Кошмары наяву

      – Я приказываю тебе рисовать сейчас же!       Карандаш открыл глаза. Он сидел в углу каюты фрегата. Прямо перед ним стояли разбойники. Пират Буль-Буль, которому принадлежал приказ, скрестил руки на груди и вперил немигающий и злобный взгляд на Карандаша. Карандаш попытался встать, но был связан и не мог пошевелиться. Шумевшие волны, которые раскачивали корабль, тоже не придавали устойчивости. Пират над ним лишь ухмыльнулся.       – Что? Силенок не хватает? – язвительно раздалось из-за спины пирата. Это был шпион Дырка, которого позабавили попытки волшебного художника выбраться. – Даже встать не может, а Вам, капитан, смеет дерзить, – прошипел он разбойнику так, чтобы Карандаш точно услышал.       – Я ни за что не стану вам рисовать, – процедил Карандаш сквозь зубы. Слова шпиона его задели, и ему потребовалось приложить немало усилий, чтобы голос звучал как можно увереннее. – Вот увидите, за мной придет Самоделкин и разберётся с вами! – художник злобно взглянул исподлобья, ожидая, что его угроза подействует.       Разбойники разразились громким смехом. Карандаш оторопел от их реакции. Что смешного в том, что его обязательно спасут?       – Ты про своего попрыгунчика? – вдоволь посмеявшись и утирая слёзы, спросил пират Буль-Буль. – С которым мы расправились?       – Быть такого не может, – еле слышно проговорил Карандаш, опустив голову к коленям. – Вы мне врете, – он вновь поднял взгляд на разбойников. Те продолжали над ним насмехаться.       – Может-может –, ехидно произнес шпион и быстро достал что-то из-за пазухи, – а вот тебе и доказательство!       Карандаш сначала не мог понять, что разбойник держит в вытянутой руке. Это была длинная пружина, которая еще раскачивалась вверх-вниз от резкого движения. А на конце нее был ботинок…       – Нет… – волшебный художник не мог оторвать взгляд от ноги своего друга, – вы не могли так…       Договорить он не смог из-за нахлынувшего отчаяния, сковавшего туже веревок. И даже громогласный хохот пирата не смог вывести художника из оцепенения.       – Да, славно мы разделались с этой консервной банкой! Оторвали ему руки-ноги и башку свинтили, и все в речку кинули! Ногу только оставили как трофей, на память!       Карандаш отказывался верить услышанному. Он знал, что Самоделкин спасет его! Но прямо перед его носом шпион Дырка размахивал таким неопровержимым доказательством, что надежды больше не оставалось.       – Так что слушай сюда, мазилка, – пират Буль-Буль наклонился к лицу Карандаша, – либо ты нас слушаешься, либо же, – он ухмыльнулся, – либо же мы заговорим по-другому…       Пират занес кулак, целясь художнику в лицо, и тут же резко двинул рукой. Карандаш в последний миг резко дернулся, уворачиваясь от удара и…       …ушибся падая с кровати. Пару секунд он никак не мог понять, где находится, в страхе озираясь по сторонам. Когда же глаза привыкли к темноте и паника немного утихла, он смог узнать очертания их с Самоделкиным спальни: его собственная кровать, тумбочка, которую он задел при падении, шкаф, чернеющий у стены, а рядом с ним висел такой же темный прямоугольник картины. От стоящей в другом конце комнаты кровати раздался скрип пружин.       – Карандаш, ты в порядке? – послышался немного заспанный голос Самоделкина.       Карандаш на секунду обрадовался, что с Самоделкиным все хорошо. Но испытал укол совести, что снова его разбудил.       – Да, не переживай, просто перевернулся неудачно, – протараторил заранее заготовленный ответ художник, поднимаясь с пола. – Извини, что разбудил.       – Опять? – Самоделкин недовольно вздохнул и повернулся на другой бок. – Завтра же я сколочу тебе новую кровать пошире, чтобы ты больше не падал.       – Э-эм, не стоит, – Карандаш присел на кровать и посмотрел в сторону своего друга, качая головой, совсем позабыв про ночную темноту, – Не нужно обо мне так беспокоиться, спасибо.       Карандашу не хотелось, чтобы Самоделкин переживал за него.       Самоделкин неодобрительно хмыкнул и затих. Карандаш подождал пару минут, чтобы убедиться, что железный человечек снова уснул, и подошёл к приоткрытому окну. После кошмара спать ему не хотелось, и он уже по привычке сел на подоконник встречать рассвет.       Хоть летом солнце встает рано, но Карандаш проснулся намного раньше рассвета и небо только начинало сереть. У него было прилично времени на раздумья. Например, о своем кошмаре. Карандаша передернуло. Всегда снилось одно и то же, но в последнее время кошмары участились. Он уже сбился со счёта, какую ночь подряд он не высыпается нормально. И вряд ли уже вспомнит, когда именно кошмары начали ему сниться. Вполне возможно, что почти сразу после того, как его спасли из лап разбойников.       