Сделай свой выбор

Ослепший в величии своем не видит края бездны, ибо очи его устремлены лишь в небеса, в которых он мнит себя достойным.

Хосок резко дёрнул воротник Чонгука, заставляя того идти в ногу с ним, и прошипел сквозь плотно сжатые зубы: — Шагай быстрее, у меня нет времени, чтобы тебя ждать! Он проволок гамму сквозь открытые ворота в зоне перехода, проигнорировав вежливые кивки стражей, и потащил дальше. Тот что-то промямлил себе под нос, и Хосок остановился, резко разворачивая его к себе. Лицо энигмы оказалось настолько близко, что Чонгук почувствовал дыхание на щеке. — Ты что-то хочешь сказать? Тебе что-то не нравится? — голос был тихим, но от этого только опаснее. Гамма сжал губы в тонкую линию и покачал головой. Хосок только ухмыльнулся уголком рта. — Ну вот и хорошо. Он снова потянул его за собой по мосту. Брусчатка под ногами гулко отзывалась на каждый шаг, медленно приближались далёкие шпили жилого микрорайона корейского квартала. Спустя несколько секунд тишины энигма заговорил снова, не оборачиваясь: — Это же надо было додуматься. Украсть чужой пропуск и сбежать на землю. Вы на что рассчитывали, идиоты? Чонгук тихо ойкнул, когда едва не споткнулся о выступающий край камня. — Под ноги смотри! — Рыкнул Хосок, дёргая сильнее. Чонгук, уже начиная злиться, буркнул: — Вообще-то не я виноват. Это папа меня не отпускает. — Уважение к старшим поимей! Я из-за тебя, засранец, попёрся на землю. Мне оно надо? — Энигма резко остановился посреди моста, разворачивая Чонгука лицом к себе. — Почему я должен срываться с работы из-за твоих выходок?! — Так не искал бы, в чём проблема! — Гамма хмуро смотрел в сторону. Хосок дал ему звонкий подзатыльник. — Чтобы вы устроили следующую мировую войну? Я знаю вас обоих. Вы не на такое способны. — Он продолжил шаг, голос стал ниже, ядовитее: — Попугаи-неразлучники. Ты, должно быть, так радовался, когда Тэхён тебя потащил на землю. А сейчас он где? Когда я за вами пришёл, что-то я не видел, чтобы он тебе помог. Слинял, как паршивая трусливая шавка! Чонгук поджал губы. Он прекрасно помнил тот момент в Дакке: вечерний час пик, миллионы людей в метро и автобусах. И Тэхён с довольной ухмылкой отключает весь городской интернет. Они замешкались, наслаждаясь хаосом вокруг, и вдруг рядом возник Хосок. Первое, что заметил гамма — взгляд. По нему всегда можно было определить степень того, насколько сильно они взбесили энигму. На этот раз глаза были полны той самой злобы, которая не обещала ничего хорошего. Но не успел он обернуться к Тэхёну, как того уже и след простыл. Напоминание об этом жгло ненавистью. Чонгук ему доверял. Пошёл за ним, думая, что омега не оставит его в беде. А тот убежал спасать свою шкуру. Нет, конечно, Чонгук его понимал. На его месте он бы поступил так же. Жалко, что не успел. Хосок вырвал его из мыслей, свернув к высоким жилым зданиям. Ткань пиджака угрожающе затрещала и Чонгук недовольно прошипел: — Аккуратнее! Это вообще-то чистейшая шерсть высшего качества! Её сложно достать! Хосок фыркнул: — Ты, как сыночек короля и королевы, легко всё достанешь, не рассказывай мне. Впереди начало возвышаться здание из чёрного гранита с острыми шпилями. Пентхаус Хосока располагался на самом верху, и чем ближе они подходили, тем сильнее Чонгук нервничал. Попытавшись натянуть на себя маску невозмутимости, он поправил пиджак и бросил: — И вообще, я не понимаю, что ты так переживаешь. Мы ничего не натворили и были аккуратны. Ты же раньше тоже работал на земле, знаешь, как это весело, — он усмехнулся. — Я просто практикуюсь перед будущей профессией. — Ты сначала получи эту профессию, а потом будешь практиковаться, — закатил глаза энигма. — Как будто сам не знаешь, почему нельзя. От таких, как вы, потом и начинаются мировые беспорядки. Потому что кто-то посчитал, что это мелочь, и не нужно обращать