староста

его выбрали почти случайно. учителя решили: раз у мальца хорошая успеваемость — значит, сумеет поставить на ноги даже двоечников. чёрта с два. леви видел, как с каждым месяцем загибаются его плечи. походка становится неуверенной, язык всё чаще заплетается, глаза избегают чужих взглядов. армин не был рождён, чтобы командовать. пальцы, испачканные рыхлым мелом, подрагивали, пока голос пытался перекричать шум. кто-то замолкал из вины или сочувствия, но остальные — наоборот, громче, назло. и тогда леви не выдерживал. толкал дверь и останавливался прямо на пороге. пространство зависало в тишине. подростки либо таращились на него, либо прятались в учебники. он ловил перепуганный взгляд армина у доски. грудь будто останавливалась — даже дышать переставал. аккерман стоял пару секунд, прислушиваясь к собственному сердцу, потом медленно переводил взгляд на класс. — не слышите старосту? будете слушать меня, — отчеканил он. — хватает сил орать — хватит и швабру таскать. марш в коридор. он заходил не всегда. только когда визг окончательно пробивал виски. обязанностей вмешиваться у него не было. его дело — уборка и здание. с облезлой стеной школы и то проще, чем с этими идиотами. но за мальчишкой он всё равно присматривал. слишком мягкий. голос не натренирован, чтобы отдавать команды. леви не считал его безнадёжным — скорее слишком аккуратным и чувствительным для роли лидера. особенно когда на голову валится ответственность за чужие выходки. кто-то опоздал. кто-то накурился. кто-то прогулял. отвечал староста — потому что «не уследил». учителя отчитывали его больше, чем самих виновников. однажды леви застал его в холодной уборной. мальчишка сидел на подоконнике, цепляясь за него пальцами, будто хотел выцарапать собственное отчаяние. глаза были опущены в пол, потом резко поднялись. на светлых волосах — пыль от мела, будто цеплялся за них грязными руками. аккерман поставил на кафель ведро с мутной водой. не успел спросить — армин заговорил сам. голос хриплый, словно последние полчаса он рыдал: — почему стоит вам появиться, и они сразу замолкают? а мне, сколько ни проси, ничего не удаётся. — потому что ты просишь, — сказал леви резче, чем хотел. — а надо говорить. без «пожалуйста» и «умоляю». несколько секунд — тишина. под опущенными ресницами блеснули слёзы. аккерман тяжело выдохнул, подошёл ближе, облокотился о подоконник, скрестил руки. молчал. ему не хотелось лезть в чужие эмоции, но оставлять мальчишку одного было хуже. он слушал редкие и тихие всхлипы, скользил взглядом по кафелю. арлерт будто хотел раствориться в этой тишине и не вылезать из неё никогда. когда дыхание чуть выровнялось, леви услышал: — я хочу быть, как вы. — не нужно быть мной, — отрезал он. — из меня хреновый пример. пусть лучше тебя уважают, чем боятся. аккерман машинально стряхнул с волос армина пыльный мел. будто муху согнал. на самом деле — пытался подбодрить, но не знал, как. потом отстранился, посмотрел прищуром на мокрые глаза. — вставай и иди в свой класс. иначе староста тут я.