Хрустальные Шрамы Лета

Весь отряд взорвался аплодисментами. Громкие возгласы и крики слились в единый гул, эхом разносясь по территории лагеря. Саша же почувствовала… почти полное безразличие. Для неё это было обыденностью. Спорт был в её жизни с самого детства. С семи лет она занималась дзюдо, затем, с восьми и до двенадцати, — панкратионом. До четырнадцати она выступала в кикбоксинге. Этот огромный багаж различных стилей и позволял ей многое и давал неоспоримые преимущества перед сверстниками в схватках. Но в итоге она вернулась к тому, что ощущалось наиболее близким — к панкратиону. Древний, как мир, вид спорта из Древней Греции, такой богатый историей и, пожалуй, самый эффективный. Там, на ковре, ты действительно ощущаешь себя гладиатором, борцом за выживание. Поэтому пара отжиманий — это было для неё не достижение… Как раз плюнуть. Евгений Семененко, остановившись за Аней, слегка улыбнулся. Его взгляд скользнул по Саше, которая смущенно опустила голову, затем перевёлся на Аню. Он наклонился к ней, и его горячее дыхание, смешанное с запахом столовской еды, неприятно опалило её кожу, когда он прошептал, его голос звучал низко и обволакивающе: — Это та самая тихая силачка? Аня лишь кивнула, не отрывая взгляда от Саши, которая, казалось, вот-вот провалится сквозь землю от смущения. В её глазах рыжеволосая девушка почему-то сейчас выглядела невероятно милой. Она буквально, ещё совсем недавно демонстрировавшая свою «взрослость» мышления, казалось умной не по годам, но теперь стояла, краснея от корней волос, и старалась спрятать взгляд. В этом неловком смущении. Это было так непохоже на показную дерзость некоторых других ребят, сверстников или на навязчивые попытки Евгения привлечь к себе внимание. Саша же этого внимания, казалось, вовсе не желала. Нет, она не боялась его, не смущалась своей силы или победы… Ей попросту были не нужны эти возгласы или зрительские симпатии. Саша была самодостаточна. Громкие возгласы в её сторону, одобрительные или нет, просто скользили мимо. В никуда. Саше действительно была многогранной личностью, интуитивно многим хотелось узнать таких лучше. Её образ спортсменки с дерзким цветом волос, но при этом тихой и молчаливой — вызывает неподдельный интерес. Будто скрытный зверек, каждый новый факт о ней сбивал с ног, заставляя людей удивляться. Не каждая девочка в её возрасте может похвастаться такой силой воли и физической подготовкой. И уж точно не каждая решится на такой яркий, вызывающий цвет волос, если при этом предпочитает держаться в тени. Это была своего рода двойственность, которая, кажется, интриговала. Она могла часами сидеть в уголке, погруженная в свои мысли, но стоило кому-то задеть её, задеть что-то важное для неё, как в ней пробуждалась настоящая буря — в глазах загорался огонь, а слова, обычно сдержанные, обрушивались шквалом. Марк, уже успел заметить эту необычную черту её личности, он стоял неподалеку. Наблюдал за ней с той самой смесью любопытства и легкого недоумения, которое Саша вызывала у многих. Он подмигнул ей. Интересно она заметила? Сама рыжеволосая, Саша, действительно, смущенно опустила голову, притупив взгляд под всеобщими перешептываниями. Кто-то из пацанов, видимо, из её отряда, громко обсуждал её результаты, и до неё доносились лишь тихие возгласы: «Вот это да!», «Ничего себе!», «Не ожидал, что она такая!». Туктамышева, подойдя к Саше, положила руку ей на плечо. Странно… И когда это они успели подружиться снова? Удивилась Трусова. — Молодец! Поздравляю! Тебя обязательно наградят на ближайшем общем мероприятии. Саша, всё ещё слегка ошеломленная произошедшим, отошла в сторону от «недо-врага-Туктамышевой», вовсе не думала о возможных наградах — наверняка каких-нибудь безделушках вроде плитки шоколада или «Чупа-чупса». Все, чего ей сейчас хотелось, — это поскорее добраться до корпуса и взять свой мобильник. Свобода в виде сообщения родителям, возможность погрузиться в привычный, виртуальный мир, казалась ей куда более ценной. Их отвели на отрядное место, где вожатые, с усталыми, но всё цивильными лицами, рассказали о мероприятиях на завтра. Они снова строго-настрого повторили про запрещенные предметы в лагере и прочие «неуставные» вещи, стараясь донести до каждого, что правила здесь — не пустой звук. Наконец, когда длинный день подошел к концу, их отпустили. Саша медленно поплелась в сторону корпуса, ощущая приятную, глубокую усталость, которая обволакивала всё тело, как мягкое одеяло. Эта усталость была честной, заслуженной. Спустя несколько десятков минут, когда солнце уже склонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые и сиреневые оттенки, вечер окончательно окутал лагерь. Жаркий летний зной, который весь день выжимал из людей последние соки, наконец-то спал, уступая место мягкой, тёплой и такой желанной прохладе. Воздух стал гуще, напоенный ароматами хвои, нагретой солнцем земли и какой-то сладкой дымки, доносившейся откуда-то издалека. Это были те самые прекрасные летние вечера в лагере — наполненные шуршанием листвы под легким ветерком и отдаленным, ненавязчивым смехом тех, кто уже находил себе занятие, в свободное время. Трусова, вышла прогуляться уже по опустевшей территории. Она шла неспешно, вдыхая полной грудью этот особенный, вечерний воздух, позволяя успокаивающей атмосфере лагеря смыть последние отголоски дневного напряжения. Ее мысли текли плавно, как и её шаги. И когда она проходила мимо своего корпуса, со стороны, где-то слышались приглушенные голоса, до её слуха донесся знакомый, звонкий призыв: — Саша! Эй, Саша! Иди сюда! Голоса Аленки и Камилы, звучавшие где-то неподалеку, вырвали её из сладкой дремы размышлений. Саша непроизвольно остановилась, а затем повернулась. Её подруги, с горящими глазами и явным предвкушением веселья, уже стояли на крыльце корпуса, словно ждали именно её. — Пойдем с нами. На дискотеку! — тут же подхватила Аленка, заметив её смутное состояние. — Ты еще не была там ни разу! Там будет весело, обещаю! Саша колебалась. День был долгим, эмоции переполняли, и усталость давала о себе знать. Дискотека — это, конечно, весело, но последнее, чего ей сейчас хотелось, — это громкая музыка и толпа. Однако, мысль о том, что она может пропустить что-то важное в своей жизни, какой-то новый, яркий опыт, не давала покоя. Поэтому она сомневалась. Вдруг за всю жизнь ей больше никогда не придется побывать