внимание. Вот поэтому необразованных детишек на землю и не пускают. — Я не ребёнок! — моментально взъелся Чонгук. — Тогда не веди себя как ребёнок, — не глядя, парировал Хосок и, уже у входа в здание, добавил: — Тебя ждёт двойное наказание. Сначала я на тебе оторвусь за то, что ты меня с работы дёрнул. А потом ты пойдёшь к родителям. Гамма сразу недовольно застонал. Одно упоминание отца и папы вызывало тошноту. — Как ты вообще меня нашёл? Как ты вечно нас находишь? — Проныл он, поднимаясь вслед за энигмой по широкой каменной лестнице. В просторном холле их встретил демон-администратор. — Добро пожаловать, господин Чон. Хосок проигнорировал его и потащил Чонгука к лифту. Двери открылись бесшумно, и лишь внутри энигма наконец отпустил воротник. Гамма тут же принялся поправлять одежду, придирчиво осматривая ткань. — Я вас знаю как облупленных, — произнёс Хосок, ухмыльнувшись. — Знаю, куда вас тянет, когда вы беситесь или хотите поразвлекаться. — Он приблизил лицо вплотную к лицу Чонгука и выдохнул почти в самые губы: — А кроме того… после всего, что между нами было, я вас чую. Вы от меня не скроетесь. Голос понизился, аромат грозы стал насыщеннее. Опаснее. Каждое слово прозвучало по слогам, врезаясь в сознание. — Вы оба мои. Неужели забыли? Губы растянулись в оскале. Чонгук сглотнул, чувствуя, как в воздухе всё сильнее распространяется аура энигмы, которой, как ни старайся, он не мог сопротивляться. Энигма был выше всех по своей природе. Выше альфы, выше гаммы. Вершина пищевой цепочки. Даже самые сильные и уважаемые демоны не всегда рискнули бы находиться рядом с Хосоком в одном помещении, когда тот был не в духе. Аду очень повезло, что Хосок не захотел стать королём, а предпочёл преподавать. Потому что, если бы захотел — с лёгкостью бы это сделал. Очевидно, то нежности сегодня не будет. Обычно, когда энигма был в настроении, сильной жестокости не было. Но когда Хосок злился — он срывался. Чонгук сглотнул, вспоминая, как сам сказал Тэхёну, что это хотя бы внесёт разнообразие в их серые унылые будни в аду… Теперь он об этом немного жалел. Сегодня они словно действительно перешли грань. Двери лифта открылись сразу внутри пентхауса. Для высоко привилегированных демонов это было нормой: лифт по пропуску открывался прямо в квартиру. Хосок шагнул вперёд первый, легко ослабил воротник тёмной рубашки. Чонгук молча прошёл следом, стараясь сохранять осторожность. Не хотелось случайной фразой вывести энигму ещё больше. Обычно он всегда знал, что сказать. Но в такие моменты внутри просыпалась сущность, которая хотела забиться в угол, стать покорной, послушной, лишь бы не трогали, лишь бы не наказывали. Чонгук не часто её предпочитал, но она всегда проявлялась с Хосоком. С ним он не мог быть никем другим. Только омегой. С ним было возможно только подчиняться. Энигма неспешно подходит к огромному окну, занимающему всю стену пентхауса, расстёгивает запонки на манжетах. Чонгук стоит посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Тишина густая, давящая. Её разрезает ровный, низкий голос: — У тебя есть ровно десять секунд, Чонгуки. Чтобы твоя гордыня заткнулась и ты признал свои ошибки. Это сэкономит нам обоим силы и время. Реакция гаммы не заставляет себя ждать. Внутри поднимается волна обиды, злости и жгучей несправедливости. С какого чёрта он должен признавать вину? — А то что? — Выплёвывает он. — Опять прочитаешь мне лекцию о том, какой я неблагодарный наследник? Я ни в чём не виноват! Я просто взял то, что принадлежит мне по праву! Хосок неспешно оборачивается. Голос остаётся таким же ровным: — Земля — это карточный домик, Чонгук. Шестьсот лет назад один такой «практикант», — он выделяет слово специально, с лёгкой издёвкой, — решил поиграть с ветрами в Европе. Мы четыре века выгребали последствия чумы. Человеческий мир держится на соплях и нашей