Австралии… Хёнджин всегда находился там, где Чан меньше всего хотел его встретить: на кухне с кружкой чая, в гостиной с книгой, иногда — у окна, задумчивый и слишком юный для той тяжести, что легла на его плечи. Он не делал ничего особенного, не искал чужого внимания. Никогда не говорил первым, лишь спокойно отвечал немного шепелявым голосом на заданные ему вопросы. Но именно в этой невинной тишине, в отсутствии притворства Чан продолжал находить для себя самое страшное — желание. Сначала он пытался избегать. Отворачивался, резко уходил, сжимал пальцы до боли, лишь бы не смотреть.
 Потом — злился. Злился на Хёнджина за то, что тот существует; за то, что оказался вплетён в их жизнь; за то, что своим молчанием размыкает замкнутый круг их двоих с Феликсом.
 И только позже пришло другое чувство, куда более опасное: страх. Страх, что он уже никогда не сможет вернуться назад. Что даже если Хёнджин исчезнет завтра, воспоминание о его всегда поджатых пухлых губах и ямочках, его неловких движениях и его мягкости так и будет проростать внутри. Что если Хёнджин останется — разрушатся исключительно судьбоносные отношения с детства. Альфа был в ловушке.
 Ловушке, которую создал не Феликс, не Хёнджин, а он сам — собственными глазами, собственной жадностью, собственной тягой к тому, что никогда не должно было стать его по-настоящему. День в середине сентября вымотал до последней капли. Вечером, когда Чан, промокший до костей под затяжным дождём, наконец вернулся домой, он думал лишь о тёплом душе и тишине их спальни. Но едва переступив порог, он вынуждено застыл. В гостиной, под мягким жёлтым светом ламп, словно под софитами красовался омега. Но это был не тот Хёнджин, к которому Чан привык. Перед ним был кто-то другой: живой, сияющий, почти невозможный. Губы — яркие, подчёркнутые блеском; кожа — ровная, будто светящаяся; глаза — обведены тёмной линией, которая делала их ещё глубже, ещё выразительнее. Он был в обтягивающей одежде, так плотно сидящей на фигуре, что Чану стало трудно дышать. Каждая линия, каждый изгиб — были выставлены напоказ, обнажённо и дерзко. И от этого образа несло чем-то запретным, тем, что не имеет права существовать в их доме. — Ты… куда собрался? — голос Чана прозвучал глухо, низко, будто вырвался сам, без его согласия. Это был первый диалог между ними двумя, без участия Феликса, который натянуто пытался их сблизить круглосуточно то под просмотром фильмов, то под общей игрой в дженгу. Хёнджин поднял искристый взгляд без капли смущения, озирая гостиную легкой, почти мальчишеской улыбкой.
 — К друзьям, — ответил просто, несколько раз проморгнувшись. — Не поздно? На чем ты приедешь обратно? — Я на ночь. На ночь. Это обожгло Чана. Он вдруг представил слишком ясно, слишком зримо, как чужие взгляды, чужие руки, чужое внимание, которое будет обращено на юного, словно нарисованного омегу. Что-то между груди сжалось в отвратительный комок. Он не имел права на ревность. Не имел и никогда не будет иметь. Это был не его человек, не его выбор, не его омега. И всё же — вся его сущность напряглась, зверь изнутри разнервничался, встал в стойку, абсурдно готовый броситься на соперника. Впервые Чан ощутил, как сладко-горькая боль ревности прожигает до костей, отравляет дыхание. Феликс, всегда чуткий к переменам, спустился с верхнего этажа, бросил лёгкий взгляд на Хёнджина и улыбнулся так, будто видел в этом юношеском преображении лишь забаву или игру. 
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он тепло. — Веселись. А Чан стоял неподвижно. Глаза горели, зубы были близки к скрипу. Внутри бушевала буря, которую он уже не мог скрыть ни от себя, ни, кажется, от Хёнджина. И именно тогда он впервые понял: не только желание связывало его с этим мальчишкой. 
