О грибах украинского леса и случайных встречах

Лес встретил измученного солдата влажной предрассветной тишиной. Он упал на траву, жадно глотая свежий, чистый воздух и давая отдых уставшему телу. В этом тихом, совсем мирном лесочке не верилось, что где-то рядом страшная война и гибнут люди, что всего в нескольких километрах - нацистский пост, из которого он, Владимир Шарапов, сбежал всего несколько часов назад... Володя встал - ноги дрогнули, но удержали - и медленно побрел вперед. Ему было совершенно неважно, куда идти, главное - подальше от немцев. События последних нескольких дней начинали казаться ужасным сном, но боль в побитом теле безжалостно напоминала: это явь. И комендант с резкими криками на ломаном русском, и сырой полуподвал, и жестокие надзиратели - все явь, страшная явь. Спустя пару десятков метров он снова упал, уткнувшись лицом в сырой мох. Тело отказывалось двигаться дальше. Мучительно хотелось есть - за те несколько дней в плену он ни крошки не получил. На секунду показалось, что так он и умрет, лежа в украинском тихом лесу, в полной тишине и одиночестве. Не самая худшая смерть, если подумать. А все-таки в двадцать лет помирать горько и обидно. Подстрекаемый этими мыслями, Шарапов кое-как поднялся, пошел дальше, опираясь на стволы деревьев. Через пару минут он рухнул на землю, не имея сил продолжать путь. Тут неподалёку послышались веселые голоса и шорох. Люди, шедшие по лесу, явно ничего не боялись, не прятались, наоборот: походка расслабленная и голоса громкие, издалека слышно. Владимир притаился. "Немцы", – пронеслось у него в голове. Но тут послышался знакомый говор, а потом и членораздельная речь: – А Маэстро лисички любит? – спросил голос с южным акцентом. – Скворцов сказал, что любит, – с поучительной ноткой ответил другой. – Ребята, смотрите какой гриб! – обратил внимание звонкий третий. – Витя, положи на место! Это мухомор! – хором рявкнули два первых. Весёлый смех и возня компании, приближавшейся к Шарапову. Он наконец понял, что идут свои, причем молодняк, неопытный и бесшабашный. Хотя и он старым не был, но свои двадцать лет ему казались безумной вечностью. Только вот было то, в чем Володя не был уверен: подавать голос или нет? Но багряная гимнастёрка, босые, разбитые ноги и не очень слушавшееся тело говорили за себя. – Ребята... – прохрипел Шарапов так громко, как только мог. Все три голоса и шорохи затихли. "Ребята" напряглись и пытались понять, откуда исходит звук и кто мог его издавать. – Ребята, я свой, советский, – выдавливал из себя он. Троица поспешила в его сторону, и стоило раздвинуть кусты, три паренька оказались прямо перед Володей. Их было трое, в форме лётчиков – два младших лейтенанта и один лейтенант. Каждый держал в руках или ведёрко, или корзинку. В них лежали грибы и ягоды. Тот, что говорил с акцентом, оказался узбеком. Высоким, смуглым, с взъерошенными чёрными, как смоль кудрявыми волосами и такими же бровями. Небольшие, ещё юные, но уже густые усы и прищуренные, тёмные глаза. Другой, что был лейтенантом и обладал поучительной интонацией в каждом слове, был высоким, худым, немного несуразным, со светлыми "тремя перами" на голове и большими, серьёзными глазами. Третий, кто для "Маэстро" нашёл мухомор, был среднего роста, с весельем в лице, резким контрастом тёмных волос и небесно-голубых глаз. Он улыбался, обнажая белые и ровные зубы – редкость для фронтовика. – Свой! Откуда ты такой выполз? – немного риторический вопрос. Лейтенант вскинул брови, и его и без того длинное лицо стало ещё длинее. – Серёж, не до этого сейчас. Надо товарища выручать! – решительно сказал узбек, уже наклонившись, чтобы поднять Шарапова. Сергей без слов забрал все корзины и вёдра себе, а Витя и "узбек" – так пока про себя называл парня Владимир, не зная его имени, – подняли измученного парня. Шарапов вцепился в два подставленных ему плеча, рвано вздыхая. Поначалу пытался идти сам, гордость не позволяла принять помощь просто так, но довольно-таки быстро понял, что не сможет, и обмяк, стараясь