осторожности. Ты там — как слон в посудной лавке без образования. — Да мне плевать! — Гамма перебивает, срываясь на крик: — Люди и так уничтожают себя! Они жадные, грязные, они сами мечтают сдохнуть! Почему мы вообще должны их опекать? — Это инфантильно, — Хосок едва заметно дёргает уголком губ в презрении. — Так поступают младенцы. Ты увидел только грязь, потому что сам сейчас — комок нечистот и обиды на папочку. Он медленно шагает вперёд, сокращая дистанцию. Каждый шаг эхом отдаётся по чёрному мрамору пола. Чонгук открывает рот, чтобы ответить, но не успевает: аура энигмы начинает заполнять комнату, вытесняя даже воздух. Запах озона, жжёного металла и надвигающейся грозы электризует пространство. Дышать становится тяжело. — Тебе две сотни лет, Чонгук, — продолжает Хосок тем же ровным тоном, — а ты всё ещё застрял в теле пятидесятилетнего ребёнка. Зациклился на этой профессии суккуба не потому, что хочешь дарить страсть, а потому, что это единственный способ побольше насолить своему папочке. Ты строишь свою жизнь не для себя, а назло ему. А признать это не хватает смелости. — Это они виноваты! — Чонгук взвивается ещё сильнее. — Если бы мне дали нормальный выбор, я бы давным-давно получил образование и работал там официально! Если бы ты поговорил с ним, он бы мне разрешил! — Достаточно, — перебивает энигма тихо. Поднимает руку и манит пальцем. Движение почти ленивое, но по спине гаммы пробегает холод. — Давай переключайся в омегу. Сейчас же. Чонгук остаётся на месте. До хруста в челюсти сжимает зубы, держа состояние альфы. Хотя воздух уже давит, бетонной плитой на грудь. Запах грозы усиливается, заставляет волосы на затылке вставать дыбом. — Не дождёшься! Я не буду! — Шипит гамма ядовито. Хосок только ухмыляется и начинает медленно обходить его по кругу. Как хищник обходит загнанную добычу, которая уже знает, что бежать некуда. На губах энигмы появляется лёгкая, обманчиво нежная улыбка. — Давай, Чонгуки. Ты же знаешь, чем всё закончится. Как обычно. — Да пошёл ты! — Тот кричит, голос предательски ломается. — Я ничего не сделал, чтобы ты мне приказывал! И в отличие от того практиканта я за собой следил! Энигма едва заметно фыркает и продолжает тем же обманчиво нежным тоном: — Будь послушным и не усложняй себе жизнь, Чонгуки. Ты же знаешь, тебе этого не избежать. С каждым словом он выпускает всё больше феромонов. Аромат становится невыносимо густым, гамма чувствует, как внизу живота расползается предательский жар. Тело против его воли начинает реагировать: кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается, внутри что-то скребётся, рвётся наружу. Омега, который хочет подчиниться, отдаться этой власти, раствориться в ней. Он старается держать фокус, но мир перед глазами начинает расплываться. Желание просачивается в тело всё сильнее, ядом струясь по венам. Хосок, продолжая обходить его по кругу, улыбается шире, зная, что сейчас ощущает Чонгук. Когда дрожь наконец пробегает по ногам, а давление становится невыносимым, гамма не успевает среагировать. Хосок делает быстрый шаг сбоку. Хватает за затылок, стискивая тёмные пряди в кулаке железной хваткой. Одним движением вжимает лицом в полированную поверхность стола. Удар не сильный, но он полностью разбивает остатки сущности альфы внутри. Чонгук дёргается лишь на мгновение, а потом тело предаёт окончательно. Омега внутри ликует от ощущения чужой силы. Это унизительно для альфы, так унизительно, что хочется выть от злости и бессилия. Но для омеги — жизненно необходимо. Быть подчинённым, быть взятым, быть в полной власти. Он чувствует хватку на волосах, чувствует, как чужое тело прижимается к нему сзади. Разум кричит: бей его, ударь локтем в живот, разогнись, сопротивляйся! Но тело уже плавится. Жар внутри нарастает, возбуждение поднимается волнами, откликаясь на феромоны, руки, на вес чужого