Он начал бояться потерять его даже не имея. Дождь всё лил и лил, монотонно бьясь о стёкла, и каждый этот стук отзывался в висках альфы. Он пытался лечь рядом с Феликсом, уткнуться в его тепло, успокоиться дыханием любимого — но тело не знало покоя. Словно кто-то изнутри беспрестанно толкал, заставляя вставать, шагать к окну, вглядываться в темноту, где растворился Хёнджин. Раз за разом Чан отдёргивал занавеску и ловил себя на том, что ждёт. Звука машины, силуэта у ворот, любого намёка на возвращение. Сердце стучало быстро, сухо, будто каждую минуту подбрасывало его вверх, к горлу. В третий раз, когда он снова поднялся и замер у окна, за спиной раздался сонный голос Феликса:
 — Ты чего там стоишь? — тихо, растирая глаза. Чан обернулся резко, словно его поймали на краже. Но вместо оправдания сорвалось другое: 
— Дай мне его номер. Феликс нахмурился, сел на кровати, поправляя одеяло.
 — Чан, он просто развлекается. Ты же знаешь, это обычная дружеская встреча с целью посплетничать… — Дай номер, — повторил Чан почти срываясь на непривычный хрип. — Вдруг что-то случилось. Удивительно, что ты не беспокоишься, что он может надраться… или похуже того. Феликс вздохнул, устало провёл рукой по лицу. Его мягкость, его спокойствие в этот момент казались Чану невыносимыми — слишком чуждыми, слишком лёгкими рядом с его собственным беспокойством, которое рвало напополам изнутри. — Ты перегибаешь, — тихо предупредил Феликс. — Хёнджин взрослый. Справится. И у нас в договоре есть пункт о полном отказе от алкоголя. Он послушный. Если бы ты поговорил с ним дольше двух секунд, то понял бы это. — К чему мне с ним вести беседы, Феликс?! Он, твою мать, ребенок, которого ты пытаешься под меня подложить! Я настаиваю на бесконтактной сурраготности! — Кристофер впервые за несколько лет повысил тон на супруга. Да настолько, что казалось, вот-вот взорвётся от гнева и отчаяния. — Нет. Ты не понимаешь сколько в него гармонов вкачают? Он молодой, здоровый. Всё выйдет, если… — В чём была трудность просто взять ребёнка из детдома? — В том, блять! Ты видел, с какими горящими глазами твой отец говорит о внуках? Мы женаты около шести лет, Кристофер, а я всё ещё не смог. И не смогу. В чём заключается трудность вставить внутрь и кончить? М? — Феликс, чьи нервы неожиданно сдали, оказалось, тоже висел на волоске от нервного срыва. Ничего не оставалось, кроме как промолчать и вдохнуть воздух так глубоко, как только вмещают легкие. В ту ночь он так и не сомкнул глаз. Каждое движение за окном казалось ему шагами Хёнджина, каждый шорох — предвестием возвращения. Но до самого рассвета дверь так и не открылась. Зато открылась другая дверь. Дверь, которая была заперта на мириады ключей и замков, которая открывала путь к той стороне его личности, которую он сам никогда не знал. К нездоровой привязанности. День после не стал облегчением. Чан вернулся домой поздно. Уставший, злой, с пульсирующей болью в висках. В доме было тихо, лишь где-то далеко слышался голос Феликса — приглушённый, обыденный, он говорил по телефону. Чан как-то машинально прошёл в гостиную и остановился, заметив его. Дома. Он дома. Сидел в кресле, подогнув под себя ногу, и читал. Простая книга — какая-то старенькая, с потрёпанными краями. Свет настольной лампы падал на его лицо