находиться в этом мире, а не выпасть "в астрал". – Тебя как зовут-то, браток? – обратился к нему Витя. – Владимир... Шарапов... – он не знал, зачем назвал свою фамилию. Ещё бы отчество объявил. Но теперь было как-то всё равно. Рядом свои. – А я Витя. А он Рустам, – Витя кивнул на узбека, – А тот – Серёга, хотя мы его Кузнечиком зовем. Владимир просто кивнул. Тут подал голос Кузнечик: – Володя, а вы откуда? – размытый вопрос. – Откуда родился, или откуда вылез в лес? – с самоиронией в голосе уточнил он. – Вылез, – прищурившись, сказал Кузнечик. – Я командир разведроты штрафников. На задании был схвачен немцами, попал в плен. Несколько часов назад бежал, – на удивление складно рассказал Владимир. – Как несколько часов назад? Тут до ближайшей немецкого поста больше десяти километров... В вашем состоянии добираться пришлось бы часов шесть, если не больше, – выпучил глаза тот. Все замолчали. Выходит, он шел не пару часов и потерял счёт времени. Но это было уже не так важно. Важно то, что он не погиб в немецком плену и не упал замертво в лесу, что судьба-шалунья снова дала ему время пожить. Через какое-то время они вышли на опушку. То тут, то там были накрытые брёвнами и присыпанны черноземом блиндажи, в тени деревьев, накрытые зелёными веточками, стояли самолёты, а вокруг сновали лётчики. Шарапов заметил, что к ним широкими шагами спешит какой-то человек. Он был невысокого роста, в песочного цвета гимнастерке и фуражке, из-под которой выбивались густые кудрявые волосы. Этот человек шёл и жестикулировал, кричал им, но ветерок уносил его слова. Вблизи Владимир наконец рассмотрел, что погоны у человека капитанские, а на лице явное недоумение. – Як я вам говорил? Грибы собрать, а вы як принесли? Ухх, балбесы! – активно махая руками и с очень яркой мимикой начал отчитывать своих подопечных капитан. – Ну... Он гриб, – нашёл выход из положения Витя. – Якой же он вам гриб?! – то ли злился, то ли веселится, а может и поражался странностям своих товарищей он. Тут Витя взял одну из корзинок, наименее полную, у Кузнечика, и надел её на голову пошатывающегося Шарапова. Под ноги компании шлепнулась пара лисичек и один мухомор, который Витя все-таки подобрал "на всякий". Никто такого явно не ожидал. Володя дезориентированно дернулся в сторону, но крепкие руки его придержали. – Ну смотрите! Вот шляпка, значит гриб! — уверенно заявил он. Капитан просто сверлил взглядом ребят. Потом, постояв так минуты две, сказал: – Ладно, черт с вами, – махнул рукой, – А ты кем будешь? Кум, брат, сват? – обратился он к Владимиру. Тот повторил всё, что сказал лейтенантикам. Капитан внимательно слушал его, хмуря брови. Не было в нём ни враждебности, ни радости, только глубокая задумчивость. – Ну что, раз попал ты сюда, значит будешь желанным гостем для нашей Второй поющей. Я – комэск второй эскадрильи Титаренко Алексей. Можно просто Маэстро. А после он самостоятельно провёл его к бабке, часть дома которой эскадрилья занимала, чтобы тот отдохнул, а бабуся его подлечила. Злополучную корзинку снять при этом забыли. Впрочем, у бабуси все равно раздевать, заодно и "шляпку" с гриба снимут. Но самое страшное ждало не под шляпкой... когда стянули гимнастерку (от которой мало что осталось), увидели: на левой стороне груди у Володи клеймо, навроде тех, которые у лошадей и коров бывают: выжженная звезда. Такая метка даже для видавшего виды Титаренко была чем-то неординарным, из разряда "слышал, но не верил". А уж у заглянувшего "проверить как там наш гриб" Сагдуллаева и вовсе азиатские глаза стали вполне себе европейскими. - Это... кто тебя так? - спросил Рустам спустя две минуты неприятной тишины. - Это?.. - Володя покусал губу. Этот позор был с ним всего ничего, дня два. И все эти два дня он никак не мог свыкнуться с мыслью, что он теперь - как скот. А тут еще и люди видят! - это... немцы сделали. - Вот же сукины дети! - не сдержался в выражениях узбек. За что тут же огреб от Маэстро: - Лейтенант Сагдуллаев! Попрошу не употреблять нецензурной брани, мы