ещё в лагере, с его атмосферой, с такими спонтанными предложениями? Вдруг это единственная возможность окунуться в эту бурлящую, слегка нелепую, но такую живую подростковую стихию? Эта мысль, как маленький червячок сомнения, заставляла её топтаться на месте. Что, если сейчас она отвергнет эту возможность, а потом будет жалеть? Камила, подкрепляя слова подруги, подошла ближе, её глаза сияли. — Ну что ты, Саш? Мы же все вместе! — добавила она, уже беря Сашу за локоть. Не в силах сопротивляться их энтузиазму, да и сама, испытывая любопытство, Саша кивнула. — Ладно, — выдохнула она, — уговорили. Но если там будет стрёмно, я сразу уйду. — Договорились! — дружно заверили её Камила и Аленка, уже увлекая подругу за собой. Когда они уже втроём приблизились к клубу, первые звуки музыки донеслись до них, заставляя воздух дрожать. Это было не просто громко — это было оглушительно. Шагнув внутрь, Саша почти физически ощутила, как её пронзила стена звука. Яркие, хаотично мигающие огни, словно сумасшедшие светлячки, метались по стенам, потолку, отражаясь в мелькающих в танце фигурах. Саша застыла, словно вкопанная. В центре зала, в эпицентре этого звукового и светового хаоса, толпа подростков, объединённая ритмом, дёргалась как на электрическом стуле. Их движения были быстрыми, порывистыми, совершенно лишенными какой-либо явной структуры или смысла, но именно эта неосознанность и придавала им какой-то свой, подростковый драйв. Особый вайб юности. — Ну ты чего стоишь-то? — крикнула Аленка, её голос едва пробивался сквозь музыку. Она схватила Сашу за руку и, не давая ей времени на раздумья, потянула к центру толпы. Камила, оказавшись по другую сторону, тоже взяла её за руку. Вместе они образовали тесный круг, и, поддавшись общему напору, начали прыгать под бит. Их голоса, срываясь, пытались вторить словам песни, которая звучала так же громко и бессмысленно, как и всё вокруг. Саша же, старалась как-то повторять их движения, но чувствовала себя совершенно глупо. «Либо что-то не так со мной, либо я какая-то не такая», — мелькнула мысль. Её тело не отзывалось на ритм так, как тела её подруг. Внутри не было того зажигательного, необъяснимого подъема, той эйфории, которую, казалось, испытывали все остальные. Она не чувствовала, что её «торкает». Не было ни желания, ни энтузиазма, только ощущение нарастающей неловкости и усталости. Кое-как продержавшись с девочками на протяжении одной песни, Саша ощутила, как наступает момент передышки. В тот же миг зазвучал медляк. А главное — она заметила Гошу, который, отойдя от своей группы мальчишек, направился в их сторону. Это стало для неё отвлекающим фактором, той самой возможностью, которую она ждала. — Мне… мне жарко, — пробормотала она подругам, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. — Пойду подышу. Аленка и Камила, поглощённые медленным танцем, лишь кивнули, не обратив на неё особого внимания. Саша, воспользовавшись моментом, стала медленно, стараясь быть как можно незаметнее, отступать к выходу. С каждым шагом гул музыки становился тише, яркие огни сменялись полумраком. Когда она, наконец, оказалась за пределами этого здания, то сделала глубокий, облегчённый выдох. Воздух, пусть и влажный от вечерней росы, казался чистым и свежим по сравнению с душным, переполненным запахами различных духов, в помещении. Музыка, оставшаяся позади, теперь звучала далёкой и приглушённой. Мда… Конечно, возможно, дискотеки — это просто не её? Она, конечно, любила танцевать и громко включать музыку дома, подвигаться под любимые треки, когда никто не видит. Но позволить себе такую шалость она могла лишь когда оставалась одна дома. А тут… тут были люди. Очень много людей. И музыка, если честно, мягко говоря, была далеко не очень. Ладно, проехали, — мелькнула мысль, и Саша, отбросив неловкость, направилась по вечернему лагерю в сторону своего излюбленного здесь места. Она шла в сторону старой, ржавой железной лазилки, на которую официально запрещалось даже смотреть, не то что лазить. Но в поисках сети и связи с внешним миром в этом лесу, рисковать стоило. Аккуратно, цепляясь за холодный металл, она взобралась на самую вершину. Холодная сталь приятно ощущалась сквозь тонкую ткань шорт. Оттуда, с высоты, всё ощущалось совсем другим, снизу кучкой бегали детишки. Да и все остальные были такие оживленные и шустрые, как муравьи. Саша достала мобильник. Его экран, ослепил её яркостью дисплея в вечерней мгле, тут же заставив зажмуриться. Быстро, почти механически, проверив все сообщения и уведомления, она нашла лишь — короткое SMS от мамы: «Саш, у тебя всё нормально?» Пн, 17:05 Брови Саши непроизвольно нахмурились. Она попыталась вспомнить, что могло послужить причиной такого вопроса. Сообщениях звучало как-то тревожно… Но тут же губы тронула легкая, едва заметная усмешка. Она вспомнила. Вспомнила тот свой «недо-приступ» паники. Как она звонила матери, сбивчиво просила немедленно забрать её отсюда как можно скорее, чуть ли не в слезах. Наверное, она тогда ей напугала. Да… тогда она действительно считала всё ужасным. Даже мысленно продумывала план побега через дырявую, покосившуюся лагерную ограду, представляя, как будет пробираться через кусты под покровом ночи. Ладно, с тех пор тут ничего, конечно, не изменилось, — подумала Саша, оглядывая лагерь с высоты. Поменялось лишь моё восприятие. Теперь всё уже не казалось таким ужасным. Не шик, конечно, не пятизвездочный отель, но если приглядеться, если выключить позитивное мышление, то уже и на концлагерь не сильно смахивает. Быстро найдя в телефонной книжке номер мамы, Саша нажала вызов. Послышались длинные гудки. Гудки! Это означало, что связь здесь, всё-таки ловила. На том конце провода послышался знакомый, немного усталый, но родной голос: — Алло! — Привет, мам, — Саша старалась говорить ровно, чтобы ненароком не дать каких-то поводов. — Привет, Саш. Ну как там у тебя дела? Всё ещё хочешь уехать? — в мамином голосе слышалась, наверное, боевая готовность к любому ответу. — Да нет, мам, всё нормально. Останусь тут до конца смены, я всё понимаю. У вас же работа… — Саша чувствовала, как слова сами собой складываются в этот ответ, и это было неожиданно легко? Да, наверное, именно так. — И… тут тоже бывает интересно. — Ну вот молодец, тебе просто привыкнуть надо… — Голос матери прозвучал вроде бы тепло, в нём звучало облегчение, и Саша