Не больно

Олег не сразу понимает, почему ему нравится драться. Это приносит не только какое-то моральное удовлетворение, хотя оно тоже прекрасно. Есть что-то ещё. Что-то физическое. Во время драки, когда ему дают сдачи, это только подстёгивает. И боль не воспринимается как что-то плохое, наоборот, она только больше раззадоривает. С возрастом это не меняется, практически любая боль действует на его мозг не как у других. Она приводит скорее к азарту, даёт сил, даёт чувство эйфории, а в крайних случаях — и возбуждение. Но Олег последнее связывает скорее не с болью, а с одним человеком. С Разумовским они не разлей вода с детдома, и тот для него самый дорогой человек на свете, и, как бы они ни ссорились, как бы друг с другом иногда не обходились, это ничто не изменит. Серёжа импульсивный, яркий эмоциональный, и проявляется это всё только когда они вдвоём. Иногда Серёжа заигрывается, может толкнуть его в плечо чересчур сильно, ударить по руке, если Олег мешает ему рисовать, когда-то, когда они ещё не дружили, Серёжа зарядил ему кулаком в нос, потому что боялся, что Олег пришёл его побить, и решил сделать это первым. Олег ни тогда не ответил силой, ни дальше не посмел поднять на него руку. Бить Серёжу для него — табу, и если кто-то смеет это делать, то получает сполна. Постепенно Олег начинает подмечать, что боль, получаемая от Серёжи, разительно отличается от той, которую он получал от других. И от неё Олегу становится телесно приятно, но в душе почему-то остаётся горько. Серёжа даже на него не смотрит, когда делает это, наверное, даже не думает о нём и о его благополучии. Между ними, вообще, нечто странное, и это не получается нормально описать. Когда Олег уходит в армию и подписывает за этим контракт, ему кажется, что он за это время всё осмыслит. Не получается, получается только соскучиться по Серёже и его нахождению рядом, одна-две встречи, которые удаётся урвать, ничего не восполняют. А потом Серёжу захватывает эта желтоглазая зараза, и пять пуль выпущенные в грудную клетку для Олега становятся по-настоящему болезненными. Здесь боль он точно романтизировать не может. Такая ситуация ужасна, и он даже не представляет, как там Серёжа, что он почувствовал, когда такое сделали его руками. Доверие между ними рушится, и Олег отшатывается от любых чужих прикосновений. Разумовский умоляет его простить, потом просит отпустить, тот готов даже умереть, лишь бы Олег не держал на него зла. Волков и не держит, но его тело действует на инстинктах. Единственное, что он знает: Разумовского он больше не оставит. Теперь Серёжа с ним нежен и бережен. Во время тренировок и спаррингов, которые они постепенно вводят, тот даже касается его осторожно, больше показательно, чем реально, и Олегу постепенно становится мало, хочется того Серёжу из детства, с его привычками толкать его и бить по рукам, потому что это кажется естественным, потому что это от Серёжи показывает не безразличие, а максимальный уровень доверия. Он больше так никого не подпускает, ни с кем не позволяет себе такое поведение. Олегу сейчас его бережность совсем не нужна. Ему не хватает боли. Дерётся он сейчас редко, а Серёжа к нему вообще не прикасается. Хоть к Вадику иди в плен сдавайся. Волков себя прекрасно понимает и, наверное, даже принимает свою потребность в боли, но вот рассказать кому-либо, а тем более Серёже, он боится. У него какой-то иррациональный страх — показаться слабым или извращенцем. Поэтому Олег решает добиться своего, но без явного проговаривания желаний словами через рот. Он просто случайно специально подставляется в тренировках, случайно специально сталкивается с Серёжей и постоянно стоит у него над душой. Олегу немного стыдно за своё поведение, да и Серёжа, кажется, все его странности замечает, но вида не подаёт, потому что чувствует себя виноватым. Олег не думает, что у него настолько развитая фантазия, до определенного момента. Ему снится, как Серёжа нагибает его над столом, а потом… Олегу слишком горячо и стыдно вспоминать. Вообще-то, они даже статус их отношений не обсуждали, а то, что было там, что-то слишком интимное. И Олег бы хотел, но он точно никогда не решится начать об этом говорить первым. Серёжа застревает на нём взглядом, и Олег не придаёт этому особое значение. У него начинается ломка из-за отсутствия боли. И, наверное, попросить дружескую помощь в этом вопросе можно, пусть это будет просто спарринг