мягко, подчёркивая скулы, тонкую линию носа, распахнутые ресницы. Он выглядел так… спокойно. Будто не он вчерашней ночью варварски выкрал его сон. Чан сглотнул. Впервые он не смог заставить себя отвернуться сразу. Взгляд зацепился, застрял, словно обнажил в нём нечто такое, что нельзя было допускать наружу. Он отметил, как Хёнджин шевелит губами, читая беззвучно, как слегка склоняет голову, позволяя пряди волос соскользнуть на лоб. Всё это было так живописно, так неумышленно красиво, что Чан потерялся в его неописуемой, умиротворяющей ауре. Он почти поймал себя на том, что стоит слишком долго. Что изучает слишком внимательно. Что в груди отзывается то же неутолимое жжение, которое гнало его ночами в объятия Феликса. Вот оно — корень жажды, причина его ярости, его боли, его неутомимой страсти к супругу, которая не давала насытиться. Безмятежно сидит и не подозревает, что творит. Хёнджин поднял глаза. На миг — всего лишь на миг — их взгляды встретились. Чан почувствовал, будто его застали за чем-то постыдным, будто весь мир в эту секунду увидел то, что он старательно скрывал от самого себя. Внутри всё оборвалось, дыхание перехватило, а сердце забилось так быстро, что в голове зазвенело. Но Хёнджин ничего не сказал. Только опустил глаза обратно в книгу, будто не заметил ничего особенного. И всё же Чан знал, что заметил. Слишком уж очевидно было его собственное оцепенение, слишком неестественно затянувшаяся тишина. Он отвернулся резким движением, шагнул к лестнице, но ноги будто налились свинцом. В груди бушевала паника: «Он видел. Он понял. Теперь он знает». Поднимаясь к себе, Чан чувствовал, как дрожат руки. Впервые он понял, что не только сам осознаёт своё влечение, но и Хёнджин теперь носит в себе тень этого знания. И от этого стало страшнее всего: оно перестало быть тайной. Оно стало чем-то живым, дышащим, разделённым между ними двумя. А значит — рано или поздно — оно вырвется наружу.

***

Поздняя работа на следующий день всё же дала плоды. Декларации наконец были приведены в порядок, Крис нечеловечески устал. Не успел разуться и ослабить галстук, как позади, со стороны кухни услышал тихий скрип дверцы холодильника. Два часа ночи. На кухне — Хёнджин. В полутьме, босой, с растрёпанными волосами, он выглядел не как взрослый омега, а как невероятно миловидный пакостник, забравшийся ночью украсть что-то запретное. Увидев Чана, он вздрогнул, но не двинулся. Просто застыл с открытой дверцей, в холодном свете лампы. — Что-то ищешь? — голос Чана прозвучал хрипло, непривычно для самого себя. Хёнджин пожал плечами, уставившись в пол. 
— Иногда… хочется картошки фри. Или мороженого. Я не помню уже, когда последний раз ел что-то… вредное. — Он замолчал, будто выдал слишком много, и тут же прикусил губу. Чан смотрел на него дольше, чем стоило. В словах слышалось не капризное желание, а тихая тоска — по простым вещам, которых у него никогда толком и не было. Феликс лишил его, если быть точнее. Гонясь за безупречным здоровьем и беспокоясь о каждом чихе носителя будущего плода, его супруг и правда выходил за рамки. Сельдереевый сок, от которого у Хенджина корчилось лицо так, словно ему дали отпить мышьяка — всё ещё отдавал гулким пресноватым ароматом по кухне. Чан молча зацепил и взял ключи обратно в руку.