тела. Хосок наклоняется ближе, губы почти касаются уха. В низком шёпоте нет ни капли нежности, только чистая, концентрированная власть: — Ты так сладко злишься. Но твоё тело всегда было честнее твоих слов. Не сдерживайся, Чонгуки. Я знаю, ты этого хочешь. В этом шёпоте нет тепла. Во рту становится сухо, а внизу живота невыносимо жарко. Чонгук всё ещё упрямо пытается собраться силами, не желает так просто сдаваться. Он дёргается, мышцы напрягаются, но рука на затылке не даёт даже сдвинуться на сантиметр. Он рычит: — Пошёл ты. Ты не имеешь права. Но голос уже хриплый, ломающийся. Собственные терпкие ноты ветивера тают, уступая место сладковатому, умоляющему шлейфу розы. — Я твоя карма, малыш, — Хосок тихо смеётся прямо в ухо. — То, от чего ты не скроешься нигде. Ни в одной подворотне. Я найду тебя везде. Он не возится с одеждой. В тишине комнаты раздаётся треск ткани. Чонгук дёргается, мышцы напрягаются в попытке вырваться, но рука энигмы мгновенно смещается на лопатки, вжимает грудью в холодную поверхность стола. Гамма злобно шипит сквозь зубы, когда прохладные пальцы касаются его кожи и без подготовки проникают внутрь. Он продолжает стараться сохранить хотя бы остатки достоинства, но тело предаёт сильнее, открывается навстречу, выдавливая ароматную, скользкую влагу между ног, мышцы непроизвольно расслабляются, подстраиваясь под вторжение. Чонгук стискивает челюсть. Хосок специально действует медленно, растягивая его, проверяет границы терпения. Пальцы двигаются выверено, глубоко, но без спешки. Энигма наслаждается каждым миллиметром сопротивления, что тает под его руками. — Скажи это, — приказывает он низким голосом, входя вторым пальцем и игнорируя то, как Чонгук до крови прикусывает губу. — Скажи, что тебе это нужно. Что ты ждал, когда я найду тебя и поставлю на место. — Не дождешься, — хрипит гамма, хотя его бёдра уже начинают непроизвольно покачиваться навстречу руке, ища большего. Хосок фыркает насмешливо: — Хорошо. И резко добавляет третий палец. Чонгук издаёт сдавленный стон, звук вырывается против воли, рваный и жалобный. Тело выгибается, мышцы сжимаются вокруг чужих пальцев. — Мне достаточно видеть, как твой внутренний омега в восторге от того, что я делаю, — продолжает Хосок бесстрастно. — Чувствовать, как он давно сдался мне. Он усмехается, ощущая, как мышцы под его ладонью подрагивают от напряжения и удовольствия одновременно. Перемещает руку со спины на бедро, сжимает, не давая пошевелиться. — Посмотри на себя, — протягивает он с мрачным удовлетворением. — Омега внутри тебя уже вовсю виляет хвостом, а ты всё ещё пытаешься рычать. Это выглядит забавно. Почти мило, если бы не было так глупо. Чонгук, прижатый щекой к прохладному чёрному дубу стола, дёргает плечом — уже не пытается подняться, хотя рука со спины исчезла. Знает: стоит дёрнуться — и его вожмут с удвоенной силой. Он выдавливает сквозь зубы: — Тебе просто нравится чувствовать себя богом. Давишь своей природой, потому что словами убедить не можешь. Хотелось хоть как-то уколоть, оставить за собой последнее слово. Но Хосок лишь смеётся, низкий звук отзывается в теле новой вспышкой жара. — Слова для тех, кто готов слушать, Чонгуки. А для тех, кто ворует пропуска и устраивает хаос на земле, у меня другие методы убеждения. В следующую секунду он без предупреждения наносит хлёсткий шлепок по округлой ягодице. Звук становится оглушительным в тишине пентхауса. Чонгук вскрикивает не столько от боли, сколько от неожиданности и жгучего унижения. Такого раньше не было. Он дёргается, а Хосок спокойно поясняет, удерживая его одной рукой: — Это за землю. И за твой очень опрометчивый поступок. Он ударяет ещё раз, и Чонгук пытается вскочить, но тут же оказывается снова прижат к поверхности стола весом тела над собой. — Тварь! — Рычит, ярость колотится в груди. — Я придушу тебя, когда