эскадрилья культурная! - Понял. - Не понял, а так точно! - прикрикнул Титаренко, и тут же повернулся обратно к Шарапову, о котором в пылу праведного гнева подзабыл: - болит? Володя отрицательно помотал головой: - Да уже не то, что бы. Жить можно. Вот когда клеймили - тогда ужас был. Впрочем, я недолго мучался, сознание быстро потерял. Он неловко усмехнулся. С чего это ему вздумалось так откровенничать с чужим человеком? Может, поднялась температура и начинается бред? Да нет вроде... просто обстановка, простецкий вид Маэстро и его такая же простая шутливая манера держаться располагали к тому, чтобы выкладывать подробности кошмара, из которого он сбежал, но который еще грыз его изнутри. И грызть наверняка еще будет долго - не проходит такое бесследно. Но, будучи скорее оптимистом, Шарапов для себя уже решил, что все-таки лучше жить с неприятными, даже жуткими воспоминаниями, чем не жить вовсе. Кстати о жизни, нормальные потребности организма никто пока не отменял. Володя осторожно спросил: — А у вас обед скоро? — Скоро, скоро, - подтвердил Титаренко и успокаивающе сжал плечо Шарапова тёплыми пальцами. - Мы сначала грибов поесть хотели… Ты же вот у нас гриб, но варить мы тебя, конечно, не будем, хотя это жаль, остальные-то поменьше будут, - лётчики негромко рассмеялись шутке комэска. - А поэтому вопрос у меня к тебе вот какой. Вареники с вишней будешь? Шарапов, готовый сейчас слона съесть, не то что тарелку вареников, обрадованно закивал. Ещё ведь лето сейчас, вишня свежая, сочная, наверняка только что собранная… Володя сглотнул скопившуюся во рту слюну. Титаренко улыбнулся. — Ладно, партизан, ты тут располагайся пока, сейчас бабуся придёт, тебя полечит. А вторую эскадрилью попрошу за мной на репетицию! - скомандовал он, махнув рукой. Узбек, проходя мимо, дружественно потрепал Володю по плечу. — Ничего, оправишься. Бабка эта наших хорошо лечит, муж у неё знахарем был, но убило его, а она одна осталась. Подлечит тебя, будешь как новенький. — Пошли, Ромео! - одернул его Серёжка-Кузнечик. Сагдуллаев ещё раз сверкнул лейтенанту ободряющей улыбкой и вышел. Оставшись в одиночестве, Володя первым делом отыскал глазами лавку возле печи и лёг, прижавшись лбом к белой отштукатуренной стенке. Хорошо тут все-таки - ни дать ни взять, райский уголок, а уж после лагеря тем более. Все вокруг светло, ярко, за окном поле душистое, в доме смолой пахнет, потому что настоящий он, деревянный, и лесок рядышком деревянный… Деревянный лесок… Мда, совсем уже ум за разум заходит. Где-то за перегородкой завозилась, по-видимому, та самая бабуся. Эх, поспать бы сейчас… Шарапов вытянулся на лавке, осторожно, стараясь не потревожить свои раны ещё до перевязали. Неподалёку, на улице, кто-то захохотал. «Играют вон, смеются, - подумал лейтенант, - что у них, времени свободного много? Война ведь!..» - он не стал развивать эту мысль и, зевнув, мгновенно уснул. Темно, тихо, пусто. Где-то вдалеке за железной дверью, четкие, гулким эхом отдающиеся шаги. Полосочка света толщиной в два пальца пробивается откуда-то с высокого потолка, расчерчивает пол почти ровно пополам. Страшно. Там, в коридоре, ужасающие своей жестокостью люди. Могут зайти в любой момент и сделать все, что захотят. Захотят - изобьют до полусмерти, захотят - глаза выколют, захотят - ещё раз заклеймят. Левая грудь до сих пор горела воспоминанием о "нежном" прикосновении раскалённого металла. Сказать, что сволочи последние эти немцы - ничего не сказать. Что может быть хуже целого народа, проклятого безжалостной и холодной яростью, насмешливой и почти животной жестокостью? Короткий, болезненный выдох. Прикрыть глаза, улечься на пол, инстинктивно подальше от двери. Все вокруг - тревога, боль и страх, вечное напряжение, бессмысленное, настороженное ожидание. Несовместимо это с жизнью. Так нельзя больше существовать. Бежать надо, бежать, только бежать, только… Кто-то громко постучал в окошко. Володя подскочил и охнул от боли во всем теле. «Резкие движения лишь усиливают вашу боль» - вспомнилось