почувствовала, как эта фальшивая, навязанная теплота немного обжигает. Привыкнуть? К чему именно? — взорвалась Саша. — Привыкнуть к тому, что мои взгляды на жизнь совершенно расходятся со сверстниками? К тому, что я не понимаю смысла этих дебильных конкурсов и занятий, где нужно притворяться весёлой и глупой? Или привыкнуть, что вожатые здесь, за редким исключением, ведут себя как злые собаки, только что слетевшие с поводка? Ей действительно стоит «просто привыкнуть» или эффективнее было бы купить намордник и поводок Туктамышевой? Мысли были острыми и нефильтрованными, как всегда, когда она оставалась одна. Да, к чему-то из этого, безусловно, стоило привыкнуть. Так будет легче. Не нужно бороться с ветряными мельницами. Не нужно пытаться вписаться туда, где ей быть не дано. Стоило лишь просто переждать смену, сохранить свою энергию, свою целостность, не растрачивая её на бессмысленные конфликты с Туктамышевой или нелепые попытки изобразить восторг от очередных мероприятий. — Я… я понимаю, мам, — повторила Саша, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, без тени того внутреннего сарказма, который уже душил её. —У меня всё под контролем. Она посмотрела вниз. Внизу, среди теней, уже начали собираться силуэты старших подростков, идущих к клубу. Видимо опаздывали на дискотеку… — Хорошо, Сашенька, — голос мамы был мягким, примиряющим. — Главное, чтобы ты была цела. Если что-то действительно случится, ты звони сразу. — Всё будет в порядке, — быстро перебила Саша, чувствуя, как воспоминание о той «недоистерике» обжигает щёки. Она не хотела, чтобы мама чувствовала вину за то, что отправила её сюда. И ей самой было неприятно вспоминать ту свою слабость. — Я сама справлюсь. Я же не ребенок уже. — Ну Конечно… — в голосе мамы послышалась слабая, но искренняя улыбка. — Хорошо мам, я пойду тогда. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Саша отключила звонок. Экран телефона погас, погрузив её в полумрак. Её пальцы всё ещё крепко сжимали телефон. Разговор вроде бы сложился неплохо. Мама не настаивала, не паниковала. Но почему тогда все, все так упрямо считали её такой легкомысленной? В силу возраста? Или просто потому, что она такой и была? Иначе она просто не могла объяснить все эти навязчивые, хоть и сказанные с добрыми намерениями, фразы: «Не беспокойся!», «Привыкни!», «Повеселись там!», «Найди друзей…». Здесь, в этом лагере, вся её привычная жизнь буквально оголялась. Она чувствовала себя так, словно вышла на улицу совершенно голой. Здесь не было никого знакомого, кто знал бы её прошлые победы и поражения, кто понимал бы её молчание. Не было ничего привычного — ни запахов, ни звуков, ни даже той атмосферы, к которой она привыкла. Отсутствовала какая-то важная часть её самой. Довольно интересный эксперимент получается… — если хочешь узнать все про себя и максимально прочувствовать свое состояние — стоит абстрагироваться в совершенно новых обстоятельствах. Здесь она уже не была всем Знакомой Сашей, Трусовой, как с татами, не была «рыжиком» в кругу близких друзей. Здесь, для всех, она была абсолютно никем. Приходилось строить всё заново, с нуля. Это пугало и завораживало одновременно. Размышляя, Саша медленно покачивала ногами по воздуху. Внизу продолжали мелькать тени. Сделав глубокий вдох, она резко оттолкнулась от опоры и спрыгнула. Приземление было мягким, как у настоящего спайдермена — на три точки опоры, с сохранением баланса. Она двинулась в сторону корпуса. Оставалось полчаса до отбоя. Нужно было приготовиться ко сну. Её явно не стоило ожидать чудо от этого места, стоило быть готовой принять то, что будет.

***

Очередное утро разлилось по лагерю золотистым солнечным светом, просачиваясь сквозь деревья и играя бликами на траве. Ребята сходили в столовую, где привычная утренняя суета сменилась более спокойным настроением, и вот уже Лиза с Аней собрали свой отряд на «линейке». Солнце припекало, но легкий ветерок, который, казалось, только-только проснулся, приятно освежал. — Так, ребят, — начала Лиза, её голос, как всегда, звучал бодро, но в нем слышались нотки усталости от ночной, вожатской суеты, — На сегодня, до обеда, у нас с Аней будут важные дела. Очень важные. Поэтому сегодня вы будете вместе с восьмым отрядом. По второму отряду прокатилась волна грустного гудения. Восьмой отряд. Отряд малышей. Это означало, что вместо привычных им игр или даже просто свободного времени, им предстояло нянчиться с теми, кто едва умел самостоятельно завязывать шнурки. В глазах многих старших ребят читалось разочарование. — Поиграете вместе, повеселитесь, — Аня попыталась сгладить негатив, её голос звучал мягче, но и в нем явно не было той убежденности, что они действительно будут там веселиться. — В общем, не скучайте. Слушайтесь их вожатых. Они всё вам расскажут. И вот, старшие дети, под предводительством своих вожатых, с явной неохотой, подчиняясь и повинуясь, двинулись к месту сбора восьмого отряда. Это было словно перемещение в другой мир — мир писклявых голосов, неуклюжих движений и бесконечных «мама!» и «хочу!». Старшие дети явно оказались в затруднительном положении. Но время шло, а обед ещё был далеко. Несколько секунд они просто стояли, растерянно оглядываясь. А затем, словно совместно, начали процесс адаптации по выживанию в апокалипсисе детёнышей. Алёнка и Камила уже склонились над группой восьмилетних девочек, увлечённо строящих замок из мокрого песка. — Смотрите, сюда насыпьте побольше, чтобы крепче было, — старательно объясняла Алёнка, её голос уж слишком притворно детским, но она искренне пыталась помочь. — А вот сюда можно ракушку прилепить, будет как украшение! — подхватила Камила, её глаза блестели от забавного зрелища. — А какая у вас будет принцесса? Малышки, видя такое внимание, расцвели в компании старших. Артём и Марк же лишь в ступоре наблюдали за этими небольшими недоразумениями. — Ну и что нам с ними делать? — пробурчал Артём, пиная мелкий камешек. — Не играть же в «куличики». — Можно им мячик дать, — предложил Марк, — Но такой, чтоб не разбили ничего. И чтоб не убили кого-то им В итоге они нашли компромисс. Они организовали им что-то вроде «мягкого футбола» со сдутым детским мячом. Это было медленно, монотонно, но малыши визжали от восторга. Артём и Марк, скрепя сердце, пытались поддерживать этот темп, постоянно посматривая на часы. Каждая минута с мелюзгой казалась