освобожусь! Клянусь, Хосок, я вырву тебе глотку! — Сначала научись твёрдо стоять на ногах, когда я рядом, — парирует энигма. В голосе сквозит приторная сладость победы. Пальцы медленно выходят из тела Чонгука, и тот мгновенно ощущает мучительную пустоту, требующую заполнения. Тело протестует, мышцы сжимаются, усиливая дрожь в бёдрах. В волосах снова запутываются чужие пальцы. Хосок смотрит сверху вниз, наслаждаясь тем, как гамму трясёт, как смазки становится всё больше, дыхание сбивается. Он наклоняется ниже, прижимаясь всем телом к чужой спине, и прикусывает мочку уха, вырывая судорожный вздох. — Знаешь, в чём твоя проблема? — шепчет прямо в ухо. — Ты не умеешь признавать свои ошибки и свои слабости. Строишь из себя всезнайку и боишься признать, что ты ни черта не разбираешься в этом мире. Чонгук хочет выдать очередную колкость, но слова застревают в горле. Он чувствует, как Хосок прижимается к нему сильнее, дразня. — Ну же, — подначивает энигма, — скажи ещё что-нибудь дерзкое, удиви меня. Или, может быть, ты, наконец, сдашься мне? Чонгук вцепляется в край стола и выдавливает сквозь сжатые зубы: — Хрен тебе. — Посмотрим, — коротко бросает Хосок, прежде чем резко схватить гамму за бёдра и рывком развернуть в удобнее. Он входит одним глубоким, мощным и уверенным движением. Чонгук не успевает подготовиться, открывает рот, и вся его гордость превращается в хриплый, рваный стон, который он так и не может подавить. Времени на привыкание энигма не даёт. Каждый толчок глубокий и сокрушительный. Он двигается в своём ритме, полностью игнорируя попытки Чонгука хоть как-то восстановить контроль. Гамма чувствует, как по телу расходятся мощные, оглушающие волны удовольствия. Предательски смывают всю ярость, заменяя лихорадочным жаром и неконтролируемым желанием. Он впивается пальцами в столешницу, ногти скребут по дереву, оставляя едва заметные следы, и всё ещё пытается сохранить остатки разума. Голос над ухом звучит пугающе ровно, без капли одышки, пока его бёдра яростно впечатываются в податливое тело: — Что такое, Чонгуки? Тебе всё ещё мало? Тебе нужно ещё больше унижения, чтобы твоя гордыня наконец заткнулась? Он перехватывает обе руки гаммы, сцепляя их в замок на пояснице одной ладонью, лишая возможности даже зацепиться за что-то. Добавляя беспомощности и уязвимости. Ускоряется, наращивает темп, делая каждое движение жёстче, выбивая из Чонгука рваные, скулящие звуки. — Посмотри на себя, — довольно тянет энигма. В тоне прорезается неприкрытое доминирование. — Ты до сих пор пытаешься кого-то из себя строить, когда твоё тело уже давно сдалось мне. Зачем этот цирк? Всем уже очевидно, что ты счастлив быть моей подстилкой, Чонгуки. Ты жаждешь этого. — Нет, — выдавливает тот едва слышно. Хосок прижимает его своим весом так, что дышать становится почти невозможно. — Врёшь, — рычит на ухо, входя ещё глубже, заставляя вскрикнуть. — Ты течёшь для меня, ты дрожишь подо мной, ты мечтаешь, чтобы я никогда не останавливался. Признай это, и, возможно, я позволю тебе кончить. Внутри Чонгука всё натягивается до предела. Ещё немного — и он просто рассыплется на куски, распадётся на молекулы. Оргазм уже стоит совсем рядом, невыносимой, обжигающей волной, смешанной с горькой обидой на самого себя. Он всё ещё хочет что-то крикнуть, укусить, плюнуть в лицо, сделать хоть что-то, что покажет его несломленным, всё таким же сильным и независимым. Но в какой-то момент очередной мощный толчок попадает точно в цель. В голове словно взрывается что-то белое и ослепительное. Последний предохранитель сгорает. Не остаётся больше сил бороться со всепоглощающим давлением энигмы. Тело давно сдалось само. Разум ещё пытался цепляться за остатки личности, но и он теперь обмякает, позволяя делать с ним всё, что угодно. Сознание затопляет белый шум. Стоны превращаются в бессвязные, отчаянные выдохи. В