без всяких двусмысленных поз и действий. — Можешь драться в полную силу? Мне это нужно, — просит Олег. — Мне нравится боль, которую я получаю во время сражений, и она меня стимулирует. И это приятно и позволяет прочистить мозги и, вообще, на меня это очень хорошо действует. Серёжа молчит, смотрит на него потерянно и говорит: — Я боюсь задеть твои раны, во время драки всё очень нестабильно, — как будто Олег этого не знает, — а как ты относишься к получению боли не во время драки, а допустим, в каком-либо зафиксированном положении без возможности ответить? Олегу кажется, что где-то здесь есть подвох, но соображает, где он, Волков далеко не сразу, поэтому честно признается, что никогда не пробовал, но, в принципе, не против. Что там Олегу снилось — стол? Это детский лепет перед тем, как Серёжа раскладывает его на животе на кровати и садится ему чуть выше поясницы лицом к совершенно открытой и беззащитной заднице. Олегу неловко, Олегу стрёмно, Олег боится потерять дружбу. Член Олега в полной боевой готовности трётся о простынь, а стоны рвутся наружу. Олег никогда не связывает боль напрямую именно с поркой, это вообще для него идёт больше в контексте наказания, а сейчас его будут бить так, ни за что, просто ради удовольствия — и это в голове не укладывается. Страшно, что не понравится, страшно, что Серёжу это рассмешит, особенно его реакция. Волков сам не понимает, что от себя ждать. У Разумовского в руках ремень, что-то Олегу подсказывает, что с такой позиции им бить будет не совсем удобно. Олег глубоко дышит и чувствует прикосновение ладони. И это кажется чем-то слишком близким, как вообще Серёжа не брезгует так делать? Ремень по ягодицам не прилетает, прилетает ладонь — звонкий шлепок, потом ещё один и ещё несколько, поочередно, вместе по обоим, ниже, ближе к ляжкам. Олег вздрагивает. Это вообще-то слабо, Разумовский явно старается облегчить удар, и теперь ещё и эта забота накладывает физические ощущения. Это прекрасно, и Олег не сдержавшись стонет. Серёжа сразу же прекращает, и Волков так корит себя за это. Тому точно станет противно, или Серёжа подумает, что это крик от боли, и посчитает его слабаком. Разумовский не спрашивает, оглаживает кожу, и в воздухе слышен свист ремня, тот приземляется очень хорошо, с легким наклоном, поперёк ягодиц. Олег открывает рот, втягивая воздух. Пожалуйста, ему нужно ещё. Такая боль бьёт по возбуждению слишком сильно, а ещё вес Серёжи как-то на всё это влияет. Разумовский снова замахивается, на этот раз удар сильнее, Олега выгибает. Это то, что надо, он вцепляется кулаками в простынь, ощущая удар за ударом, ремень только опускается на ягодицы, а Разумовский дёргает его на себя. Кто сказал, что ремнем с оттяжкой не бьют? Олег всё это на себе чувствует, и это ему нравится, хочется снова стонать, а ещё ёрзать, пока не получится кончить. Но он не может так сделать при Серёже. Тот, кажется, хочет ему подарить ещё больше ощущений. Разумовский хватает ремень рядом с пряжкой и бьёт ей, Олег ощущает увесистый удар, который проникает глубоко внутрь, под верхние слои кожи. На втором ударе пряжкой он снова не сдерживается и подаёт голос. Серёжа руками разминает ягодицы, и это оказывается не менее приятно. А потом ладонь снова замахивается и оставляет серию резких шлепков. Если так будут дальше, Олег точно кончит. Ягодицы у него мягко ноют, но это так приятно. И он даже не понимает: из-за чего больше — из-за осознания, что Серёжа делает такое с ним, для него, или от ощущений. В некоторые моменты хочется передышку подольше, два удара подряд по одному и тому же месту с одинаковой силой — это слишком. Кожа будто загорается. Будто его не ладонью и ремнём хлещут, а крапивой и ещё методично её в кожу втирают, чтобы каждый участок это жжение прочувствовал. Удары пряжкой очень расчётливые, замах при них минимальный, потому что, Олег понимает, это опасно, хотя точно не опаснее пяти пуль или всего того, через что он проходил. Синяки оставленные в борьбе и синяки оставленные вот сейчас разнятся. И это не какой-то селфхарм, Волков точно никогда не глушил чувства болью. И до сих пор боль для него напрямую связана с удовольствием, его возбуждение, наверное, подтвердит. Серёжа переходит на ремень, наносит удары серией по пять подряд и даёт отдохнуть. Олег периодически вскидывает бёдра, не может держаться и тяжело вздыхает. Интересно, этот человек поймёт, когда хватит? Хотя