Простыни

Ночь. В темной комнате, с настежь открытыми окнами гуляет ветер. Он легко пробирается под кровать,заставляя пыль с пола чуть подниматься и аккуратно оседать на пол. Она открывает дверь прохладной комнаты, впуская туда небольшие лучи света, едва видимые. Их света достаточно лишь для того,чтобы осветить простыни, кажется, молочного цвета. Они ждут человеческих прикосновений, ждут, когда смогут окунуть в одеяло холодное человеческое тело, чтобы согреть, а после, на утро, когда телу лежавшего они уже не будут нужны, он бросит их, оставив их снова ожидать его в полном одиночестве. Именно такими - мятыми и использованными - какими он их оставил. *** Она аккуратно, тихими, практически неслышными шагами заходит в комнату. Ворот ее верха чуть колышется от дуновений ветра, который любопытными прикосновениями пробирается под ее белую, незаправленную в черные классические брюки рубашку. Она стоит посередине комнаты. По ее бледному, словно мертвому лицу одиноко стекает хрупкая блестящая слеза. Дверь позади нее слегка скрипит, предупреждая о том, что кто-то нежеланный зашел без приглашения. Она не оборачивается, только слушает медленную, но уверенную поступь чужих ног. Сильные руки человека сзади ложатся на ее хрупкие плечи и чуть сжимают, передавая свое тепло. Он дотрагивается своими губами до ее уха. Шепчет что-то вкрадчиво, так, чтобы только она могла услышать его голос и его дыхание, но неугомонный ветер уносит его слова куда то далеко, туда, за окно, на ночную улицу, передавая своим подругам - вечным сплетницам - крышам. Она поворачивается к нему лицом. Смотрит в его абсолютно чёрные, жестокие глаза. Он усмехается. Той самой, самой надменной усмешкой из всех в его арсенале, однако лицо его быстро меняет свой насмешливый вид на более серьезный, слегка обеспокоенный. Хотя, возможно, ее разбитое сердце само нарисовало эту обеспокоенность на его лице, просто потому что ему так сильно хотелось тепла. Впрочем, это уже не важно. Резким движением он впивается ей в губы, выбивая весь воздух из легких. Она обмякает в его руках не от возбуждения, нет, от накатившей так резко усталости. Он выпускает ее из теплого омута своих губ и вновь смотрит на выражение ее лица. В темноте мало что можно различить, но боль, смешанная с отчаянием, пожалуй, видна только самыми тёмными ночами. Только тот, кто чувствовал ее и сам, безошибочно определит ее в другом. Теперь, после этого прикосновения его грубых, настойчивых губ ей становится одиноко. Глаза ее вновь мертвеют, но она не попросит о продолжении, нет, никогда, она заставит себя проглотить осколки битого стекла лишь бы не просить его о пощаде. Но ему не нужны ее просьбы, он знает, что все двери для него открыты и входит в них без стука, и потому он снова позволяет ей почувствовать вкус его губ. Руки его теперь кротко скользят по ее талии, вырисовывая чудаковатые узоры. Она отвечает на его поцелуй, ей нравится это, в ее венах вновь вспыхивает забытый огонь, и теперь уже ее руки оглаживают его широкие, мускулистые плечи. Он спускается ниже, теперь исследуя ладонями ее ягодицы. Слегка сжимает и разжимает пальцы, чувствуя упругость ее кожи. Ему становится мало, как и всегда, ему никогда не бывает достаточно. Он дерзко скользит по ее губам, грубо хватает ее за руки и теперь, уже не сдерживаясь, уверенными шагами ведет ее ко всеми забытым молочным простыням. Она падает на прохладную постель, из ее тела теперь словно выбили всю усталость, оно теперь пустое. Только маленькие искорки появляются в её глазах, заставляя вздрагивать и слегка извиваться под его телом. Теперь даже за окном наверняка слышно, как скрипят под его пальцами пуговицы ее рубашки. *** Она впивается в его шею с такой силой, что на местах преступления остается мелкая кровавая роса. Она тут же выводит на этих маленьких следах насильственной любви извинения, напоследок целуя губами каждую такую ранку и оставляя ее теперь в одиночестве. Он целует ее еще более нетерпеливо, его руки медленно опускаются еще ниже,пока наконец пальцы не находят свое пристанище. Простыни теперь впитывают жадные, голодные вздохи, томные стоны и самые искренние поцелуи. Он теперь прикасается к ней нежно, полюбовно, но все еще уверенно. Однако пальцы его слегка подрагивают от мысли, что на утро она опять уйдет, ведь она всегда так делает, бросит одного страдать в этой душной комнате, которая когда то была наполнена самыми чистыми слезами и красивыми признаниями. Но он не позволит ей вновь разбивать его сердце, нет, она теперь принадлежит ему, и этого не изменить. Резким движением он переворачивается. Он сдается, позволяя ей одержать недолговременную победу над ним и оказаться сверху. Он позволяет ей теперь смотреть на него сверху вниз и чувствовать недолгое превосходство, он коротко хватает ее за бёдра и медленно, но аккуратно заставляет раствориться в его омуте без остатка. Ее маленькие коготочки врезаются в его разгоряченную спину. Чувствует ли он ее болезненные прикосновения? О, наверняка нет, они слишком увлечены друг другом и не смогут сейчас оторваться от манящего тела партнера. Но тела ли? Или, может они видели искореженные души друг друга в этих страстных прикосновениях, грубых объятиях и горячих поцелуях? кто знает? В конце концов, спустя долгие часы этой ночи, наконец наступает рассвет. Он медленно запускает свои лучи сквозь открытое окно темной комнаты, он забирает с собой прожитые этой ночью боль, страсть, отчаяние, нежность и самую искреннюю в своем проявлении любовь. Уже никогда не будет такой ночи как эта, они забудут, разойдутся вновь, чтобы снова, среди самых темных дворов найти друг друга и раствориться в объятиях самых теплых жестоких ночей. Только простыни, грязные и никому не нужные, только они останутся помнить самое чистое и искреннее проявление любви.