выражение командира военучилища. Сжав кулаки и стиснув зубы, Шарапов с горем пополам справился со своим состоянием и выглянул на улицу. Лейтенант Сагдуллаев весело махал ему рукой. — Володя, есть иди! Тебя Титаренко приглашает! — Сейчас! - крикнул Володя. Вернее, ему показалось, что крикнул, а на деле выдал сипло, почти задушенно что-то нечленораздельное. Рустам, не услышав ответа, назумаился и поспешно направился к двери домика - мало ли что. Войдя, он нашёл лейтенанта у окна. Тот вцепился в подоконник так, что побелели пальцы, упрямо стараясь не упасть. Взволнованный и донельзя испуганный Сагдуллаев подбежал и довел его до лавки, крепко держа за руки. Сел рядом, начал успокаивать, заботливо сетуя на отстутствие повязок. Из-за перегородки выглянула бабуся. — Ну что же вы лейтенанта не перевязали, Олеся Максимовна! Володе подумалось, что имя это старушке не подходит - слишком уж оно… молодое чтоли. Но, приглядевшись, он понял, что вовсе эта Олеся Максимовна на старушку не похожа. Ей было лет 55, наверное, но уж никак не больше. Как выяснилось позже, бабусей её называли за глаза, потому что и мудра она была не по годам и молчалива, редко выходила из дома и на мужчин не смотрела вовсе. Сейчас она вышла к офицерам с обвязанной платком головой, держа в руках деревянную плошку чего-то жидковатого и моток длинных тканевых полос. — А ты не торопись, солдатик, - сказала она Сагдуллаеву спокойным голосом, - ему сперва передохнуть надо было, поспать, перевязка-то, она сил немало отнимает. Да и мазь приготовить - не пяти минут дело. Ты бы лучше помог мне. Противопоставить действительно было нечего. Рустам виновато засуетился и, десяток минут спустя, грудь Шарапова была крепко-накрепко стянута, а в доме стоял приятно-приторный запах травяной каши. Моральных сил Володя действительно потратил много - от каждого прикосновения раны буквально горели, и ему приходилось призывать на помощь всю свою волю, чтобы не стонать больше, чем положено лейтенанту советской разведки. Поэтому завершение перевязки стало огромным облегчением, Шарапов сразу же повеселел и, вежливо поблагодарив Олесю Максимовну, покинул своё пристанище в сопровождении узбека. Присутствие рядом человека и ощущение безопасности, пусть и временной, возрождало его. В связи с прекрасной погодой, вторая эскадрилья столовалась на свежем воздухе. Обстановка, прямо скажем, идиллическая: полянка, березовый лесок за ней, травка зеленая, летчики улыбающиеся туда-сюда снуют, а в центре всего этого движения высокий, полный человек с очень добрым лицом раскладывает по тарелкам дымящиеся вареники. И только самолеты-истребители, стоящие тут же, напоминают о том, что идет война. Когда Володя и Сагдуллаев приблизились, по толпе пробежали шепотки, несколько любопытных глаз уставились на вновь прибывших. В это же время к Ромео и Шарапову подбежал Титаренко, и утянул того ближе к человеку, раскладывающему вареники, со словами: - Макарыч, принимай аппарат! - потом, усадив Володьку (который мало что понимал в сложившейся ситуации) на землю, и всунув ему в руки жестяную тарелку, продолжил: - желторотики мои в лесу нашли заместо грибов. От немцев сбежал, не ел небось уже дня два. Тарелка из рук старшего лейтенанта каким-то образом исчезла, и вернулась обратно уже с горкой дымящихся ароматных вареников. Володя правда не ел ничего уже давно - кажется, даже не два дня, как предположил комэск, а все четыре, так что половину порции проглотил совершенно не чувствуя ни вкуса, ни того, как горячая начинка обжигает рот, и опомнился лишь когда подавился. - Да ты не спеши, не спеши. - Добродушно пробасил Макарыч, хлопая Володю по спине. Тот улыбался, кашлял и кивал. Отдышавшись, снова начал есть - уже медленней, осторожней. Кисловато-пряный вкус вишни на языке сразу уносил куда-то далеко-далеко, домой, в Москву в тихую коммуналку на Ордынке, и как будто бы никакой войны и не было, и эти адские два года - всего лишь сон, который угнал предрассветным весенним утром безжалостный будильник. И что не