 — Пошли. Хёнджин поднял глаза недоверчиво, почти испуганно. — Куда? — Феликсу ни слова. Омега успел лишь нервно хохотнуть, прежде чем послушно пройти следом. Обувшись в кеды, прямо в шортах и майке для сна, Хёнджин протяжно вдохнул холодный сентябрьский воздух и отчего-то счастливо улыбнулся. Ночь встретила их пустыми улицами и редким светом фонарей. В машине стояла неловкая тишина, в которой Чан вдруг почувствовал, что впервые они действительно остались наедине. Без Феликса, без его контролирующего взгляда, без той роли, в которую Хёнджин был загнан. Макдональдс на окраине светился ярко и чуждо среди спящей столицы. Хёнджин сидел с подносом, на котором дымилась свежеприготовленная картошка и таял мягкий рожок, и светился так ярко, как не улыбался ни разу с тех пор, как переступил порог их дома. Улыбался искренне, без страха. Чан не мог отвести глаз ни на мгновение. Смотрел и чувствовал, как внутри сжимается в кельтский крест что-то запретное, болезненное, но абсолютно неотвратимое. Длинные красивые пальцы, что держали картошку, обмакивали её в соус, потом сочно облизывались пухлыми губами. Хенджин зажмуривался от удовольствия, и это простое счастье делало его моложе ещё на несколько лет. Зрелище… не для всех. — Ты ведь не мыл руки, — наконец не выдержал Чан, когда тот вытянул ещё одну картошку. — И что? — Хёнджин взглянул на него с дерзкой улыбкой, совсем непохожей на привычную осторожность. — Грязные. — Не грязные. — Там бактерии, Хёнджин. — Но дети ведь всегда всё таскают в рот и выживают как-то? — с самым невинным видом парировал он, нарочно облизывая палец ещё раз. — Да, но ты ведь не ребёнок? — дёрнул бровью альфа. Его голос прозвучал слишком серьёзно для этой сцены. Однако… Хёнджин откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и рассмеялся так заливисто, что заставил нескольких посетителей оглянуться. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты страшный? Не в смысле внешне. Внешне ты… Ну… Ты внушаешь страх. Но я уже привык. Мне не страшно больше, — сказал настолько ребячливо, что даже не верилось. Этого нежного ребёнка он должен… — И почему же тебе больше не страшно? — интересуется всерьёз, сам не замечая, приближается к нему через стол. — В тебе нет ничего страшного. Ты так заботишься о Феликсе… И я… И ты меня привез, а Феликс бы не привез, — хлопнув ладонями и хлюпнув носом, завершил омега. — Почему ты согласился на это? Молчание. Хёнджин не теряет лица, но заметно скукоживается, обнимая самого себя за плечи. — Мне ничего не светило. После выхода из детского дома у меня была бы комната в общежитии и всё. Образование не получить, оно платное, останется лишь мыть полы или работать на кассе, — посмотрел куда-то вниз, на собственные ладони под столом и кашлянул. — Я прекрасно это понимаю. Феликс даст мне всё. Жилье. Работу, обучение. И деньги. Кто бы не согласился? Крис тяжело выдыхает воздух из легких и клянётся, что если бы не эта ситуация, готов был бы просто так помочь омеге. Без ничего, без услуги взамен. — Тебе не жаль, что всё так будет? — Нет, — снова натягивает изумительно лучезарную улыбку, оголяя округлые зубы и оставляя отпечаток от них на нижней губе, закусывая. — Что плохого в том, что я подарю новую жизнь, ребёнка, который точно желанен? А я получу то, что должна была дать мне моя семья. Я не жалею ни секунды. Вдруг хмурится, ковыряв картошкой сырный соус. — Я соврал, — хмыкает, облокачиваясь об стол. — Есть единственное, о чём я жалею. И в предвкушении ожидает вопроса в ответ на своё неожиданное заявление. — И о чём же? Крис просто не может лишить его удовольствия ответить. — Ты не желаешь меня. А это мой первый раз должен… быть. Молчание в ответ являлось ясностью для омеги. Полным принятием того, что он прав. Без сомнений и обсуждений. Однако нет. Неозвученные в ответ слова были не озвучены лишь потому, что несли бы за собой практически смертоносную опасность. Кристофер не мог согласиться. Но