вечностью. Саша же подошла к одной девочке, которая сидела в сторонке, чуть не плача, пока другие строили замок. — Что случилось? — тихо спросила Саша. Девочка подняла на неё огромные, заплаканные карие глаза. Они почему-то так цепляли…— Я… я не умею строить, — всхлипнула она. Саша присела рядом. Она не стала говорить «не плачь» или «всё будет хорошо». Вместо этого она взяла горсть песка. — Смотри, — она начала показывать, как правильно смешивать песок с водой, чтобы он стал более пластичным. — Тут всё просто. Попробуй! Малышка, лет семи от силы, с двумя пушистыми косичками, украшенными яркими резинками, остановилась как вкопанная в нескольких метрах от Саши. Девочка не просто смотрела, а впитывала каждой клеточкой своего существа образ этой высокой, такой необычной девушки. Саша, казалось, не делала ничего героического, но чем-то неуловимым, магнетическим привлекла внимание девочки. Она с восторгом смотрела на старшую, откинув голову. Магия была в каждом движении, даже в их отсутствии. Девочка приоткрыла рот, осматривая Сашу с ног до головы, словно пытаясь разгадать секрет её неземного происхождения. Крепкие ноги, спортивная фигура, сосредоточенное выражение лица, которое сейчас смягчалось лучами заходящего солнца. Но больше всего её внимание приковал, конечно же, водопад огня на Сашиной голове. Яркие, дерзкие, сияющие волосы, будто сотканные из закатного солнца и самых смелых фантазий. Наконец, набравшись смелости, девочка только осмелилась нарушить тишину. — А почему у тебя волосы такие яркие, красные… Прямо как у Чудо-женщины? — задала она любопытный вопрос, который, казалось, вырвался сам собой из глубин её маленького, полного удивления сердца. Саша, до этого погруженная в свои мысли, вздрогнула от неожиданности, но тут же её губы тронула теплая, искренняя улыбка. Она привыкла к таким вопросам, но в этот раз… в глазах собеседника было столько неподдельного изумления, столько чистоты, что Саше стало тепло. Как-то сразу всё ушло на второй план… Прямо сейчас перед ней сиял чистый, незамутненный восторг. На секунду в её голове промелькнули кадры из рекламных роликов с супергероинями, из детских мультиков, которые она иногда видела по телевизору. Да, быть Чудо-женщиной — это слишком сильно. Даже для неё… Она поправила выбившуюся огненную прядку, которая играла на солнце, и понизила голос до заговорщицкого шепота, наклоняясь чуть-чуть к девочке. — А потому, малышка, — Саша слегка прищурилась, и её глаза озорно блеснули, — что я… И есть из ряда супергероев. Глаза девочки распахнулись еще шире, и Саша, видя этот чистый, неподдельный восторг, не смогла сдержать тихого смешка. Это было так мило, так искренне, что сердце таяло. — Ну, а если серьезно, — она выпрямилась, сохраняя ту же мягкую улыбку, — то это просто краска. Но ты права, она делает меня похожей на героиню, правда? Ведь Чудо-женщина такая же сильная и яркая! Саша лишь усмехнулась, мягко ероша пушистую макушку девочки. В этот момент она действительно почувствовала себя не просто отчасти супергероиней, способной подарить кусочек чуда маленькому человечку. И это было, пожалуй, одним из самых приятных чувств за это долгое, жаркое лето.

***

Запах хлорки, ещё не выветрившийся после утренней уборки, и тонкий, но отчетливый аромат слегка подгоревшей каши всё ещё витал в воздухе пустой столовой. В этом уже привычном, слегка гнетущем, но таком родном лагерном амбаре, собралась «великолепная пятерка» вожатых. Сегодня их миссия была не менее важной, чем организация спортивных соревнований или вечерних костров: репетиция сценки для представления. Казалось бы, обычное дело в лагере, но когда в команду входили такие личности, как Лиза, Аня, Женя Медведева, Алина Загитова и Женя Семененко, обычным это мероприятие никак не могло быть. На этот раз Лиза, обычно полная заразительного энтузиазма, выглядела немного напряженно, даже сердито. Она размахивала исписанным листом бумаги, который, судя по мятым краям и помаркам, явно пережил немало… — Так, девочки, мальчики! Нам нужно срочно распределить роли. Тут такая история… — Лиза театрально вздохнула, — У нас есть Емеля, Вожатый, Щука, Уборщица, Повар… и… Красавица… — Туктамышева задумалась, внимательно вчитываясь в текст, её брови слегка нахмурились. — Так, ну Емелей будет Женя Медведева. — Оп. Принято, — смекнула Женя, уже предвкушая эту роль. Её взгляд скользнул по листу, и она едва заметно улыбнулась. Ещё в прошлой сценке «Оха и Аха» в прошлом году она отыграла одного из главных героев, так что потомственные роли лентяев у неё получалось отыгрывать мастерски. Опыт был. — Так, ну, Вожатого тогда будет играть Загитова, — сверяясь с оставшимися ролями, Лиза подняла смеющийся взгляд на Аню. — А ты будешь уборщицей или поваром? — В её тоне читался сарказм, знала, что роль уборщицы или повара — это не совсем то, что Аня хотела бы получить. — А получше ролей там не нашлось, что ли? — Аня цыкнула, её обычная спокойная реакция на подобные «предложения» сменилась легким раздражением. Она выдернула сценарий из рук напарницы, её пальцы проскользнули по шершавой бумаге. Бегло прошлась по тексту, и её губы растянулись в усмешке. — Ясно всё. Я — Повар, а ты тогда будешь Щукой. Пресноводная… — Залилась смехом Щербакова, игриво отмахиваясь от выхватывающей текст подруги. — Ума палата, Щербакова! — все также веселилась Лиза. — Все тогда, текст вам скину. Чтобы к следующей репетиции всё выучили. — Тогда… — Медведева, всё ещё удерживая образ лентяйки Емели, но с ноткой возмущения в голосе, подняла бровь. — Остается Красавица. — Она сделала ударение на последнем слоге, словно намекая на человека с явной пригодностью к этой роли. — А, ну так… Красавицей будет Семененко, — спокойно, но с едва уловимым лукавством ответила Туктамышева, словно не замечая как упал подбородок у парня — Это ещё почему?! — Семененко, услышав это, резко выпрямился. Он даже сделал шаг вперед, возмущенно нахмурив брови. — А роли мужественнее не нашлось? Что я там могу показать… принцевскую стать?! — Он театрально взмахнул рукой. — У тебя выбора нет, Женя, — на этот раз переглянулись уже не все девушки, Семененко заметил их общий, понимающий смех. — В сценарии всё поймёшь. — Лиза кивнула, и её взгляд встретился с взглядом Ани, в котором отражалось то же веселье. Алина, сдержанно улыбаясь, просто покачала головой, наслаждаясь этой небольшой перепалкой.