Карандаш потер виски. Ему необходимо отвлечься от этих неприятных мыслей, которые все чаще стали его преследовать. Это почти как второй голос в голове, только он не мог понять, кому он принадлежит. И как давно он появился тоже, хотя возможно в один момент с кошмарами.       Карандаш решительно уставился в окно в ожидании восхода. Хотя в окно было смотреть совершенно неинтересно: уличный фонарь почему-то не горел, так что разглядеть в темных силуэтах Карандашу что-то интересное не удалось. Поэтому он стал следить за цветом неба.       Как художнику, ему нравилось наблюдать за рассветом или закатом. Столько цветов, переливающихся один в другой, и свет, который так по интересному ложится на привычные предметы, давали нескончаемое вдохновение для новых картин! Он уже нарисовал несколько лесных пейзажей, один из которых давненько красовался на стене спальни, и Карандаш, не скрываясь, гордился им. А сейчас он работает над новой картиной, которая…       Художник поморщился. С этой картиной возникли сложности: ни цвета, ни композиция до конца не устраивали Карандаша. Обычно, он не испытывал проблем с морскими пейзажами, но с этой картиной было как будто что-то не так, как будто художник не мог до конца понять изображаемый сюжет. Он стал таким рассеянным в последнее время. Даже если художник хотел целиком посвятить свое свободное время, то никак не мог сосредоточиться: то начинал наблюдать за птицами за окном, то забывал куда положил краски или кисть. Из-за этого весь ход мыслей сбивался и приходилось начинать сначала. Он уже неделю не двигался с мертвой точки.       Карандаш обессиленно опустил голову, упершись взглядом в подоконник. Недосып все же берет свое. Когда кошмары только начались, он мог задремать вновь. Но сейчас у него уснуть уже не получалось. А еще он боялся снова погрузиться в кошмар. И не ложился спать допоздна он по этой же причине.       Карандаш собрал всю свою волю, чтобы подумать о работе над картиной. Он думал о том, чтобы добавить корабль, это должно оживить композицию. Какой лучше изобразить? Может быть фрегат? Как например тот, который тебе снился? Ну почему же тот самый, обычный парусный фрегат. Он очень поэтично будет смотреться уплывающим вдаль. Прямо как мог бы ты. Но ведь этого не случилось? Значит и не нужно об этом думать. Лучше сосредоточиться на образе, плывущего корабля, как он рассекает волны, и идет навстречу закатному солнцу. А может и к рассветному, которое уже вот-вот Карандаш сможет увидеть сейчас. А мог бы и не увидеть, если бы разбойникам удалось уйти незамеченными. Что было бы, если бы Самоделкина тогда не нашли и не спасли? Что было бы, если бы он не успел тебя спасти? ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ РАЗБОЙНИКИ РАСПРАВИЛИСЬ С ТОБОЙ РАНЬШЕ?       – Нет-нет-нет, – Карандаш обхватил голову руками и сжался на подоконнике, а по щекам потекли слезы. – Такого бы не случилось, все было бы в порядке.       Но могло бы случится, тебе просто повезло. Тебе просто помогли окружающие тебя люди. А сам бы ты смог справиться? То-то же. Лучше бы и правда разбойники с тобой уплыли на корабле, разбирался бы сам с последствиями своих глупостей, а не сваливал их на других. Не стыдно-то? Сколько людей из-за тебя переволновалось? А сколько пострадало? А как Самоделкину-то досталось из-за тебя... Что, даже думать не хочешь об этом?! БОЛЬНО ТЕБЕ, ДА?! А ПРЕДСТАВЬ КАКОВО БЫЛО ДРУГИМ!       – Карандаш! – Самоделкин уже какое-то время тряс художника за плечи, пытаясь привести в чувства. – Ты наконец-то объяснишь мне, что с тобой творится?!       Карандаш взглянул наконец на Самоделкина. Тот с некоторым раздражением смотрел на художника, скрестив руки на груди.       Ну посмотри, чего ты добился своими рыданиями. Ты снова разбудил Самоделкина и снова заставляешь его беспокоиться о себе. Не молчи, успокой его.       – Нууу, – многозначительно протянул Карандаш, отворачиваясь от встревоженного друга и оттирая руками мокрое лицо, – да ничего такого…       Мог придумать что-то получше? Ты хоть можешь представить как это со стороны выглядит? Твой лучший друг ни с того, ни с сего начинает рыдать среди ночи как ребёнок и утверждает, что все в порядке.       Карандаш отвернулся к окну, чтобы отстраниться от Самоделкина и немного поразмышлять над ответом.       – Правда, Самоделкин, со мной ничего такого не творится, – чуть хрипло начал он, чтобы успокоить уже дребезжащего Самоделкина. – Иди досыпать, не нужно так за меня волноваться, пожалуйста. Я и сам могу…       Самоделкин не дал закончить Карандашу договорить, резко повернув того к себе лицом. Он должен на тебя злиться. Ты его снова разбудил, так еще и нагло врешь своему лучшему другу.       – Карандаш, не ври мне! – Самоделкин зазвенел и посмотрел художнику в глаза. – Во-первых, врать плохо, особенно близким. Во-вторых, у тебя плохо получается врать. Так что рассказывай, что случилось!       Самоделкин тоже присел на рядом подоконник и нетерпеливо стал ожидать ответа, не сводя с художника холодного взягляда. Не нужно ему ничего говорить, ты справишься сам. И вот уже тогда и расскажешь.       – Да мелочи на самом деле… – неуверенно начал Карандаш, – всего лишь кошмары снятся. Но это меня почти не беспокоит! – перебил он, хотевшего что-то сказать Самоделкина. – Да и не снятся они мне так часто. Я смогу сам с ними справиться, мне просто нужно немножко больше времени! Извини, что разбудил и все такое. – Он слегка дернулся, стыдясь своей минутной слабости, и перевел взгляд на окно. – Солнце вот-вот встанет, наверное уже нет смысла ложиться спать? Давай тогда займемся делами?       Карандаш с вымученной улыбкой обернулся к Самоделкину. Тот выглядел задумчивым и печальным.       – Я не понимаю, почему ты мне врешь. И меня это сильно обижает! Мы же с тобой друзья и многое пережили вместе.       Ты сделал только хуже! Что если он не захочет больше с тобой дружить?       – Самоделкин, прости меня! – Карандаш положил руку ему на плечо взглянул прямо в озадаченные глаза друга. – Я тебе доверяю, не сомневайся! Только… Я… просто не хочу об этом говорить.       Он тут же растерял весь пыл и отстранился от Самоделкина, обхватив себя за плечи и опустив голову. И правда, они с Самоделкиным близкие друзья, почему бы не рассказать ему все? Нет, нельзя! Да он же тебя на смех поднимет, если не хуже…       – Почему? – удивился Самоделкин и растерянно звякнул пружинами.       – Просто…       Карандаш всё-таки смог оторвать голову и посмотреть на Самоделкина. Он смотрел пристально, ожидая ответа.       – Что “просто”?       Карандаш закрыл лицо ладонями.       Просто ты неудачник, который не может разобраться со своими мыслями и чувствами. Просто ты не можешь разобраться с собственными кошмарами, а недосып отбирает последние силы. Просто ты очень боишься разбойников и того, что чуть было не случилось. Просто ты не хочешь больше быть обузой и заставлять Самоделкина беспокоиться…       – Просто это все моя вина! – Карандаш продолжал плакать, не замечая, что говорил вслух, – Лучше бы мы с тобой никогда не встречались! Я бы тогда не нарисовал этих разбойников!       Самоделкин продолжал прижимать друга к себе, выслушивая, что у того накопилось.

***

             Карандаш стал потихоньку приходить в себя, едва начали пробиваться первые лучи солнца. Щекой он почувствовал мокрый и теплый металл.       – Ой, Самоделкин, ты же можешь заржаветь! – Он тут же отпрянул и стал подыскивать, чем бы вытереть слезы на теле друга. Ну что ты натворил?! Ты же знаешь, что он от влаги ржавеет.       – Карандаш, успокойся, это всего лишь корпус, – Самоделкин придержал вскочившего художника и усадил того обратно на подоконник. – Пока вода не попала внутрь, все в порядке. Да и ты не море же наплакал, чтобы из-за этого переживать.       Он слабо улыбнулся, но увидев недоверие в лице друга поспешил добавить:       – Давай, я тебе потом покажу, как можно избавиться от ржавчины, чтобы ты мог если что мне помочь, хорошо? А пока важнее с тобой разобраться… – Он внимательно осмотрел художника, –Ты правда думаешь, что ты во всем виноват?       Карандаш потупил взгляд и кивнул.       – Да, я же в конце концов нарисовал разбойников. Так что полностью в наших с тобой бедах виноват я.       Самоделкин ненадолго задумался и звонко звякнул, как-то странно покосившись на Карандаша.       – А если я скажу, что тоже в их появлении виноват? – начал он осторожно и, увидев ошарашенный взгляд художника, продолжил. – Я же оставил тебя одного, пока ты был в бреду, и ушел затапливать печку.       – Но ты ведь не мог по-другому! Я бы тогда наверное болел бы дольше. Да и в своей болезни я сам виноват, не нужно было есть столько мороженого, – Карандаша передернуло от неприятных воспоминаний.       – Ну а я в свою очередь мог бы не терять тебя из виду и, соответственно, не допустить, чтобы ты нарисовал так много мороженого, – Самоделкин хитро улыбнулся.       Карандаш подозрительно уставился на Самоделкина. Он что, издеваться над тобой вздумал? К чему эти глупые расспросы?       – Самоделкин, это глупо. Ты был занят поисками Прутика. И вообще я не ребенок, чтобы за мной присматривать! – Карандаш начал раздражаться, не понимая к чему ведет этот разговор. – В конце концов это же я решил объесться мороженым, а не ты!       Самоделкин просиял.       – То есть, ты сейчас говоришь, что я не могу быть виноватым в том, как ведут себя другие люди, – он продолжал улыбаться. – Что у меня могут быть причины поступать так или иначе. А ты чем хуже?       Карандаш застыл и уставился на друга. Он хочет сказать, что тебя можно оправдать? Полная чушь!       – Самоделкин, я тебя вообще не понимаю. Я – причина, по которой появились разбойники! О чем еще тут можно рассуждать?!       Самоделкин вскочил с подоконника и встал перед Карандашом. Его глаза заблестели, будто бы он решил сложную задачку       – Сейчас я тебе все объясню! – Самоделкин начал размеренно, вышагивать по комнате, скрипя пружинками в такт шагам.       – Давай начнём по порядку. Да, ты действительно нарисовал разбойников, я с этим спорить не буду. – Карандаш на это только раздраженно хмыкнул. Еще бы он стал с этим спорить.       Самоделкин тем временем продолжил.       – Но ты не учитываешь, что ты нарисовал их пока болел и бредил. Ты можешь вообще вспомнить, как это произошло?       – Нет, не помню, конечно, – покачал головой Карандаш. – Но это же не значит, что этого не было!       – Я и не говорю, что этого не было. Я хочу подчеркнуть, что ты сделал это не специально! Ты не контролировал себя! И довольно глупо винить себя за то, на что не мог повлиять. Ты согласен со мной?       – Да, наверное, – не очень уверенно, протянул художник и повернулся лицом к другу. – Но…       Карандаш не мог не согласиться с железной логикой Самоделкина. Пусть он себя и не контролировал в момент рисования, но…       – Но я своей глупостью довел до того, что заболел! За что и поплатился, нарисовав разбойников.       – Да, ты ошибся, съев так много мороженого, что заболел. Но так ошибиться может любой человек! И что, теперь каждого будут преследовать разбойники? – Самоделкин чуть усмехнулся и наконец остановился, пристально глядя на Карандаша. – Пойми, ценой того, что ты объелся мороженым, стала твоя болезнь. Теперь ты знаешь, что не стоит есть так много холодного. И на этом все. Просто так совпало, что в бреду ты нарисовал именно разбойников. Ты мог нарисовать что угодно или не рисовать в принципе. Но это уже не зависело от тебя.       Карандаш обхватил голову руками, пытаясь понять услышанное: это откровение обрушилось как снег на голову. Но ведь не может быть такого, чтобы не было понятной причины, почему разбойники так хотели заполучить тебя?       – Наверное, я нарисовал разбойников сразу злыми! – Карандаш уцепился за эту мысль как за спасительную соломинку. – Поэтому они стали нас преследовать!       – Как я уже сказал, а ты со мной согласился, ты рисовал разбойников не специально. Так что ты не мог заложить им какой-то характер, – Самоделкин с легкостью разбил последний аргумент, оставляя Карандаша ни с чем. – Они сами решили стать плохими! И даже если предположить, что они изначально были злыми, то они могли сделать множество других ужасных вещей, например, начать грабить прохожих. Но они выбрали украсть тебя. А вот это ты уже точно не мог задумать в них.       Карандаш сидел уставившись прямо перед собой широко распахнутыми глазами. Как это, от тебя совсем ничего не зависело? С тобой случились такие страшные вещи, потому что “просто так совпало”?! Чушь, полная чушь!       Но других объяснений у Карандаш больше не осталось. Он попытался что-то возразить Самоделкину, но не мог произнести ни звука. Да и нечем ему было возражать: логика его друга была такой же железной, как и он сам. Значит, действительно выходило, что Карандаш ни в чем не виноват. Он почувствовал, что земля уходит из под ног, и если бы он уже не сидел, то тут же бы рухнул на пол.       – Да, я понимаю, что такой взгляд на произошедшее с нами для тебя в новинку, – Самоделкин вновь зашагал по комнате, окрыленный своим успехом и совершенно, не замечая, что происходит с его другом. – Поэтому хорошенько обдумай его! Не буду тебя отвлекать. Но я думаю, что когда ты это примешь, тебе должно сразу же стать легче! Честно признаться, мне тоже далось это с трудом…       Карандаш уже не обращал внимания на то, что говорил Самоделкин. Всепоглощающее чувство вины действительно исчезало, но оставляло после себя лишь зияющую пустоту. Если ты не виноват ни в чем, то ничто от тебя не зависит. А значит может повториться в любой момент, чего бы ты ни делал! Это страшно несправедливо! Это ужасно страшно! Карандаш обхватил себя за плечи, спасаясь от пронизывающей и ледяной пустоты. Он больше не мог ни о чем думать, не мог двигаться, только ощущать дикий ужас.       – Надеюсь, тебе уже становится лучше? – подытожил свой небольшой монолог Самоделкин и вновь посмотрел на Карандаша, ожидая от него ответа. – Или тебе нужно еще дать немного времени на обдумывание?       Когда ответа так и не последовало, Самоделкин забеспокоился.       – Карандаш? Почему ты молчишь? – он подошел к застывшей фигуре и слегка толкнул его в плечо.       Карандаш лишь чуть-чуть качнулся от толчка. Он смотрел пустым и немигающим взглядом в стену перед собой, а на лице застыл ужас.       – Карандаш! Скажи что-нибудь, ты меня пугаешь! – Самоделкин сел на подоконник как можно ближе к другу. Ответа не последовало.       Рано он обрадовался решению задачи: она оказалась с подвохом.       Не зная, что еще сделать, железный человечек крепко обнял художника за плечи, внимательно изучая, что же происходило с его другом. Спустя немного времени Карандаш все же почувствовал прикосновение и наклонился в его сторону. Самоделкин счел это добрым знаком.       – Карандаш! Я знаю, что ты меня слышишь. Я очень хочу тебе помочь, но тебе нужно прийти в себя.       Из-за близости художника он почувствовал его частое прерывистое дыхание. И у Самоделкина тут же возникла идея.       – Я думаю, что если ты восстановишь дыхание, тебе тут же станет легче. Карандаш, дыши вместе со мной. Давай, глубокий вдох… Выдох… И снова вдох…       Пусть и не сразу, но Карандаш и правда начал повторять за другом. И вот уже его взгляд сфокусировался и стал более осмысленным, а по онемевшему без движения телу пошла дрожь. Самоделкин не отпускал его ни на секунду, продолжая проговаривать каждый вдох-выдох. Наконец Карандаш покачала головой, сбрасывая остатки наваждения, и на его глазах проступили крупные слезы.       – Это было… – смог выдавить из себя художник, проглатывая комок в горле, – просто ужасно! Я такой… слабый! – он прислонился плотнее к железному боку, ища утешение. – и маленький… Я ничего не могу сделать.       Карандаш опустил голову вниз, уже собираясь снова дать волю слезам, но их уже не осталось после такой встряски. Ни слез, ни эмоций, ни сил на что-либо.       Самоделкин тяжело вздохнул и похлопал друга по плечу.       – Я все равно постараюсь тебе помочь всем, чем смогу.       Карандаш без раздумий закивал. Пора уже было кончать с этим кошмаром наяву. Он взглянул на друга и постарался изобразить подобие улыбки.       – Спасибо.       Самоделкин в ответ лишь улыбнулся.       – Ты должно быть ужасно устал. Думаю тебе стоит вздремнуть, а я пока займусь делами и подумаю, что мы можем с тобой делать дальше.       Карандаш с помощью Самоделкина дошел до кровати, рухнул в нее без сил и моментально уснул.       

***

      Карандаш с трудом разлепил глаза только к обеду. Хоть он и чувствовал себя менее уставшим, но изрядно помятым. Поднявшись с подушки, он заметил, что на его тумбочке теперь лежали толстая тетрадь с ручкой, яблоко и клочок бумаги. Карандаш не раздумывая взял яблоко, откусил от него большой кусок и взглянул на оставленную записку. Неровным детским почерком на ней было выведено “нибалей!”       Карандаш снисходительно улыбнулся. Прутик такой славный мальчик! Только недавно Самоделкин учил мальчика разговаривать, и вот уже он учится писать. Естественно с ошибками, но это легко исправить в будущем. Карандаша снова кольнула неприятная мысль. А как давно ты сам занимался с Прутиком? Ты был так погружен в себя, что совсем забыл про ребенка. Недопустимо!       Карандаш вздохнул, пообещав себе сегодня же что-нибудь поделать вместе с Прутиком. Продолжая жевать яблоко, он открыл тетрадь. На первой странице тоже что-то было написано, но уже более четким и выверенным почерком.       “Карандаш! Я думал о том, как можно тебе помочь, и пришел к выводу, что нам с тобой нужно продолжить с тобой открыто разговаривать о твоих переживаниях. Разговаривая, мы будем разбирать каждый страх, опасение или просто дурную мысль по крупицам, и тогда ты поймешь, что все они беспочвенны. Я настаиваю на том, чтобы начать вести дневник, в котором ты будешь описывать все, о чем думаешь, даже какую-то мелочь. Поэтому я и принес тебе эту тетрадь: так нам с тобой будет гораздо удобнее разбираться в твоих переживаниях. Да и ты тоже можешь в любой момент обратиться к ней, чтобы самому себе напомнить, что все не так ужасно, как может казаться.       