опровергать он не мог ещё больше. Они вышли из ярко освещённого зала на пустую парковку. Капли дождя с силой ударили по асфальту, по плечам, по лицам. Недолго думая, кратко переглянувшись, оба почти одновременно побежали к машине, скользя по мокрому бетону, прижимая к груди бумажные пакеты. Хёнджин неловко заслонял картонный стакан с мороженым, как что-то священное. Чан оглядел на его беглый силуэт. Невероятно. Слишком живой, слишком юный для этого мира, он переживал лишь о мороженом. Двери автомобиля захлопнулись тоже одновременно, дождь остался снаружи — гулкий, но приглушённый. Секунда на передышку. Мир запер их двоих в маленьком стеклянном ящике. В салоне почти сразу стало тесно и душно. Воздух был до краёв напоен запахом мокрой ткани, жареной картошки и каким-то невыносимо навязчивым теплом. Чужим теплом, исходящим от Хёнджина. Тот откинулся в кресле, тяжело втягивая воздух ноздрями. Домашняя растянутая футболка прилипла к телу, становясь полупрозрачной. Влажная ткань обозначала тонкую линию ключиц, очерчивала худую грудь и розовые соски. Господи. С волос Хёнджина стекали капли. Они скатывались по вискам, падали на шею и дальше — за ворот футболки. Каждая капля блестела в слабом свете приборной панели, и Чану казалось, что он видит слишком много, больше, чем должен был видеть. Он слышал, как тот шмыгает носом, как коротко выдыхает, прежде чем стряхнуть ладонью с бровей лишнюю влагу. — Замёрз? — Немного, — Хёнджин пожал плечами и тут же улыбнулся, поднося к губам холодное мороженое. — Но это того стоило. Капля скатилась по его подбородку, упала на руку, и он тут же слизал её кончиком языка. Непринуждённым жестом, в котором было слишком много невинности и слишком много искушения сразу, он почти сорвал все тормоза. Чан отвернулся к дороге, сжал руль и завёл мотор. Воздух между ними загустел. Каждое движение Хёнджина отзывалось в его теле сильнее, чем гром дождя снаружи. Сердце было готово плясать в такт каждой капле, которая барабанила об лобовое стекло. Альфа пытался дышать ровно, но выходило замедленно, тяжёло, слишком горячо. В груди поднимался огонь — странный, чужой, но такой яркий, что игнорировать его становилось невозможно. Руки на руле будто налились тяжестью, и Чан поймал себя на том, что держится за них сильнее, чем когда-либо до. Хёнджин внимательно глядел в окно, проводил пальцем по запотевшему стеклу, оставляя неровные следы. Его дыхание было тихим, коротким, будто он и сам чувствовал напряжение, но боялся обернуться. С волос капли все еще стекали на шею и дальше — за ворот, скатываясь по телу и исчезая в прозрачной ткани. Это не просто раздражение, не просто внимание к чужой юности. Это то самое — красивое, хищное, животное пробуждение альфы и инстинктов, которые поднимались помимо его воли. И плевать им было на мораль. Плевать было на устои, на брак. Как… Здесь сдержаться? Когда тёплый ирис норовил проникнуть даже под ногти? Мотор урчал ровно, дождь лупил по крыше, но для Чана мир сузился до этих влажных контуров рядом. До горячего дыхания, которое никак не удавалось спрятать. До того осознания, что желание может быть не только мягким, правильным, но и разрушительным — таким, от которого невозможно отвести глаза. Они доехали молча. Машина шуршала дворниками, и дождь за окном бил по стеклу так, будто пытался разбудить каждый нерв в теле Чана. Хёнджин сидел рядом, всё ещё дрожал, но упрямо уплетал мороженое с карамельным топингом, мурча и вслух наслаждаясь ванильным вкусом. Чан замечал каждое микродвижение: как пальцы сжимают пакет с остатками фастфуда, как голова слегка запрокинута, волосы влажными прядями налипают к тонкой шее, на которой особенно ярко выделялась артерия. Когда они вошли в дом, тишина стала еще более ощущаемой за счёт пустого дома. Феликс. По выключенному везде свету было ясно, что он так и не вернулся домой. Чан достал телефон, чтобы написать, но… снова отвлёкся. Мокрые следы на паркете не