"Исповедь Исаака" (КРИПИПАСТА)

В тот день всё начиналось на удивление светло. Исаак вместе с братьями — Иаковом и Авелем — дурачились у себя дома. Они то спорили, кто быстрее вырежет смешного человечка из хлебного мякиша, то строили во дворе «крепость Давида» из старых коробок, где Авель всегда назначался «царём», а Иаков с серьёзной миной изображал писца, зачитывающего «законы». Исаак же больше всего любил в этих играх притворяться бродячим пророком: закутывался в старую простыню и грозно вещал о том, что скоро «придёт кара Божья в виде куриного супа буль-буль от ГалинаБланка!». Всё было весело, пока Иаков не скривился и не сказал вдруг: — Слушай, Исаак… А ты ж ни разу не открывал тот медный сундук из чулана? Он там стоит с самого нашего рождения! — Авель тоже поддакнул, утирая испачканный в муке нос: — Да-да! Там, наверное, папа хранит всякие сокровища. Или… о, может, кости великанов?! — Исаак нахмурился. Он, конечно, слыхал про сундук — ярко-рыжий, с тёмными углами и ржавым замочком, на котором время оставило борозды. Но подходить к нему ему почему-то никогда не хотелось. Всё-таки пыльным он был чересчур, словно сам воздух вокруг него был старее их дома — Ой! Да ну вас, ребят!.. — пробормотал Исаак, но любопытство всё же тянуло за шиворот. И вот, они втроём осторожно пробрались в чулан, где пахло сырым деревом и чем-то тяжёлым, металлическим. Там, среди тряпок и старых кувшинов, действительно стоял он, медный сундук, потрёпанный, но всё ещё будто живой, сияющий под слоем вековой пыли — Ну… давай, что ли?.. — шепнул Иаков Исаак провёл рукой по крышке. Под пальцами осталась рыжая пыль. Его сердце билось всё громче, словно внутри сундука уже кто-то дышал. Он медленно приподнял крышку… Медь жалящим языком оставляла на ладонях тёплые круги, когда Исаак растолкал крышку. Внутри не было ни драгоценностей, ни даже вековой пыли — только алая ткань, сложенная так, словно её учила шить какая-то безумная геометрия. Лоскуты шуршали, когда он дышал; швы тянулись и вздрагивали, будто за ними жили чужие пальцы. Он коснулся края, и через ткань прошёл запах — не запах, а, скорее уж, голос того самого ушедшего времени: воспоминание о матери, о запечённом хлебе, о том, что в детстве всё было простым и сухим. Но голос этот был испачкан, словно лицо в крови; он смешал тепло с кислинкой ржавчины. Ткань разошлась, и воздух за ней не был воздухом. Это было пространство, где ночники плавали в масле, где лестницы вели в зеркало, а зеркала жевали отражения. В глубине пульсировало что-то огромное — не сердце по форме, а сердце по тону: три кадиллака сшиты вместе, стуки их совпадают друг с другом и образуют ритм, в котором люди раньше говорили молитвы. Словно кто-то набирал ритм, убедившись, что столы не дрожат, а только слушают. Исаак слышал рваное дыхание, слышал, как в этой ткани текут тонкие трубы — тряпичные, узкие, по которым шла красная дымка, как груз из тёплых обещаний. «Хтон он-ка Алора форен Илдагорт» — вырвалось из него, сначала шёпотом, потом — как смех. Слова ударили по швам, и мир откликнулся. Лоскуты вздернулись, а между ними пробежали новые швы, новые голоса. Сердце забилось быстрее, как будто кто-то вбил в него ещё один молот. Сначала показалось, что это спасение. Потом он увидел, что каждая камера Сердца — это комната, где он когда-то прятал тайну. В одной — сундук с первым воровством; в другой — пролитый суп, который он никогда не вымыл с кастрюли; в третьей — лица людей, которым он не сказал «извините». И весь этот ад пульсировал в связке: швы, дым, воспоминания. Исаак понял, что стоять здесь — значит быть распоротым на куски не только своими страхами, но и тем, что он считал ничтожным в других. Сердце Тьмы не требовало жертв. Оно шило их из него самого. Иаков, сжав кулаки, сделал шаг вперёд и решился сам приподнять крышку сундука. Скрип петель раздался, словно ржавый крик, и в ту же секунду их взглядам предстало то, что не должно было оказаться там: на дне, среди пыли и серого мрака, лежал крестик Исаака — тот самый, что он никогда не снимал. Он блеснул золотым