Давай я пока выпишу здесь то, к чему мы с тобой пришли за наш утренний разговор:       1) Ты не виноват в случившемся! Единственные, кто виновен в наших бедах – разбойники. Это они тебя похитили!       2) Да, это ужасная несправедливость! Но мы не можем контролировать все в нашей жизни.       3) Если ты снова почувствуешь, что теряешь связь с реальностью, не забывай дышать.”       Карандаш закончил читать и положил огрызок яблока на тумбочку. Он одобрительно покачал головой, как будто соглашаясь с невидимым собеседником. Он снова пробежался глазами по последним строкам. Он не помнил, что они с Самоделкиным обсуждали второй пункт. Возможно, он как раз об этом и болтал, пока Карандаша охватывал ужас. И звучит это довольно сомнительно. Нужно наоборот предпринять все усилия, чтобы избавиться от несправедливости! Карандаш взял ручку и сделал пометку, чтобы обсудить этот момент.       Спустя немного времени, Карандаш вышел из спальни и отправился искать кого-нибудь из домашних. Дома было совершенно пусто. Тогда он заглянул к Самоделкину в мастерскую. Самоделкин увлеченно что-то вырезал из дерева сидя за верстаком. В мастерской было как обычно все расставлено по своим местам. Даже на столе за которым работал железный человечек не было беспорядка: инструменты аккуратно висели, а весь появляющийся мусор тут же сбрасывался в стоящую внизу корзину.       Самоделкин увидел зашедшего к нему Карандаша и повернулся к нему, отставив свою работу.       – Выспался? – вместо ответа художник красноречиво зевнул. – Да уж, после такого долгого недосыпа ты за один раз не выспишься. Как ты себя чувствуешь?       – Немного лучше, мне даже ничего не снилось, – радостно поделился Карандаш и стал рассматривать, рабочий стол Самоделкина. – А что ты такое делаешь?       – Сюрприз! – засмеялся Самоделкин и закрыл собой стол, не давая художнику подсмотреть. – Вечером все покажу тебе, как будет готово. А до вечера можешь заняться чем хочешь: я отпустил Прутика после обеда погулять с ребятами, так что он тебе не помешает.       – А мы не помешали ночью Прутику? Я переживаю, что мог разбудить мальчика своим… ну… – Карандаш замялся и посмотрел себе под ноги, пытаясь подобрать слова, но Самоделкин сразу его понял.       – Нет, мальчик спит очень крепко. Он только удивился, что ты не вышел утром. Я ему сказал, что ты плохо себя чувствуешь и что тебя не нужно беспокоить.       – Он оставил мне яблоко и пожелал не болеть!, – художник выдохнул и улыбнулся. – Какой милый мальчик!       Самоделкин согласно кивнул.       – Так, чем ты хочешь заняться? Если хочешь, можешь посидеть со мной.       Карандаш задумался немного и вспомнил про ту картину с морским пейзажем. И тут же у него возникла идея.       – Помнишь, я долго бился над новой картиной? Кажется я знаю, как ее закончить.       И окрыленный новым вдохновением Карандаш поспешил к себе в студию. В отличие от мастерской Самоделкина в студии был небольшой творческий беспорядок. Пустые холсты и свернутая в рулоны бумага были кучей свалены в углу. На столе были беспорядочно разбросаны кисти и краски, а сверху брошена плохо промытая палитра с остатками красок. Стул был слишком далеко отодвинут от стола и был повернут к окну. Рядом с широким окном стоял мольберт с уже начатым холстом. Карандаш отставил этот холст и взял новый.       Он начал с цветового наброска. Широкими мазками он обрисовал морскую гладь, небо и силуэт парусного корабля. Он выдвинул корабль на первый план, чтобы тот привлекал внимание. Небо приобретает более легкий желтый оттенок из-за восходящего солнца, которое наполовину выглянуло из-за горизонта. Море напротив, более тяжелое, почти свинцовое, не успевшее впитать солнечный свет. Паруса не должны сильно выделяться, они на всех трех мачтах безжизненно повисли из-за штиля. После штиля всегда бывает шторм. Карандаш добавил морскую пену на редкие волны, которые бились о фрегат, заставляя плыть все дальше и дальше. Интересно, на фрегате есть люди? Может быть это пиратский корабль? Если это пиратский корабль, то кого-то могли захватить в плен. И этого кого-то могли заточить в душную каюту. Кисть в руке художника задрожала и он оставил светлое пятно на деревянном борту фрегата.       Карандаш присел прямо на пол, его голова закружилась, а в комнате стало очень душно, не смотря на открытое окно. Он всего лишь рисовал картину, но тут же в его голове замаячили образы из кошмара. Темная затхлая каюта. Шум волн, бьющихся о борта. Легкое покачивание самого фрегата. Это не кошмар, а напоминание. Ты не должен забывать произошедшее. Никогда. Оно может повториться. Ты должен быть готов.       “Если ты снова почувствуешь, что теряешь связь с реальностью, не забывай дышать.”       Карандаш постарался дышать более размеренно и перевел взгляд с пресловутой картины на окно, чтобы прийти в себя. За окном росло молодое деревце, которое шелестело на ветру. Солнце светило слишком ярко, ослепляя. Карандаш зажмурился, дыша в такт шелесту листвы.       Понемногу паника отступала. Он встал с пола и присел на стул, задумчиво обратившись к картине. Она была слишком связана с кошмаром, так что художник закрыл лицо руками, чтобы снова не вызвать неприятные образы. Может, не стоит ее рисовать? Зачем лишний раз себя мучить? Есть много других тем и сюжетов, зачем зацикливаться именно на море.       Карандаш с уже подступающей тревогой посмотрел на холст. Он только начал рисовать, так что изображение выглядело бесформенным, но он точно знал, что там должно было быть. Видимо этой картине не суждено быть законченной. Такие травмирующие события не могли не повлиять на твое творчество. Избавься от нее! Она будет только приносит тебе страдания.       Карандаш подошел к холсту. Избавиться от этой картины казалось чем-то кощунственным. Не просто отложить или даже выкинуть испорченный холст, а отказаться от самой идеи. А это уже противоречило его представлению о творчестве. Ведь не бывает плохих идей! Каждую при должном исполнении можно переработать в шедевр. А вот с этой картиной…       Он сглотнул и протянул трясущиеся руки, чтобы снять холст. Он одновременно не мог оторвать взгляд от картины и старался не смотреть. Хотел и уничтожить, и дорисовать. Она стала очень личной и отвратительной для художника.       Ты должен закончить картину.       Карандаш замер от внезапности такого приказа. Он ждал от этой мысли подвоха, обвинения, чего угодно.       Выплесни все свои страхи в нее. Пусть картина станет их олицетворением.       Глаза Карандаша широко распахнулись. Это же так очевидно! Он с остервенением схватился за палитру и стал замешивать новые цвета. Придется сильно изменить набросок, местами полностью его перекрывая. Он решил добавить больше красок в небо, давая себе время подумать, как добавить свои переживания в картину. Что всегда преследует Карандаша в кошмарах? С чего все всегда начинается? Что именно перешло из воспоминаний в кошмар? Какой образ вызывает щемящее чувство страха? Старинный парусный фрегат. Вода, бьющая волнами о корабль. Два разбойника, высокий тощий шпион и низкий бородатый пират.       Руки художника снова задрожали. Он сосредоточился на правильном дыхании. Он только-только прочувствовал тот самый баланс между страхом и воспоминанием, который он искал как источник вдохновения к работе и не хотел его потерять еще одним срывом. Теперь нужно изменить каждый образ настолько, чтобы чувство страха отступило, но сам образ оставался ненавязчиво читаемым для Карандаша. Старинный красивый парусный фрегат должен потерять свою красоту и целостность. Волн не должно быть, но должно остаться их присутствие. Разбойников на картине быть не должно, но должны остаться их следы. Продолжая глубоко дышать, Карандаш изливался на холст.       Когда он закончил, то отошел и рухнул на стул, переводя дух. Бросив взгляд на картину издали, он почувствовал разливающееся по телу облегчение. Он откинулся назад на спинку стула и закрыл глаза, довольный собой.       Корабль на переднем плане был весь в пробоинах, с одной сломанной мачтой. Нос корабля уходил под воду, из-за чего сам корабль покосился и было понятно, что на плаву он долго не продержится. Паруса на оставшихся двух мачтах поникли, как и небольшой черный флаг. Из-за сложенной ткани рисунок на флаге нельзя было рассмотреть, но проглядывал белый цвет. Палуба корабля пустовала, не считая откатившейся пушки и разлетевшихся ядер. Дверь в каюту вырвана с петлями. Рядом с кораблем на воде были разбросаны деревянные обломки. Темная и непроглядная водная гладь была покрыта пеной, оставшейся после шторма. Небо уже прояснилось, и восходящее солнце безмолвно озаряло окрестности, через еще не расступившиеся облака.       В студию заглянул Самоделкин. В руках он держал две кружки.       – Я как раз закончил в мастерской и решил проведать тебя. И чай еще сделал, будешь?       Он подошел и подал Карандашу кружку. Тот залпом выпил чай. Он и не знал, что мог настолько выбиться из сил от рисования. Самоделкин коротко скрипнул, протянул ему свою кружку и обратил внимание на мольберт.       – Это не похоже на то, что ты обычно рисуешь, мягко говоря, – Он озадаченно почесал затылок, рассматривая изображение поближе. – Эта картина жуткая!       – Да нет, не жуткая. – Карандаш слабо улыбнулся и снова прикрыл глаза. Он видел картину даже с закрытыми глазам. – Она такая спокойная и светлая.       – Да что в ней может быть светлого?! Тут же корабль затонул во время шторма, это такая трагедия! – Самоделкин повернулся к Карандашу и громко звякнул, не соглашаясь с ним.       На это Карандаш лишь тихо рассмеялся.       – Эх, Самоделкин, ничего ты в искусстве и символизме не понимаешь! – Он все же встал со стула. – А мне она нравится, и я хочу повесить ее в спальню! Вместо той, что уже висит.       – Не понимаю, так не понимаю, – вздохнул Самоделкин и покачал головой. – Хорошо, я завтра ее повешу. А пока пойдем в спальню, я покажу, что смастерил.       В спальне на прикроватной тумбочке Карандаша поджидал ночник. Это была белая луна со светло-серыми пятнами кратеров, стоящая на полированной деревянной подставке. На основании подставки была небольшая кнопка включения.       – Этот ночник включается не только кнопкой, но и от резкого движения. – Самоделкин тут же это продемонстрировал, быстро проведя рукой со стороны изголовья, и луна загорелась теплым тусклым светом. – Если ты снова проснёшься от кошмара, то это поможет быстрее тебе понять, что ты дома. Да и при свете не так будет страшно, как в темноте.       – Он такой красивый! – Карандаш широко улыбнулся, – Спасибо тебе большое, Самоделкин!       – Пустяки! – ответил Самоделкин и указал на старую картину. – Раз ты все равно хочешь ее снять, можно я себе в мастерскую ее повешу?       Карандаш одобрительно кивнул.              Темнота каюты давила на Карандаша. Единственный звук, который он слышал уже долгое время, был шумом волн, бьющих о борт парусного фрегата. Поэтому, когда открылась дверь каюты он дёрнулся. В проеме были видны два силуэта: один высокий и тонкий, другой низкий и с бородой. Они двинулись в сторону Карандаша.       Карандаш резко сел в постели. Свет ночника как по команде озарил комнату мягким светом. Карандаш осмотрелся, чтобы убедиться, что находится у себя в домике. Он сразу же обратился к картине с тонущим кораблем. Мягкий свет ночника придавал картине красноватый оттенок, и поэтому казалось, что на картине солнце вот-вот должно сесть. От соседней кровати раздался скрип пружин. Это Самоделкин не просыпаясь отворачивался от света, чтобы не мешал спать дальше. Все было как всегда мирно и спокойно.       Карандаш потер переносицу. Давненько ему не снились кошмары!. Хотя его до сих пор беспокоила тревога, возникающая от историй про парусные корабли и море, но он мог с этим справляться. И даже вместе с Самоделкиным они издалека наблюдали за плавающими магазином, в котором до сих пор трудился пират Буль-Буль! Карандаш всю эту прогулку трясся, боясь увидеть разбойника. Но Самоделкин дал ему понять, что теперь разбойники заняты делом и им теперь некогда пытаться снова поймать Карандаша. И правда, когда они пришли вокруг как всегда толпились мальчишки и Буль-Буль едва успевал отдавать им кораблики. Когда же ему думать о злодейских вещах!       Карандаш взял с тумбочки уже изрядно исписанную тетрадь и принялся ее листать. Хоть Самоделкин и пытался упорядочивать записи, но все равно текст местами был то перечеркнут, то между строк всплывали целые предложения, то стрелочками указывалось, к какому абзацу относится новая мысль. Где-то появлялись короткие зарисовки. Где-то не хватало места на полях для заметок и Самоделкин вклеивал дополнительный листок. А где-то чернила расплылись от слез.       Карандаш и Самоделкин так много вещей успели обсудить. И страхи и переживания Карандаша о пережитом, и то, как это пережил Самоделкин, и воспитание Прутика, и еще многое-многое другое. Даже прописывали планы по открытию школы. Для простоты прочтения, они выделяли другим цветом основные выводы, к которым приходили по ходу разговора. Вновь пробежавшись по ним глазами, Карандаш расплылся в улыбке. “Ты не виноват”, “Ты так много делаешь каждый день”, “Ты мой лучший друг”, “Я ни о чем не жалею, повстречавшись с тобой”, “Ты хороший родитель” и так далее.       Карандаш долистал до пустой страницы, написал дату и вывел размашистым почерком:       “Сегодня меня после долгого перерыва разбудил кошмар. Он был довольно коротким, но было понятно, что это тот самый кошмар. Я думаю, он снова мне приснился, потому что я переживаю из-за завтрашнего открытия нашей Волшебной школы. “       Карандаш отложил ручку и закрыл тетрадь. Художнику нужно хорошо выспаться. Завтра он будет вести свои первые занятия в Волшебной школе! Он в последний раз взглянул на свою картину, улыбнулся и выключил ночник.