имели значения. Чан видел только его спину, прилипшую ткань, как линии тонкого тела вырисовываются сквозь прозрачную блузку. Он коротко бросил: — Душ. Хёнджин кивнул и не спорил, просто прошёл к ванной. Альфа остался в коридоре, сжимая телефон в руках с такой силой, что ещё каплю — и устройство разошлось бы по швам. Он не успел написать мужу. Сообщение от Феликса уже красовалось на экране: «Я на неделю в Корее. Течка Хенджина начнется со дня на день. Не захотел стать отвлекающим фактором. Я люблю тебя. Сделай это.» Чан перечитывал эти три строчки снова и снова. «Сделай это» — не просьба, не намёк. Приказ, доверие, ожидание. Внутри всё окаменело, дыхание исчезло и грудь сжалась до невыносимой, совершенно некомфортной боли. Кристофер прикрыл веки, прижал телефон к груди, на несколько секунд просто стоял, не в силах пошевелиться. Шум воды за дверью ванной звенел громко в тишине, пар клубами поднимался, густой и горячий. Он шагнул. Дверь открылась бесшумно. Чан замер. Всё остальное исчезло: ни коридора, ни мебели, ни дождя — только влажное тело перед ним, только хрупкость и невообразимое желание, за которое можно было выпустить себе пулю меж глаз. Тонкая прозрачная перегородка не скрывала совсем ничего. Капли воды нежно скользили по стройному телу, каждый изгиб был оглажен вспененным гелем. Руки так и тянулись дотронуться, наконец сжать в объятиях то, что принадлежало ему. По договору и по согласию. Хёнджин обернулся. Глаза смотрели прямо внутрь всего естества, губы раскрылись едва ли, тихо шепча: — Ты так долго… Чан услышал. Не сделав ни шагу. Он любовался им. Застыв в моменте, он боялся моргнуть. Лишь одно движение отделяло его от черты, после которой ничего не будет как прежде. Шум воды перекрыл всё — даже собственные мысли. Чан стоял так близко, пар прилипал к коже лица, а тёплые брызги отлетали на его рубашку. Он не сразу решился сдвинуться, словно тянул последние секунды перед тем, как позволить себе то, чего не должен. Потому что в его голове, в его мыслях и стыдливых желаниях — это не про суррогаство. Это не про договор и не про сделку. Чан ощущает это изменой человеку, которого, вообще-то, всё ещё любит. — Иди ко мне, я замерз. Вдох. Выдох. Рывок. Быстрыми движениями расправился с одеждой. Тело под пальцами ощущалось огнем, распаляя всё больше и больше. Чан бы мял и сжимал. Трогал и гладил. Но терпения не хватило даже на минимум ласк. Развернул его тут же, прижался носом к щеке и приставил головку ко входу. Хёнджин откинул голову на его плечо, отдаваясь и доверяясь без сомнений, а затем прижался ягодицами плотнее. Секунда, вторая, толчок. Вскрик и всхлип. Тонкое: — Пожалуйста… Пожалуйста. Пожалуйста… … Колоколом в голове на каждый сантиметр. Он не мог ни сдержаться, ни устоять, почти сразу начиная вбиваться на бешеной скорости в сладкую узость. Ещё и ещё. Будто изнемогая проникнуть в самую глубь, разбив и присвоив целиком. — Чуть тише, прошу… Ч-чани… Это тихое, слабое «Чани», наконец вернуло его, дав способность хотя бы на четверть приглушить животный порыв. — Больно? — Мне… Сквозь всхлипы и стоны: — Сделай так, будто ты любишь меня. Шумный вдох через рот. За что ему такая проверка на выдержку? За что это благословение, которое слишком граничило с проклятьем? Чан развернул одним движением на себя, приподнял и вошёл, держа на весу. Хёнджин беззвучно ахнул. Не целовать его было убийственно. Так вбиваться и оставлять эти губы чистыми — преступление. Сладкие и неумелые, такие пухлые, позволяющие всё, что он вытворял. Поцелуй ощущался как подарок судьбы, наставление от бога. Стакан воды изможденному путнику. Чан целовал Хёнджина исступлённо, когда его руки скользили к чужим ладоням, чтобы «приковать» к стене. И Хёнджин послушно позволял. Он сам вжимался в чановы бёдра, пытаясь ответить, но по туману в его глазах можно было сказать, что на это были потрачены последние силы. Чан целовал жадно, нетерпеливо, напористо, поглощая мягкость, вкушая