Все равно

— Давай еще раз, — терпеливо предлагает папа. — Ты школу сегодня прогулял? — Прогулял, — угрюмо соглашаюсь я, вяло ковыряя заусенец на большом пальце. — На крыше заброшки лазил? Я недовольно на него смотрю исподлобья. Обиженно бурчу: — Лазил. Дурацкий Слава! Вот чего он там вообще забыл? Он сам в своем колледже должен был быть! Еще и папе наябедничал, предатель. Мало того, что наябедничал, так еще и видео снял, что мне не отвертеться теперь.Тоже мне, брат! — Это разве хорошо? — папа как всегда. Он не злится, не кричит. Он спокоен. Иногда мне кажется, что ему просто на все пофиг. Он даже особенно заинтересованным в разговоре не выглядит. Вид у него такой, будто его кто-то заставил заниматься каким-то ужасно скучным и нудным делом. Будто предпочел бы посидеть перед телевизором с квасом и сухариками, а не возиться со мной. У меня стойкое ощущение, что он устал от нас от всех. Что не нужны мы ему совсем. — Нехорошо, — еле слышно бормочу я. Тоскливо мне вдруг становится. Вот эта вот «воспитательная беседа», что сейчас происходит, для него просто очередная ежедневная обязанность в списке дел. Позавтракать, вынести мусор по пути на работу, отсидеть в офисе положенные восемь часов, зайти в магазин по дороге домой, смазать петли древнего шкафа в прихожей, повоспитывать сына… Грустно как-то это все. Я-то его люблю. Он для меня «папа», а не «отец» или «батя», как у всех моих друзей. А я для него неприятная рутина. Наверное, возясь со мной, он чувствует примерно то же, что и я, когда надо сделать противную домашку по математике, прежде чем наконец выйти гулять. Обидно. — Ну вот видишь, ты сам все понимаешь, — папа устало вздыхает, неохотно встает. Я смотрю на него снизу вверх. Перестаю теребить несчастный заусенец, вместо этого вцепляюсь в плед, которым застелена постель. Тоже вздыхаю. Папа постоял на месте, рассматривая плакат с Ведьмаком на стене и игнорируя мой взгляд. Я понимаю, к чему все идет и мне становится еще паршивее. Набравшись наглости, предлагаю: — Пап, давай не будем? — он заторможенно переводит взгляд с плаката на меня, недоуменно моргает. Я продолжаю, — Я и так понял, что на крыше опасно. Правда. Больше не буду. И прогуливать не буду. Никогда. Мне просто хочется поскорее закончить этот цирк. Очевидно же, что не от заботы великой папа мне тут рассказывает о том, «что такое хорошо и что такое плохо». Ему все равно. Я ему не интересен. А мне обидно. Еще хуже, что он зачем-то ведет себя так, будто его что-то волнует. Но я-то вижу. Не тупой. — Молодец, что понял, — после нескольких мгновений молчания ровно говорит папа. — Значит не идиот. А чтобы еще и запомнил, надо вот, — он растерянно берется руками за пояс домашних штанов, видимо надеясь обнаружить там ремень, потом спохватывается, соображает, что принес его в комнату заранее, берет со стола. Я вяло отмечаю, что изначально даже не рассматривался вариант, что я могу остаться безнаказанным. Конечно, а чего разбираться-то? У папы все просто: сын косячит — сын получает ремня. Как будто инструкция выполняется. Протокол. Устав. — За поступки свои ответить надо, — заканчивает он фразу. — Как мужчина. Я невпечатленно качаю головой. По заднице получать не хочется. Да и папа выглядит нелепо, если уж честно. Вид совершенно не грозный, а скучающий и усталый у него. Явно до лампочки ему, отвечу я за свои поступки или нет. Да и буду ли еще прогуливать да по заброшкам шататься — тоже все равно ему. Просто еще раз отлупит, если что. Я медленно и неохотно укладываюсь на живот, ничего не ответив. Не хочется мне сейчас общаться с ним. Да и не только с ним. Ни с кем. Особенно со Славой, который сдал меня. Порол папа тоже нехотя, вяло, через силу. Ремень хлопал тяжело, заторможенно, но терпимо. Каждый раз меня это даже раздражало. Ну как так? Ему даже лень нормально отлупить. Как будто я его заставляю. Цирк да и только. — Больше не прогуливай, — говорит он примерно через минуту с начала порки. И выходит из комнаты с явным облегчением, больше ничего не сказав. «Не прогуливай». Тоесть, по крышам прыгать можно? Я мрачно всхлипываю. Нет, мне далеко не так больно, чтобы разрыдаться. Мне скорее обидно. Ну вот чего он выдавливает из себя какую-то заинтересованность и заботу, если по всему его виду понятно, что плевать он на всех хотел? Лучше бы целыми днями сидел в своем кресле, уткнувшись взглядом в свой зомбоящик, и не лез бы ни к кому. Так было бы честнее. Когда я выхожу из комнаты, он сидит в своем кресле. Уткнувшись в свой зомбоящик. Вся его грудь в шелухе от семечек, из динамиков разносится голос комментатора. Кажется, бокс. На меня папа даже взгляда не бросает, продолжая грызть свои семечки. Вот сейчас он выглядит вполне довольным жизнью. Я спешу на кухню. Не хочу его видеть. Пока набираю в стакан воду, открывается входная дверь. Слава это, мама на сутках сегодня. Уж с ним говорить я уж точно не хочу. По опыту знаю, что пытаться предъявить ему какую-то претензию — дело гиблое. Он только сделает свое вечное лицо всезнающего мудреца и начнет долго и нудно объяснять, где и почему ты не прав. — Ну, Владлен, папа с тобой поговорил? — как же я ненавижу его интонации. Вообще все, но вот эту особенно. Как будто он мне не брат, который старше всего на шесть лет, а третий родитель. Причем самый контролирующий, самый занудный и самый невыносимый. Я даже не смотрю на него — не могу видеть его рожу. И дома в такой обстановке находиться не могу. Противно. Я резко отталкиваю брата с прохода, несусь в прихожую, хватаю ботинки и куртку, вылетаю в подъезд. Игнорирую лифт, бегу прямо в носках по лестнице. Обуваюсь уже перед самой подъездной дверью, куртку накидываю уже на бегу. Достали.