Олег наверное много всего выдержит, тем более Разумовский специально бьёт не в полную силу. Но всё равно задница горит, и он готов поспорить, что она уже ярко малинового оттенка. Олег зажмуривается и закусывает покрывало, всего становится слишком много, он в последний раз приподнимает зад, толкается вперёд и изливается, роняя несдержанный стон. У Волкова перед глазами всё плывёт и уши закладывает, а оргазм такой долгий и такой яркий, определённо, в этом виноват Серёжа и то, что он на него в этот момент смотрит, делает всё только хуже. А ещё ладонь Разумовского сейчас гладит его ягодицы: мягко, почти невесомо. Олег чуть ли не сразу подрывается, сгребает рукой простынь, прикрывая свой пах, осторожно сталкивает с себя Серёжу вбок и пулей летит в ванную, прикрывая свой член запачканной простынёй. После оргазма он не может расслабиться. Ему так чертовски стыдно, он такой помешанный на сексе. Что, если он потеряет после такого Серёжу? Да кто вообще захочет быть с ним, таким ненормальным? Олег стоит под ледяным душем и этот контраст с горящей задницей приходится как нельзя кстати. Олег застирывает простынь, он не знает, как смотреть Серёже в глаза теперь. Через пару минут к нему стучаться. Олег не готов сейчас к разговору. Ему всё ещё стыдно, он всё ещё чувствует себя каким-то неправильным. Разумовский нарушает его личные границы, врываясь в ванную, и открывает шторку душевой, заставляя Олега показать свою наготу. Он же и выключает воду. — Не убегай, пожалуйста, Волч. Я что-то сделал не так? — интересуется Серёжа, и его голос полнится неподдельным беспокойством. Олег хочет отвернуться, прикрыться, прогнать Серёжу из ванной, но у него не получается ничего сказать даже. Он в ступоре. Может только выдавить. — Прости, я не должен был… — и дальше Олег запинается, не получается сказать у него эти постыдные вещи. — Должен. — говорит Разумовский уверенно. — Хватит так переживать, Волч, мы же самые близкие люди. Что ты хочешь от меня скрыть? Олегу тошно, он боится, что сейчас скажет ещё одно слово и всё между ними сломает. Как признаться, что не только от порки его кроет, точнее не только от боли. А от Серёжи самого. — Это естественная реакция организма на то, что тебе нравится, Олег, — продолжает Разумовский. Надо бы исправить «что» на «кого». На того у него такая реакция, кто ему чертовки сильно нравится. Да Олег влюблен как последняя нищенка, но он не представляет, что ждать от этого. — И я рад, что ты мне настолько доверился, — Серёжа улыбается, а потом стреляет так, что попадает сильнее тех пяти пуль. — Потому что мне очень нравится делать что-то для тебя, Олег, и это не потому что я чувствую себя обязанным, просто ты мой самый дорогой человек с самого детства. И, когда я говорю дорогой, я подразумеваю, что, если бы ты разрешил, перешёл бы с тобой на более высокую ступень близости. Олег не совсем понимает всё ещё, но задумывается. А Разумовский шагает к нему в душ прямо в домашней одежде, пусть и воду он выключил, но всё равно странно. Он прижимается к мокрому телу Олега и крепко обнимает. Тот боится даже шелохнуться. Серёжа поднимает голову и целует его куда-то в скулу, вроде ни к чему не обязывающе, но будто на что-то намекающе. И Олег сдаётся, отстраняется, смотрит на Разумовского уже как-то по-другому и касается его губ. Потому что знает: его не оттолкнут и Серёжа тоже этого хочет. Разумовский его губы кусает самозабвенно, руки у него всё ещё по телу Олега шастают. И это, определённо, самые лучшие мгновения. Они начинают разговаривать и словами описывать всё, что чувствуют. Олег признаётся первым, и Разумовский не долго его мучает ответом. И говорит, что давно уже понял свои чувства, чуть ли не в подростковом возрасте. А Олег свои не понимал, что не отменяет факта их наличия. С Серёжей комфортно. У них почти не остаётся недосказанности. Спарринги у них сейчас больше жёсткие, но Серёжа всё равно внимательно следит, чтобы не задеть. Олегу нравится вести в этих отношениях, делать Серёже приятные сюрпризы. А ещё он иногда может спокойно подставляться под чужие ладони, наносящие удары, или ремень, да что угодно. И Олег не боится осуждения. А ещё он больше не думает, что это неправильно. Главное, что это им обоим доставляет удовольствие. Это не становится чем-то из ряда вон выходящим, это становится рутиной. Хотя Олег навряд ли сможет назвать рутиной хоть один миг, проведённый с Серёжей.