все стоны. Сменил угол и снова длинно вошёл. Вот он. Крик не боли, а наслаждения. Услышал. Увидел в запрокинутом кверху лице сладкую муку. Руки обхватили широкие плечи чуть крепче. Ноги сжались на талии. Теперь всё ощущалось ярче. Внутри более влажно. Это стало и наградой, и освобождением. Быстрый темп был похож на животный, толчки беспощадные. Стоны Хёнджина звучали сладостной музыкой. Дырка пульсировала, обнимая всё туже и туже. Чан ловил каждое сжатие. Хенджин бился раненой птицей, царапал плечи, что-то шептал, пока громко вскрикнув не кончил. Тело вдруг напряглось, вздрогнуло и совсем обмякло в объятиях. — Мы не закончили. Строгий тон, рука на щеке. Нет. Это не могло так быстро остановиться. Это просто не имело право так быстро затихать. — Хёнджин, мы не закончили. На колени, прижмись к стене, — повторил, глядя в омуты почти пьяных зрачков. Робость от тона. Кротость в глазах. Хёнджин кивнул доверчиво, встал как было приказано. Плач. Стоны. Просьбы и мольбы. — Щиплет… Чан не слышал ни слова. Он дорвался. Это ощущалось как гон, который не мог прекратиться. Хотелось ещё и ещё. Входить и входить. Ощущать весь жар человека, с этого дня навсегда принадлежащего только ему. Рваный темп как предвестник оргазма. Чан сцеловывал жар, улавливал напряжение, сознавая, что выбора не было изначально. Он понимал, чем это закончится, стоило только этому прекрасному созданию переступить порог их дома. Потому страдал от бурлящих противоречий освобождения и совести внутри. Хёнджин стонал, разметая волосы, что прилипли к мокрой плитке. Чан под гипнозом момента запустил в них пальцы, натягивая на себя, чтобы под давлением Хёнджин был ещё ближе, хотя казалось, куда ещё?.. Чан скользнул выдохом у уха, намереваясь что-то прошептать, сказать, молить, но тут же змея совести затянула узел сильнее, что даже губы разомкнуть Чан был не в силах. И от злости к самому себе, к своей слабости, Чан злился и сильнее вбивался. Перед глазами то и дело мелькало тело Феликса, но хныканье Хёнджина в ту же секунду возвращало Чана в реальность. Он так хотел его. Снова. Даже сейчас находясь внутри. Кровь стучала в висках, предсказывая скорую сцепку. Это погибель. Кожа выгнутой спины — такая ровная, такая бледная — манила своей изящностью. Как Леонардо перед Джокондой. Как Александр перед Венерой. Он возвышался и падал. Он слизывал возражения. Он превозмогал совесть. Беснуясь от желания поглотить, он положил ладонь на шею, слегка удушая. Хёнджин всхлипнул, но не сделал попыток сбежать, давая карт-бланш на новое, расширяя границы дозволяемого. Звонкие звуки шлепков. Набухающий узел. Громкий рык — и Чан кончил, разрывая тонкие стенки. Хёнджин точно не был готов. Чан запер свою сперму внутри. Лишь тонкие струйки крови сочились по бедрам. Омега отключился. Его судорожные вздохи, слезы в уголках глаз доводили до безумия. Ненормально. Хёнджин подчинил Чана. Губами, глазами, кожей и — черт возьми — голосом. Хотя Чану казалось, что грубость и хрипотца Феликса никогда не найдут себе замену. После спада узла голова чуть прояснилась. Но разум сейчас — это всё ещё отголосок сумасшествия. Совесть. Она жалила, горела, бесила. Как змея свернулась вокруг шеи, но ни оторваться, ни сбежать шанса нет и не было. Наслаждение казалось частью безумия, и оно проигрывала рассудку. Капли воды —единственное, что возвращало в реальность. Кап. А не предал ли ты мужа? Кап. А есть ли способ нажать на «стоп»? Кап. Чан всегда знал одну истину — где есть желания, там мало рассудка. Если двое людей хотя бы допустили мысль о том, чтобы переспать — всё остальное было лишь делом времени. А они познакомились лишь для этого. Кровь. Вместе с густой спермой времешку из ануса. Узкого от боли, от травм, с своеобразной защитой… Ох блядь… Чан зажмурился. Только не делать резких движений, не совершать поспешных действий. Тогда Хёнджин позволит ему… хоть что-то? Не хотелось бы опять брать его, как животное. Как