бежал он от немцев, а вернулся с сольфеджио вместе с сыном Михал Михалыча, и мать, улыбаясь, ставит на стол эти самые вареники. Михал Михалыч Бомзе, почти заменивший Володьке ушедшего отца, в шутку звал гражданку Шарапову "чемпионом города по вареникам" - Шарапов не знал, конечно, насколько это правда, но готовила мама вкусно... - Да ты, никак, плачешь, грибок? - Вареник горячий... --- - Звать-то тебя как? - спросил Макарыч, отскребая от тарелки остатки еды. День близился к концу, и механик (а по совместительству, видимо, повар) ушел к текущей близ жилища летчиков реке, мыть посуду. С собой на подмогу прихватил Ромео, Кузнечика и Смуглянку, в наказание за то, что грибов не набрали. А с ними зачем-то увязался и Шарапов - вообще он хотел помочь с посудой, все-таки эти люди для него столько сделали и хотелось отблагодарить их хоть как-то. Но взять до речки взяли, а помощь с мытьем посуды не доверили, видимо не желая нагружать уставшего и раненого гостя. Так что Володьке ничего не оставалось, как растянуться на песке и, глядя в закатное небо, слушать тихие переговоры компании, в которые решили включить и его. - Шараповым Владимиром. А что? Глупый вопрос, конечно. Как - что? Человек имя узнать хотел, логично же. - Как это тебя, Володя, к немцам занесло? - Как всех наших заносит. Задание выполнял, совершил ошибку - и поплатился... Меньше всего на свете Шарапову сейчас хотелось говорить о немцах. Но в разговор влез любопытный Виктор: - А немцы - они вблизи какие? А то, понимаешь, я на них толком-то и не смотрел ни разу, только самолеты их вижу. Володя непроизвольно скривился, пожал плечами: - Обыкновенные люди. Как ты да я. Но жестокие - как звери дикие. - Клеймо на груди услужливо полыхнуло болью. А ведь немцы и в правду - такие же люди, как и он, и Витя, и Макарыч... сколько раз он, избитый до полусмерти слышал, как за дверью его палач с нежностью рассказывает друзьям о своей маленькой дочурке? Сколько раз слышал, как дружелюбно может звучать орущий проклятия голос, при беседах с другими абверовцами? Немцы же тоже могут любить. Дружить. Может, они и выручить друг друга могут, и приободрить? Так зачем же они мучают из года в год сотни таких вот Володь, Паш, Вань? Зачем же грабят и сжигают чужие деревни, когда где-то в далекой Германии, может быть в такой же деревне, живет их старушка-мать? Что ими движет? Что вообще из века в век заставляет человека поднимать руку на человека? Зачем люди убивают себе подобных и ничего им не сделавших? Почему существуют в мире войны?.. – Потому что появляется во главе тот, кто хочет слишком много и любой ценой. А остальные только в рот ему смотрят и делают. Вот только не понимают, что им оно не надо, пользы не принесёт, только вред. И делают, воюют, убивают, ненавидят и ничего в конце концов хорошего не получается. А ведь все мы одинаковые и каждому для счастья надо малого. – вздохнул Макарыч. Видимо, Володя рассуждал вслух, а не про себя. Макарыч напряжённо тëр тарелку и добавил: – Лучше бы любовью занимались. Все покосились на Рустама, который в свою очередь моментально покраснел. – Да не было у нас с ней ничего! – возмущённо сказал он. – Вот именно, а я говорю – лучше бы занялись, – не унимался механик. На короткое мгновение все затихли. Каждый думал о своём : войне, людях "сверху", глупости, любимой... – Кто знает, может быть сейчас в бедности, крови и насилии занимается у нас радостная заря великой человеческой эпохи – Эры Милосердия, в расцвете которой мы все сможем искренне ощутить себя друзьями, товарищами и братьями… – тихо прошептал Витя. Это было неожиданно мудро для его солнечной молодости. Шарапов не знал в тот момент, что через два года услышит те же слова, но в совершенно другом месте от совершенно другого человека. "Мудрости говорят либо старики, либо при смерти" невесело подумалось Шарапову. Володя сразу же отогнал эту мысль, подумав о её глупости. Небо сегодня красивое, тихое, нежное. Такое, какое должно быть: без дыма, бомб и боевых самолётов. Удивительно, что после