***

За кулисами летней эстрады, где воздух уже дрожал от нарастающего детского шума и запаха разогретой солнцем древесины, стояла эта очаровательная шайка. Они, еще не вышедшие на свет софитов, шумно хвастались наспех приобретенными, яркими, но слегка комичными костюмами для своих ролей. Пыльные деревянные лавочки на летней эстраде, нагретые докрасна полуденным солнцем, начинали стремительно заполняться. Один за другим, под гомон и смех, под мерное шарканье сандалий, отряды занимали свои места, превращая пустые ряды в живую, предвкушающую массу. Лиза Туктамышева, выглянула из-за тяжёлых, пахнущих старым бархатом кулис. На её лице, обычно таком спокойном, промелькнула тень беспокойства. — Так, ну что, все готовы? Слова все помнят? — обеспокоенно спросила Лиза, и, несмотря на кажущуюся строгость, в её голосе сквозила мягкая тревога. Вдруг эти гении еще и спутают чего-то… — Ага, готовы, блин… — Для Семененко каждая секунда в этом нелепом наряде была пыткой, раздражённо отбросил прядь синтетических, колючих блондинистых волос от лица. Лямка сарафана, сшитого явно не на его широкие плечи, предательски сползала. Он чувствовал себя полным идиотом, мечтая лишь о том, чтобы этот спектакль поскорее закончился, и он мог снова стать собой, а не этой несуразной бабой. — Я выгляжу как пи… Наспех забежавшая грациозно прервала гневные эмоции Евгения. На её сладостных губах играла лёгкая, немного высокомерная, но совершенно обезоруживающая усмешка, когда она увидела парня. Ей-то с костюмом париться не пришлось: для роли вожатой в спектакле достаточно было просто надеть свою форменную лагерную футболку. — Да ты вообще красавчик, — игриво бросила Алина, и но её слова не принесли парню никаких положительных эмоций. — Не скажи… не скажи… — немного нахмурилась Медведева. Она невольно вздрогнула, услышав этот комплимент из уст самого величества Загитовой. Сердце Жени сжалось от довольно странной «Рабочей» ревности. За всё время работы на отряде в паре с Алиной, Женя от неё получала только нагоняи и едкие замечания, а не комплименты вовсе. — А я тебе как? — Женя повернулась, расправляя плечи, демонстрируя свой костюм Емели: полосатую рубаху, рукава которой были нарочито спущены, и небольшую корону, что сидела на голове набекрень. В её взгляде была смесь вызова. Алина лишь прищурилась, оценивая. — Что-то не вижу разницы между твоей ролью и тобой привычной… Ты всегда как Емеля, — усмехнулась Алина, и в её голосе скользнуло лёгкое упрекание, намекая на Женю-лентяйку. Женя почувствовала, как щёки вспыхнули. Вот так всегда! Ни одного комплимента, ни единого тёплого слова. Только привычные подколки, которые, несмотря на их лёгкость, каждый раз ранили. Она раздражала и убивала своей манерой общения. Она так бесила… — Ну спасибо. Не удивила… — возмутилась Евгения и демонстративно отвернулась к зеркалу, поправляя предательски съехавшую сильнее корону. — Так, прекратите паясничать! — голос Туктамышевой прозвучал слишком резко, но вовсе не зло, просто устало, прерывая назревавшую перепалку. Она была командиром этого небольшого судна, и её задача была довести его до порта назначения, а не утопить по дроге… — Аня, ты реквизит из столовой взяла? — Всё тут! — откликнулась Щербакова, постучав половником по крышке кастрюли, демонстрируя себя в поварском колпаке. Женя Семененко, увидев её, невольно выпрямился. Аня, даже в поварском колпаке и с половником была прекрасной. — Отлично! Все готовы, — Лиза глубоко вдохнула, готовясь к неизбежному. — Ну, пойдемте позориться… как обычно. — Погнали! — голос Семененко, уже смирившегося со своей участью, прозвучал с обреченностью. Ладони шлёпали, обмениваясь «пятюнями».

***

Яркое июльское солнце заливало сцену летней эстрады, пробиваясь сквозь щели в навесе и рисуя на пыльных досках золотые полосы. В центре, как огромное, ленивое облако, валялся кресло-мешок, служивший импровизированной постелью для Емели. Евгения Медведева, прикрыв глаза, вышла на сцену, и, артистично зевнув, с удовольствием плюхнулась в это мягкое логово, раскинув руки и демонстративно начав «храпеть». Не успел смолкнуть её наигранный храп, как к Жене, ловко балансируя ведром и шваброй, которые она явно только что стащила со склада, подошла Алина Загитова, играющая роль строгой, но довольно обворожительной вожатой. С её сиреневой, как лаванда, лагерной футболки игриво свисала ленточка бейджика, а тёмные волосы, убранные в высокий хвост, поблёскивали на солнце. — Емелюшка, вставай, ты сегодня дежурный! — Алина наигранно строго погрозила шваброй, но в её глазах плясали лишь смешинки. Емелюшка же наш, в своём распахнутой рубахе и нелепой короне, продолжал самозабвенно сопеть, ничуть не смущаясь. Детская аудитория, заполнившая лавочки, дружно захихикала, видимо узнавая в этой ленивой фигуре себя по утрам. — Если ты сейчас же не проснёшься и не вымоешь пол, — голос Вожатой-Алины стал чуть громче, уже наконец, она перешла на откровенный крик, — то останешься без обеда и даже без ужина! Угроза «без обеда и ужина» подействовала безотказно. Медведева медленно, с таким страданием, будто поднимает тонны, поднялась, потягиваясь и небрежно размахивая длинными рукавами своей полосатой рубахи. Зевнув во весь рот, она поправила сползающую набок корону, бросив на Алину взгляд, полный притворной обиды. Убедившись, что Емелюшка проснулся и, кряхтя, начинает собираться, Вожатая-Алина с лёгкой усмешкой, почти незаметной для зрителей, но прекрасно видимой для Жени, удалилась за кулисы, оставив ведро и швабру на краю сцены. Емеля, скривившись, поднялся и, почесывая затылок, побрёл к ведру. Делая вид, что зачерпывает воду, Евгения нечаянно заметила на дне, аккуратно положенную бумажку. Она незаметно разглядела её, и тонкие губы тронула лёгкая улыбка: «Не злись! Тебе не идёт, когда ты красная, как помидор». В конце этой «очень познавательной» надписи был довольно забавный рисунок сердитого лица. Женя фыркнула. Но она быстро взяла себя в руки, продолжив играть свою роль, в очередной раз «зачерпывая воду». В этот момент из-за кулис раздался загадочный голос щуки, и на сцену, покачиваясь, словно в волнах, «выплыла» та самая пресноводная Лиза, обёрнутая в блестящую синюю ткань и с картонным плавником на голове. — Ох, Емелюшка, поймал ты меня на беду мою! — голосом, который она специально сделала немного писклявым и жалобным, проговорила Лиза. Дети в зале замерли в предвкушении чуда. — Отпусти меня, добрый молодец, любую просьбу твою выполню. Только скажи: «По щучьему велению, по моему хотению» — и всё исполнится. Емеля снова изобразил глубокую задумчивость, почесал в затылке, потом, кивнув, отпустил «щуку» и возвратился на своё место у кресла-мешка. — А что, может, у меня