грёбанный девственник, что впервые познал вкус секса. Чан смазано поцеловал Хёнджина в лоб, смыл все следы собственного преступления, аккуратно обтёр лицо и подобрал обессиленное тело. Хёнджин не спал, пришёл в сознание. Просто наблюдал тихо, из-под густых прямых ресниц. Чан мягко положил того в хёнджинову кровать. К их с Феликсом комнате он даже не думал идти. Это предательство. Пусть и с выданным разрешением. Хёнджин распаренный, лежал ровно, с беглыми зрачками, в ожидании чего-то. Смутился, накрылся одеялом по горло и прикусил губу, но зрительный контакт ни на мгновение не прервал. У Чана снова не получилось. Поцелуй вышел гораздо более чувственным, чем всё, что только что произошло в ванной. Спустился к груди. Завладел чужим трепетом. Чужим возбуждением. Венистой рукой дотронулся до его члена. Распаляя чужое удовольствие. Первый раз. У него был первый раз. Очень хотелось отложиться у него не только бурной долбёжкой и сцепкой, но и удовольствием. В животе опять что-то натянулось от возбуждения, совесть тихо зашипела, завязывая очередной тяжелый узел на сердце, но голый и податливый перед глазами Хёнджин внушал только одно: «Бери». Чан резко сел вниз, словно не давая даже шанса уму прийти на помощь раздолбанному разуму, и взял в рот обмяклый член. Хёнджин сделал попытку спрятаться. Он попытался подогнуть ноги, закрыть лицо руками, сдвинуться с места, но Чан только сильнее вжал его бёдра в постель, вбирая сильнее член, чтобы тот упирался ему в глотку. Хлюпая слюнями Чан начал качать головой в только ему одному понятный такт, вбирая и всасывая головку с оттяжкой. Через минуту таких фрикций член стоял уже так сильно, что белёсая смазка выделилась и оседала сладким привкусом на языке. Чан запустил руки ближе к пояснице и подвинул Хёнджина так сильно, что тот рвано всхлипнул. Член ворвался в чужое горло так хорошо, так гладко, что Хёнджин захлебнулся от чувств. Чан лизал, посасывал, выводил языком круги по кромке головки. Хотелось лишить его остатков стыда. Пошлые звуки, выдохи и вдохи играли симфонию, которую Чан хотел услышать и пару недель назад, но обманывал себя и бежал от запретных желаний. Он увеличивал и уменьшал напор, сбивался с ритма, но сражался с сжиранием себя своей же совестью с помощью каждого «ах» с губ этого ангела. Он ждал, что победу на ним принесёт только выгнувшаяся спина Хёнджина, но тот этого не сделал. Только мелко задрожал, сводя колени, и затих, когда сперма, извергаясь, полилась со рта, прямо на свежезастеленные простыни. — Б-боже… Взгляд остекленел. Хёнджин застонал и, запустив пальцы в чужие волосы, привстал и прижался мягкими губами куда-то в район скулы, и прошептал: — Спасибо. Это было почти похоже на любовь. Безумие. Вся эта неделя оказалась полнейшим безумием. Потому что течка настала лишь на третий день. И Чан соврёт, если скажет, что между ними двумя фигурировала лишь физика тела. Была забота, была ласка, был смех и сон вместе, а затем поздние ужины на последнем издыхании. Было абсолютно всё, что могло называть их парой. Было абсолютно всё, что могло называться любовью. Он непозволительно много узнал о омеге. То, что Хёнджин морщит нос, когда смущается. То, что иногда дергается во сне и слега поскуливает. То, что он сбрасывает с себя одеяло, метаясь по кровати в поисках тепла альфы даже когда спит. То, что любит поцелуи и не любит быть сверху… Ровно спустя девять дней вернулся Феликс. К тому моменту Чан готовил завтрак, а Хёнджин, вымотанный и полностью удовлетворенный завершением первой течки, сидел в махровом халате с кружкой чаем в руках. Растерянность это, тоска или равнодушие — Чан попросту не мог считать. Лицо Хёнджина держало одну определенную эмоцию, достаточно универсальную, чтобы иметь определение. Феликс определённо был счастлив. Наконец его идея, его планы и цели сдвинулись с места. И дали плоды. А точнее, плод. Потому что этим же вечером приглашенный семейный врач скажет: — Всё получилось.