подвала Володю встретило именно такое время – время затишья и покоя. Но знал он, что полная тишина и штиль бывает только перед бурей... Из-за кустов выглянул Титаренко. Вышагивая в своих натертых до блеска сапогах, он встал рядом с сидящим Шараповым, глядя на "желторотиков". Они его упорно не замечали, хотя Маэстро тишину соблюдать даже не пытался. – Так-с молодежь! Завтра в бой, а вы тарелки трёте! Все встрепенулись. "В бой" было для них и благословением, и проклятием. – Маэстро, да ты шутишь! – вскинул брови Ромео. – Я на такие темы не шучу, – с расстановкой отчеканил он. – Вот повезёт же вам, Владимир Иваныч, увидеть, как взлетают настоящие лётчики! Орлы! – гордо агитировал Алексей Володю. А тот лишь сидел и улыбался. И вправду, повезёт же ему. Да уже так-то повезло. Весь вечер в полку было движение и суета. Завтра на задание, завтра на задание! Так и не абы кто, а недавние "желторотики"! Пришла пора оперяться и лететь на первую вылазку. Витя и Рустам суетились, Серёга был чуть поспокойнее, но тоже взволнован. Спал Володя вместе со всеми, одна койка как раз была свободна и быстро стала его. Ночь прошла без шума, стрекотали сверчки и квакали лягушки. И впрямь как "затишье перед бурей"... На утро Володя проснулся от того, что рядом с ним будто бы стало пусто. И таки-да, стало! Койки были придвинуты близко друг к другу, поэтому рука неспокойно спавшего Ромео постоянно оказывалась на плече Володи или где-нибудь рядом. А сейчас ее веса не было. Шарапов встал, обул сапоги и вышел. Сапоги его уже достаточно настрадались в своей жизни. Разваливались, скрипели. Не то, что у Маэстро. Вот у него они конечно замечательные. А ведь прошли не меньше, чем шараповские! Старший лейтенант шёл бездумно, как бы автоматически, и в итоге набрёл на небольшой холмик. Красивый, зелёный, присыпанный юными тополями и берёзками. На него ласково падали лучи предрассветного солнца, туман реки, текущей у его подножия, окутывал таинственной дымкой. А на вершине стояло двое. Любопытство так и подстегивало Шарапова изнутри, и он тихонько встал за ближайшее деревце, прислушиваясь и вглядываясь. "Двое" оказались Ромео и, по всей видимости, та самая "Джульетта" Маша. Они стояли друг напротив друга, мило, смущённо болтая. Желторотик почти восторженно делился с дамой тем, что сегодня ему предстояло полететь. Девушка смотрела на него спокойно, с лёгкой улыбкой, можно сказать по-детски, но при этом как-то грустно. Приглядевшись, Владимир заметил, что у неё на гимнастерке блестят награды, а на плечах не самое мелкое звание. Про себя усмехнулся, мол, выбрала щенка, чтоб проще было. А потом подумал: она же девочка совсем, да и Рустам тоже пацан. Правильно ли вообще, что только вставшие со школьной скамьи, должны воевать? Носить погоны и награды? Стоит ли оно того? Тут он почувствовал, как на его плечо опустился чей-то подбородок. Сказать, что Шарапов уже мысленно расстался с жизнью – ничего не сказать. Немцы ещё те извращенцы. Но это оказался лишь Титаренко, мягким жестом попросивший помолчать, задумчиво глядя на парочку. Когда Рустам робко потянулся к Маше, чтобы, по всей видимости, её поцеловать, Маэстро лишь взял за плечо Володю и повел в сторону их лагеря. Нечего влюблённым мешать. Они шли молча, как будто из неоткуда появляющийся Титаренко – абсолютная норма и ничего необычного. Вообще личность Алексея Титаренко была очень интересной. Он был по жизни то громким агитатором, то немым наблюдателем. Умение сочетать эти способности пригождалось на регулярной основе. Каждый раз, когда Лёша распалял народ, ораторствовал, летал, собирал оркестр, в общем, участвовал в жизни этого мира максимально активно, он чувствовался весело, задорно, бойко и дерзко. Но бывали моменты, когда комэск будто терял дар речи и уходил в тень. Он просто наблюдал, стараясь не вмешиваться. Через него проходили десятки, сотни людей, он встречался и расставался, принимал роды и хоронил, наблюдал эту цикличность и в конечном итоге изучил и понял её крайне досконально. – Да... Любовь – это хорошо, – взгляд его выражал грусть и задумчивость. – Алексей, а у вас есть "любовь"? Вас кто-нибудь ждёт? – вдруг спросил Володя. Титаренко усмехнулся, весело посмотрев ему в глаза: – Я Родину люблю, Владимир Иваныч. Союз, Россию, Малороссию. Дома я и так. На родной земле, освобождаю её от врага... Вновь повисло молчание, но в этот раз на пару минут, а после Маэстро сказал: – Я в штаб передал, что ты найден, жив и вполне себе здором. От батальона пошлют кого-нибудь и заберут тебя в ближайшие дни, как возможность будет. А пока у нас живи. Полюбился ты уже нам всем, Володя, – неожиданно ласково сказал Алексей. Шарапов лишь рассеянно кивнул. На старт его пригласили. Он спокойно стоял, оперевшись о дерево, а рядом так и ерзали, приплясывали Рустам и Витя. Серёга, как оказалось, был "наказан", но сам Титаренко заявил, что недопуск его к полётам – временная мера. Также с ними летел сам Маэстро. – Мы просто раньше только на тренажёрах летали. Страшно даже... – объяснился Витя. Наконец они запрыгнули в кабины двух "яков". Загудели моторы, были отброшены ветки, прикрывавшие самолёты, весь аэродром как будто зашевелился. Небольшой разгон... И вот, истребители оторвались от земли. Они летели сначала низко над землёй, потом стали подниматься выше, а в какой-то момент взяли и растворились в небесной синеве. Шарапов часто видел самолеты. Правда, только боевые. Видео, как они высоко летят, как пикируют, падают, бомбят. А вот как взлетают – в первый раз. Что ж, на одно событие в жизни больше. – Ну, как тебе? – подошёл к нему отчего-то довольный собой Вано. – Впечатляет, – искренне ответил Володя. – А то! Это ты ещё не видел, как Маэстро сбивает. Не зря он Маэстро. – мужчина подмигнул и ушёл. Шарапов лежал в густой, зеленой траве, и смотрел на неспешно плывущие по небу облака. Точнее, вспомнив любимую детскую забаву, внимательно в проплывающие мимо облачка всматривался, стараясь углядеть знакомый силуэт. Только отчего-то игра эта уже не развлекала, а нагоняла грусть и страх: в детстве он видел в небе собак, смешных человечков, мифических животных, лица друзей и родных. Сейчас же мимо него пролетали сплошные танки, оружие, да страшные, искаженные злобой лица. Шарапов силился, напрягал глаза и мозг, но не мог он вместо мертвого, пробитого вражеской пули трупа увидеть мирно задремавшего человека. Не становился танк чудаковатой, надутой уткой, не превращался взрыв фугаски в дым из трубы домика... Прервало такой невеселый досуг не облачное, а реальное девичье лицо, обладательница коего на Володьку едва не наступила. Осознав свою ошибку, она сразу вздрогнула и отскочила, удивленно глядя на растрепанного Шарапова, который от такого поднялся до потемнения в глазах молниеносно. - Ой! Простите... Вы тут лежали так... незаметно. Перед собой Шарапов увидел... Машу. Та вместе с Сагдуллаевым направлялась в сторону лагеря. Видимо, слишком погрузившийся в высматривание в облаках что-нибудь кроме ужасов войны, Володя не услышал их шагов и голосов. Вблизи "Джульетта" оказалась очень милой. Володя на минутку даже позавидовал Ромео. Потом порадовался за них. А девушка внимательно смотрела на лейтенанта. Наконец, спросила: - А Вы новенький тут, да? - Ну-у... вроде того... - замялся Шарапов. Не пугать же даму рассказом о том, что он из плена? Хотя, какая к черту дама... но не верилось ему, решительно не верилось, что эта девочка видела ту же страшную войну, что и он, и разница была только в том, что не из окопа, а из самолетной кабины. Она ведь наверняка видела, как убивают немцы... и убивала сама, скидывая бомбы на врага. Нет, черт возьми, невозможно! (бля, Володь, как будто ты у нас дохуя брутальности кусок) - А Вас сюда откуда перевели? - продолжала "допрос" Маша. - Пленный он. От фрицев к нам прибежал. - встрял в разговор Ромео. Маша не испугалась, не расплакалась, не охнула даже. Просто посмотрела на Володьку с бесконечным сочувствием - по паре сухих фраз прекрасно поняла, что пережил этот юноша... К остальным летчикам шли в неловком