и получится… — Женя, вошедшая в роль, хитро прищурилась. — По щучьему велению, по моему хотению — пусть пол будет чистым! Раздалась весёлая, бодрая музыка. И тут же на сцену стремительно выскочила та самая Вожатая-Загитова с ведром и шваброй и, согнувшись в три погибели, с нарочитой энергичностью принялась «мыть» пол. Медведева, поджав ноги, уселась обратно на своей импровизированной кровати и проводила Алину коварным взглядом. В её глазах читалось такое ехидство, такая притворная ухмылка, что Алина, на мгновение встретившись с ней взглядом, еле сдержала свою. Женя наслаждалась каждым движением Алины, чувствуя себя настоящей царственной особой. Наконец, Алина, оставив за собой «чистый» пол, удалилась, и Женя, расслабившись, продолжила свою актёрскую игру, да уж, с такими навыками ей и до ГИТИСа недалеко. — Здорово! А ну, по щучьему велению, по моему хотению — пусть мне принесут сразу обед и ужин! И вновь, будто по волшебству, из-за кулис появилась Аня в своём белом поварском колпаке. Она подошла к Емеле, накинула ему на шею салфетку, чуть затянув её для комичности, и, вооружившись половником, с притворной заботой поднесла его к лицу Евгении, изображая кормление. Женя Семененко, наблюдавший за всем этим из-за кулис, где он уже готовился к своему выходу, почувствовал лёгкую зависть: как бы он хотел, чтобы Аня с такой же нежностью кормила его… — Эх! Ну и дождался я своего часа! Ничего теперь делать не буду, и все у меня попляшут! — Медведева потянулась, наслаждаясь своей мнимой властью. — По щучьему велению, по моему хотению — пусть все они передо мной лезгинку станцуют! Внезапно раздалась зажигательная кавказская музыка. Алина, Аня и уже переодетая из «щуки» Туктамышева вышли на сцену и принялись пританцовывать в присядку лезгинку. Дети в зале громко смеялись, глядя на комичные движения вожатых. Упс! Кажется, колено Лизы предательски хрустнуло, когда она слишком низко присела. Старость, конечно, не в радость, но шоу должно продолжаться! — А теперь пусть начнётся дискотека, и меня пригласит самая красивая девушка в лагере! — мечтательно вздохнула Евгения, и её взгляд, полный искренней надежды, устремился куда-то за кулисы, туда, где только что исчезла Алина. И вот тут уже настал звёздный час Жени Семененко. Он появился, вышагивая едва ли не грациозно в ярко-розовом сарафане и блонд-парике, который был ему явно велик. Светлая прядь синтетических волос прилипла к густо накрашенным красным губам, и он, морщась, попытался её сдуть. Дети в зале просто взорвались хохотом. Подмигнув взглядом, Семененко, изображая манерную кокетку, поспешил притянуть Емелю к себе, откровенно соблазняя. Емеля вздрогнул от неожиданности, а затем, с явным отвращением, начала отбиваться, отползая по деревянной сцене к выходу. Её глаза расширились от ужаса: это было совсем не то, о чем он мечтал! Но тут хаос только начался. Повар-Аня, у которой явно были свои счёты с Емелей-лодырем, появилась с кастрюлей и стала со смехом кормить его прямо из половника, норовя запачкать ему всё лицо. Затем появилась уборщица-Алина и, недолго думая, начала шваброй «мыть» Емелю. Семененко-блондинка тем временем продолжал преследовать её, наступая на пятки и издавая писклявые смешки. В общем, очевидно было одно: Емеле с ролью катастрофически не повезло. И намыли, и накормили, и чуть ли не «отымели» его несчастного героя. Медведева, окончательно растерявшись от такого безумия, закричала: — Что-то пошло не так!.. По щучьему велению, по моему хотению — пусть всё останется, как прежде! В одно мгновение все герои этой сценки, кроме Емели, замерли и затем синхронно, как по команде, исчезли за кулисами. Сцена опустела, оставив Емелю одного. Он, растрёпанный и обиженный, рухнул обратно на кресло-мешок, накрыв голову подушкой, как будто пытаясь спрятаться от всего мира. Зрители одобрительно зааплодировали и засмеялись. Алина, уже снова в роли Вожатой, с улыбкой появилась из-за кулис. Её голос был спокоен, но в нём слышалась привычная ирония. — Так ты до сих пор спишь и ещё ничего не сделал? Емеля вскочил, как ужаленный: — Я сейчас, я быстро! Женя схватила швабру и с преувеличенной энергией принялась «убираться», суетливо размахивая ею по сцене, стараясь выглядеть максимально прилежной. На сцену вышли все герои: и Лиза, и Аня, и Женя Семененко, уже стянувший с себя злополучный сарафан. Туктамышева, как самая старшая и опытная вожатая, подошла к рампе. Её лицо было серьёзным, но глаза светились теплотой. — Вот видите, ребята, как бывает, — сказала она, обращаясь к залу, а потом, взглянув на своих подопечных, уже с лёгким укором, продолжила: — Если ничего не делать и ждать чуда, то чудо может обернуться совсем не тем, чего ждёшь. А вот если постараться, то всё у вас получится! Так что, не ленитесь, помогайте друг другу, и пусть наше лето будет таким же волшебным и незабываемым, но уже без таких вот приключений! Зрители, полные впечатлений, разразились бурными аплодисментами, провожая артистов со сцены. Летний воздух в лагере был наполнен смехом, радостью и лёгким ощущением наступающей сказки. Эта сценка явно всем подняла настроение, от мала до велика. Вся эта великолепная пятёрка, со звонким смехом и блестящими от довольства глазами, ужалась за кулисы, освобождая нагретую солнцем сцену для выступления директора лагеря. Адреналин от выступления ещё бурлил в крови, оставляя приятное послевкусие. — Да, Женёк, ты был звездой! — Медведева, отбрасывая ведро со шваброй в дальний угол, где они с глухим стуком упали на пыльный пол, рассмеялась. — В главной роли, не иначе! — Очень смешно, — Семененко, слегка недовольный, но уже без прежней раздражительности, нагнулся за скинутым наспех блондинистым париком, который валялся кучкой синтетических волос. Он тут же рукой стёр ярко-красную помаду со своих губ, чувствуя себя нелепо. — Да, получилось то, что надо, — подмигнула Загитова, чей взгляд задержался на Медведевой чуть дольше обычного. Уголки её губ дрогнули в еле заметной, тёплой улыбке. По спине Медведевой пробежали мурашки — приятные, щекочущие, как летний ветерок. — Предлагаю сегодня отметить наш актёрский дебют? Вы за? — Как обычно, за старым корпусом после отбоя? — Туктамышева обернулась, и её взгляд скользнул по лицам коллег, ища подтверждения. На что получила дружный, утвердительный кивок от Загитовой и Медведевой. — И как это вы отмечать собрались? — нахмурилась Аня, не понимая намёков. Её наивность была такой обезоруживающей. Она работала тут лишь первую смену, когда как остальные были уже «старичками» лагеря, знавшими все его тайные тропы и негласные правила. — Ну, как обычно отмечают люди, — Лиза лишь пожала плечами, подбирая реквизит и складывая его аккуратными стопочками.