отблеском, но вместо утешения в груди братьев поселился холод. Они переглянулись. В их глазах стоял один и тот же вопрос: куда он делся?.. И в это же самое время… Исаак падал. Не вниз, не вверх, не вбок — а сразу во все стороны разом, словно пространство внезапно стало бездонным, а он сам превратился в пылинку в лёгком чреве божества. Тело его проваливалось, растягивалось и сжималось, пока наконец он не рухнул на мягкую, влажную поверхность. Под руками не земля и не камень. Это была ткань. Но не обычная, шершаво-грубая, с прожилками, идущими внутрь, словно в неё вплетали не нитки, а нервы. Куда бы Исаак ни посмотрел, пространство представляло собой лабиринт, сотканный из бесконечных полотнищ алой ткани. Они то сплетались в громоздкие своды, то спадали лоскутами, образуя проёмы и тупики. По стёганым полям тянулись тряпичные трубки, упругие, влажные, шевелящиеся. Внутри них перетекала тёмно-красная дымка, то расширяющая, то сжимающая узкие ходы. При каждом пульсе вся эта тканевая реальность содрогалась, словно дышала. Исаак шёл всё дальше. Каждый шаг отзывался эхом, будто он ступал по груди чудовища. Иногда ткань под его ногами слегка пружинила, как животное, которому не нравится чужое прикосновение. Пахло прелой пылью, уксусом и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Лабиринт заворачивался сам в себя: одни и те же изгибы повторялись, углы казались слишком острыми, двери вели туда, откуда он только что пришёл. Но всё же путь был: тонкая тропа из стёганых кусков, ведущая всё глубже, в нутро. Наконец, впереди разверзся зал. Это пространство сразу ударило по чувствам — оно было невыносимо душным. Жарким! Воздух давил своей атмосферой, будто его насытили тысячами невидимых рук. Влажное марево клубилось, а каждый вдох жёг лёгкие так, словно Исаак вдыхал горячие иглы. В центре зала свисало Оно… С потолка, из сотен и сотен трубок, стекались вниз тряпичные жилы. Они сходились в одну колоссальную массу — огромное, алое Сердце Тьмы. Оно было тряпичным, сшитым из бесчисленных лоскутов, с грубыми, рваными стежками. Там, где швы расходились, открывались зияющие рты, и из них вырывался глухой вой, похожий на крик множества утонувших лиц, навсегда вшитых в эту ткань. Сердце било. Медленно, но так тяжело, что весь зал содрогался. С каждым ударом ткани на стенах тянулись к нему, словно поклонялись, словно молились своему центру. Исаак не выдержал. Он пал на колени, стиснув руками голову. Его глаза защипало, и вдруг из них хлынули слёзы. Но слёзы были не обычные — густые, чёрные, как смоль. Они стекали по щекам, но, вопреки (точнее, благодаря) духоте и жару, моментально застывали от холода, превращаясь в хрупкие, острые, как иглы, ледяные кристаллы. Те впивались в кожу, царапали его лицо, и от этого боль переплеталась с отчаянным, благоговейным ужасом… Он рыдал, но каждый рывок его тела отзывался эхом в этом жутком зале, и казалось, что сам Сердечный монстр вторил его рыданиям, вздрагивая и хрипя вместе с ним. Тканевые трубки вокруг начинали дышать быстрее, и в красном дыму уже слышался отчётливый шёпот. Невнятный, но зовущий. Исаак был мал и ничтожен перед этим кошмаром, а Сердце, бьющееся в своей тряпичной тюрьме, казалось, знало его имя. — Однажды ко мне явилась Дьяволица в обличии Чёрной Овцы!.. — ПЕРВОЙ БЫЛА МАТЬ, БОГОМЕРЗГАЯ МАТКА, ШУБ-НИГГУРАТ — Потом мне привиделся торговец… был он облачён в медные доспехи, изображающие собой фигуру Медного Тельца!.. — СЛЕДУЮЩИМ ЯВИЛСЯ АЛЧНЫЙ, СТРАЖДУЩИЙ ДЕМОН-БОГ, ГАТАНОТОА — Следующим утром пригрезилась мне мерзость… Похотливая девка в обличии древообразной лягушки со множеством янтарных глазниц, что вожделели меня, несчастного ребёнка!!!.. — ДА ЯВИЛАСЬ ЕМУ УЖАСАЮЩАЯ ТВАРЬ, ТХАТОЦОГУА — Я просто хотел быть с семьёй… Матушка приготовила ужин, но мне не суждено было его попробовать. Свинья размером с гору пожрёт всё вокруг!… — К НИМ НА ЗАСТОЛЬЕ ПРИХОДИЛА ВЕЧНО ГОЛОДНАЯ ДЕМОНИЦА АБААТ — И наконец мне явился Он… Ангел… Ангел, Демон, Бог, посланник, КТО ТЫ?! Хтон он-ка Алора форен Илдагорт!!! — ХТОН ОН КА АЛОРА ФОРЕН ИЛДАГОРТ