молчании. Словно оба - и Сагдуллаев, и его возлюбленная - боялись сказать не то, задеть больное место на Володиной душе. Хотя Шарапову-то что? Он на свою боль внимание обращать отвык, ему на нее было плевать совершенно: просто вставал, отряхивался, и шел жить дальше, надеясь, что будет лучше. Ну, или пытаться жить. Решив начать первым, Володя заговорил: - А Вы на облака смотреть любите? – Люблю, – наконец улыбнулась Маша, – Я их очень люблю. На них и с земли, и в небе приятно смотреть. Наверное, из-за этого и пошла в авиацию, что облака люблю, – размышляла девушка. Эти мысли явно приподнимали ей настроение. – Вот представляешь, Машенька, детская забава свела нас, – мягко приобняв её за плечи, сказал Ромео. – Только жаль, что раньше в облаках я узнавала чудных животных, людей, дома, а сейчас – танки, самолёты и трупы, – тихо добавила она. – Война меняет мышление. Володя слегка удивился, что его мысли полностью повторяются для этой девочки. И это было одновременно успокаивающе и страшно. С одной стороны, ты не один. С другой стороны, ты не один. Но приятная компания развеселила трио, мысли будто стали чище, и, идя к лагерю, в небе они видели только хорошее.

Там все почему-то суетились. Троицу быстро прихватил с собой Витя, утаскивая в один из домиков. Никто никому ничего не объяснял, но все были спокойны, поэтому, даже если бы из леса сейчас вышли немцы, Володя бы не испугался, а вежливо поздоровался бы и спросил у ребят, не ждут ли они гостей. Странное умиротворение придавали ему эти люди. В просторной светлой комнате сидели люди в гимнастерках, а в центре стояли разные музыкальные инструменты. При виде гитары, бубна, гармони, бутара и других, на Шарапова накатили воспоминания о детстве. Точнее, об учёбе в музыкальной школе, где он был отличником. Класс фортепиано. Жаль, что сейчас в комнате его не стояло, но в то же время и понятно, почему. Маэстро стоял рядом с импровизированным оркестром, очень довольный собой. – Вот и дорогие гости! Прошу, садитесь! – радостно обратился он к Владимиру и Маше. Сагдуллаев нежно усадил свою даму сердца, показал, где сесть Володе, а сам пошёл за бутар. Шарапов готов был поспорить, что это он его и привёз с собой. – Дорогие гостьи второй эскадрильи, прошу в малый зал нашей филармонии. – Все, кто не стоял на импровизированной сцене вместе с Титаренко, встрепенулись и навострили уши. – Вы все прекрасно знаете, что у второй поющей другой профиль. Мы считаем, что песня – самое яркое и прекрасное, что есть у людей. Жизнь коротка, война ещё короче, а искусство вечно! Не будем же долго тянуть. От винта! И в следующие минут пятнадцать Шарапов слышал самую прекрасную музыку в своей жизни. Да, он и до этого был знаком со "Смуглянкой", "Землянкой", "Синим платочком", но в исполнении его новых друзей они звучали... Особенно. Правильно. Так, как надо, и по-другому нельзя. В один момент в комнату зашло двое серьёзных человек. Это были ребята с первой эскадрильи. Музыка сразу затихла, один из прибывших подошёл к Маэстро и доложил: – Товарищ капитан, машина, которая должна отвезти товариша Шарапова Владимира в штаб, прибыла. – Хорошо. Вольно, – Коротко ответил капитан. – Есть, – Сухо отозвался человек и ушёл, оставив после себя тишину. Через двадцать минут вокруг той самой машины стояли Володя, Алексей, Ромео и Маша, Кузнечик с Витей, даже механик Макарыч пришёл проститься с неожиданно появившимся другом. Ребята обнимались, шутили, улыбались и немного грустили. – Володь, ты лучшее, что подарили нам немцы. – Грустно признался Кузнечик, молчавший почти всё время. – Самая лучшая случайная встреча, – Активно кивая, подтвердил Смуглянка. – Случайная встреча случайно навсегда. – Улыбнулся Маэстро. Володя зажмурился, а потом достал из новой, подаренной ему, гимнастерки обрывок листа и коротенький карандаш, что-то быстро начертил и отдал Титаренко. – Мой адрес. Спасибо за всё. Ещё раз крепко обнял всех и прыгнул в машину. Через пять минут его уже не было видно за холмами бесконечной Малоросской равнины.