***

Этери Георгиевна, статная женщина с пышными кудрявыми волосами, уверенно взошла на деревянную сцену эстрады. Солнце играло на её нарядной, но строгой полупрозрачной летней блузке. Местный диджей, лохматый парень, явно скучающий за аппаратурой, тут же протянул ей микрофон. — Что же, ребята, это было представление для вас от ваших же любимых вожатых, — её голос, мощный и звонкий, разнёсся над затихшей детской аудиторией. — И как говорится, в каждой сказке есть доля правды…. Но сейчас я хотела бы подвести итоги недавно проходивших Президентских состязаний. — В её руках тут же оказалась стопка бумажек. — Все вы старались и активно принимали участие, показали, что растёте достойным спортивным поколением! — На этой фразе последние ряды старших детей лишь со смешком переглянулись между собой. «М-да, они-то да… те ещё спортсмены», — Но мы подведём итоги лучших из всех и по отдельным дисциплинам: гибкость, бег, отжимания и подтягивания. В дальнейшем она называла всех по очереди, вызывая на сцену и награждая. Было достаточно много детей, поэтому начиная уже со второго победителя все немного расслабились, а затем и вовсе перестали обращать на это внимание. Саша Трусова, сидящая в своём отряде, наблюдала за происходящим с нескрываемым безразличием. Она лишь машинально потирала вспотевшие ладони, уже зная, что, скорее всего, её имя тоже прозвучит. Скука и лёгкий мандраж были её постоянными спутниками на подобных мероприятиях. — …1 место — Александра Трусова, отжимания с результатом 37 раз! Саша вздрогнула, услышав своё имя. Как обычно. Она протиснулась между лавочек, ощущая на себе десятки взглядов, некоторые из которых были явно завистливыми, некоторые — равнодушными. Рыжеволосая проворно вскочила по деревянным ступенькам на сцену. Этери Георгиевна, улыбаясь, протянула ей руку, и Саша крепко пожала её ладонь. Ей вручили плотную грамоту. Из-за кулис тут же вышел физрук в спортивном костюме — и накинул ей на шею небольшую золотую медальку. А ещё всучил плитку молочного шоколада. Ну да, как Саша и предполагала… Но вообще довольно неплохо. Медалька — это всегда приятно. Ступив обратно со сцены, Саша почти сразу же сняла медаль с шеи. Не знаю, возможно, это привычка всех спортсменов, по крайней мере, она не знала ни одного из своего круга общения, кто бы с гордостью проходил с медалью на шее весь день. Всегда хотелось как-то снять, спрятать, разделить пусть и небольшую, но свою победу в первую очередь с собой, а не выставлять напоказ. Медаль была всего лишь вещью… Истинная радость от победы жила внутри. Награждение наконец-то закончилось, и все отряды, шумные, но уже выстроившиеся в шеренги, начали расходиться по корпусам. Трусова наспех закинула медаль в карман своих шорт, скрутив грамоту в тубус, и встала в свой строй. Немного всё ещё в весёлом и приподнятом на энтузиазме настроении, вожатые переглядывались, обсуждая только что показанную сценку, и пересчитывали детей. В этом водовороте детского шума и летней жары. — Ну вот, как вам с восьмым отрядом? Сдружились? — спрашивала Туктамышева, перебирая бумаги сценария и складывая из них бумажный самолётик, который затем ловко запустила в сторону Загитовой. — Ага, конечно, — послышались явно недовольные возгласы. — Малышня! Ну а кому нравится возиться с малышнёй, да ещё и в лагере? Сюда все приезжают как следует оторваться вдали от родителей и потусить со сверстниками. Возможно, найти свою первую любовь и покружиться в весёлой компании на «медляке». Но никак не бесплатно подработать няньками… — Ладно, пойдёмте, горе-няньки, — махнула Лиза рукой в сторону отряда, как только заметила, что Аня Щербакова, чья маленькая фигурка только что догнала их, наконец-то присоединилась к группе. Аня, немного запыхавшаяся от быстрого шага, кивнула Лизе и улыбнулась. Воздух, нагретый дневным солнцем, был напоен запахом сосны и влажной земли после недавнего полива. Они двинулись к корпусу, и Аня, ускорив шаг, чуть приблизилась к концу отряда, где впереди шла рыжая макушка Саши Трусовой. На крыльце корпуса была обычная картина. Ребята, бурным ручьём потекли к входу, толпясь, переобуваясь в свои сланцы и тапочки, оставляя на пыльном дереве следы босых ног. Саша же не торопилась. Она отчаянно стояла в сторонке, будто устало прислонившись головой к косяку двери, терпеливо ожидая, когда основная масса пройдёт, чтобы не участвовать в этой толкотне. Предпочтение держаться чуть в стороне и наблюдать — сейчас взяло вверх. К ней, немного замедлив шаг, подошла Аня, которая тоже остановилась ждать на крыльце, чтобы дать детям время пройти. Её взгляд скользнул по Саше, остановившись на её сосредоточенном, чуть отстранённом профиле. Что-то в этой девочке всегда вызывало особенный интерес… Кинув взгляд на Сашу, она с какой-то лёгкой, чуть дразнящей ухмылкой спросила: — А где же награда? Ты же у нас чемпионка, — подмигнула младшей Щербакова, и в её голосе звучала нежная, почти материнская интонация. Ей хотелось увидеть в глазах Саши радость, гордость, возможно какое веселье. Саша лишь повернула голову. Её лицо было непроницаемым, каменным, почти без эмоций. Без единого слова, без улыбки, она медленно сунула руку в карман шорт и достала золотую медаль. Медаль на мятой ленточке едва заметно колыхнулась в её руке, отражая блики лучей солнца. Это был жест, лишённый какого-либо хвастовства, скорее, демонстрация факта. — А что не на шее? — недоуменно спросила Аня, в её голосе сквозило легкое разочарование. Она ожидала увидеть сияющую чемпионку, а не унылую чуть стоящую фигуру. — Просто… — лишь выдохнула Саша, и в этом единственном слове прозвучала вся её усталость, вся обыденность этой победы. Она не видела в ней ничего особенного, это был лишь факт. Её взгляд был немного потухшим, словно огонь в ней уже давно погас. Видимо с первого дня смены… И уже через мгновение, едва толпа схлынула, Саша быстро скользнула в корпус, исчезнув за дверью, заставляя Аню лишь смотреть ей вслед. Аня почувствовала странное, щемящее беспокойство внутри. Разве победители могут быть такими грустными? Правильно ли это? Отчего-то этот вопрос эхом отдавался в её голове. «Она ожидала увидеть огонь, а остался лишь пепел.» И это всё совсем не вязалось с образом дерзкой девчонки, той спортсменки, что так яро и вызывающе выкрасила волосы в кричащий красный цвет. Этот огненный оттенок, казалось, должен был символизировать бунтарский дух, непокорность, жажду жизни и побед. Но сейчас, глядя на Сашу, Аня видела лишь тлеющие угли вместо пламени. Что-то тут было не так, что-то глубоко расходилось между внешним проявлением и внутренним состоянием. Жалобные глаза Ани были очень грустны. Внутри неё росло сильное, почти физическое желание разгадать эту загадку, понять, что скрывается за этой затаённой печалью и ярым безразличием. Подростки, особенно в лагере, должны раскрываться, шуметь, радоваться каждой мелочи, но что-то явно мешало Саше быть такой. Она словно держала себя в стальной клетке, не позволяя ни эмоциям, ни радости вырваться наружу. Аня чувствовала, что Саша обладает огромным потенциалом, искрой, которую ей так хотелось разжечь. Ей нужно было показать ей, что можно и нужно раскрывать свой внутренний мир, свои таланты, гордиться своими достижениями, а не прятать их в карман шорт…

***

Как только Саша зашла в их «почти» уютную комнату, она первым делом открыла выдвижной ящик тумбочки, который скрипнул от привычки, и небрежно закинула туда свою награду. С глухим, железным стуком медаль забилась сразу в самый дальний угол, пытаясь спрятаться. Саша выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, и тут же запрыгнула на свою кровать, откидываясь на подушку. — Тяжело… — прошептала она в потолок, и это «тяжело» относилось не к физической усталости, а к чему-то иному, неосязаемому. Отчего-то на душе было беспокойно, и найти адекватную причину этому чувству казалось невозможным. Это не была грусть, скорее, неясная тревога, ощущение, что что-то не так, хотя всё шло по плану. Поэтому оставалось лишь смириться с этим, принять как данность. — Саш, ты же не против, если к нам мальчики зайдут? — уже давно пришедшие в комнату Камила и Алена, которые тоже были соседками Саши, начали что-то уверенно искать по ящикам своих тумбочек, роясь в вещах с привычным беспорядком. — Нет, а что за повод? — Трусова наконец-то оторвала свой взгляд от потолка, где муха монотонно выписывала круги. — Да мы все вместе поиграть хотели! Не хочешь с нами? — весело отозвалась Косторная, чьи глаза сияли от предвкушения. Она вскрикнула от радости, когда нашла нужную ей маленькую коробочку, спрятанную под стопкой футболок. — А давайте! — решив, что стоит перестать хандрить и явно пора развеять свою тоску, Саша, к удивлению, самой себя, живо вскочила с кровати. Бездействие только усугубит это непонятное состояние. Действительно, спустя пару десятков минут в комнату, под дружный гомон и смех, зашла весёлая компания: Гоша, Марк и Артём. Последний не особо нравился Саше; он был каким-то слишком «выпендрёжным», постоянно пытался привлечь внимание, а его понты вовсе не имели каких-то обоснований и доказательств. Ей казалось, что он просто шумит, чтобы казаться значительнее. Все перекинулись парой фраз, обменялись обычными лагерными сплетнями и шутками, а затем Алёнка, торжественно извлекая колоду, предложила «втихую» поиграть в карты. Это было небольшое, но очень приятное нарушение правил, ведь карточные игры в лагере были строго запрещены — считались рассадником азарта и разврата. Но именно в этом запрете и нарушении правил заключалась вся прелесть. Они расселись в круг на двух кроватях, сдвинув их, чтобы было просторнее. Марк, увидев свободное место, тут же подсел к Саше. Его колено случайно слегка коснулось её ноги. Марку нравилась Саша, и он не особо скрывал это, хотя и не был не очень навязчив. Он просто всегда старался быть поближе к ней, ловить её взгляд, иметь возможность невзначай коснуться. — Так, кто мешает? — Гоша взял колоду, сосредоточенно глядя на карты. — Давай я, — Алена протянула руку, её пальцы быстро и ловко перетасовали колоду. — Отлично, раздаём по шесть. Зашуршали карты. Комната наполнилась непринуждённым смехом, азартным шепотом и стуком карт по одеялам. Они играли в «Дурака», самую простую и понятную игру. Марк, сидя рядом с Сашей, постоянно ловил её взгляд, шутил только с ней, иногда демонстративно «подкидывал» карты её соперникам, если она была в отбое. Саша это замечала, но старалась не подавать виду. Ей было приятно, но не более. Её мысли всё ещё иногда улетали к беспокойному чувству, но сейчас, в этой весёлой компании, оно отступало. — Ого! Мне нечем отбиваться! — воскликнула Камила, бросая свои карты на стол. — Забирай! — засмеялся Артём, который, несмотря на всю свою «выпендрёжность», неплохо играл и вообще был в ударе. — Артём, ты слишком много говоришь! — поддразнила его Алёна. Время летело незаметно, и они явно этого не замечали. Их мир сузился до этого тесного круга. Саша даже почувствовала, как её прежняя тоска отступает, растворяясь в этой непринуждённой атмосфере. Она даже поймала себя на том, что искренне смеётся, когда Марк, пытаясь её развеселить, изобразив погоны картами. — У меня туз! — торжествующе объявил Гоша, бросая последнюю карту. — Да как так! — Алена картинно схватилась за голову. И тут, когда смех наполнил комнату до краёв, дверь в комнату резко распахнулась. Скрипнув петлями, она ударилась о стену, и на пороге застыла фигура, заслонив собой свет из коридора. Все замерли. Из рук полетели карты, распадаясь по полу решетчатыми рубашками вверх…