теле остаётся лишь безвольное подчинение чужому ритму. Почувствовав перемену, Хосок победно скалиться. — Хороший мальчик, — рокочет он, ускоряясь. Чонгук под ним превращается в сплошной комок пульсирующего экстаза. Энигма делает последние несколько рывков, доводя его до предела. Гамма выгибается, голос срывается в хриплый крик. Волна наслаждения накрывает его, выбивает остатки кислорода из лёгких, заставляет тело содрогаться в конвульсиях. Он падает грудью на стол. Дыхание рваное, тяжёлое, в глазах всё ещё стоит туман. Чонгук чувствует себя полностью опустошённым, выпотрошенным этим наказанием. Гордость растоптана, но тело, вопреки разуму, ощущает лёгкость и глубокое удовлетворение. Хосок отстраняется медленно, поправляя свою одежду, будто ничего не произошло. Чонгук чувствует, как его поднимают в воздух, переносят и кладут на широкую кровать с чёрными простынями. — Надеюсь, этот урок ты усвоишь лучше, чем мои лекции, — произносит энигма насмешливым тоном. Проходит некоторое время, Чонгуку показавшееся долгими часами, прежде чем он начинает приходить в себя и более-менее связно мыслить. Сила возвращается в неохотно. Мышцы остаются ватными, налитыми свинцом, гамма лежит на кровати, в комнате царит та же вечная серость. Повернув голову, он смотрит на Хосока. Тот стоит у зеркала, поправляя манжеты новой, идеально выглаженной рубашки. Выглядит так, будто не он имел его всего каких то тридцать минут назад. Энигма закрепляет запонки, поправляет галстук, и Чонгук прочищает горло, решаясь спросить: — Ты за Тэхёном? Хосок даже не оборачивается, но в зеркало видно, как его губы изгибаются в холодной ухмылке. — Нет. Он сам сюда придёт. На земле ему рано или поздно станет скучно, и он сам приползёт ко мне в руки. — Он последний раз оглядывает себя и добавляет небрежно: — А за то, что он сбежал и не пошёл со мной по-хорошему, его ждёт наказание ещё хуже, чем получил ты. Чонгук дёргает уголком губ, радуясь, что хотя бы здесь будет справедливость. Не один он будет страдать. В груди мелькает мстительное злорадство. Нельзя сказать, что ему не понравилось то, что произошло. Но он слишком гордый для того, чтобы даже самому себе признаться в этом. Лишь иногда, очень редко, в самых тёмных уголках души, он соглашался, что в этом есть какой-то кайф, который нигде больше не получить. Вздохнув, гамма всё-таки садится на кровати, трёт лицо, пытаясь взбодриться. — С тобой ещё не закончили, — Бросает Хосок, снимая с вешалки чёрный пиджак. — Под моим домом королевская стража. Они ждут, когда ты выйдешь, чтобы отвезти тебя к родителям. Усталость моментально покидает тело. Адреналин врывается в кровь ледяным потоком. Чонгук вскидывается на кровати, не заботясь о своём виде. — Я к ним ни за что не выйду! — Ну, сиди здесь, — энигма равнодушно пожимает плечами. — Рано или поздно тебе придётся выйти. — Я не пойду к ним. Они меня достали. — Выбора у тебя нет. Очередные раздражительные вопли разбиваются о безразличие. Хосок направляется к выходу из пентхауса и, на прощание бросает через плечо: — До встречи! Дверь хлопает, звук отдаётся эхом по всей квартире, оставляя Чонгука в звенящей тишине. Тот вновь падает на на смятые простыни, и яростно прожигает взглядом потолок. В голове начинают выстраиваться идеи, одна безумнее другой. Если они ждут у дверей, то можно попробовать вылезти через окно. Вроде бы там есть за что зацепиться — карнизы, выступы, шпили ниже этажом. Он бы смог спуститься, если постараться. Но они наверняка окружили дом, стража не дураки, знают, на что он способен. Тогда можно было бы просто переждать. Не будут же они стоять там сутками? Чонгук задумчиво хмурится. Но, зная его родителей, они скорее будут менять караул каждые несколько часов, чем смирятся с тем, что он не выйдет. Либо выломают дверь, а потом просто её заменят. Для них это пара пустяков. Он вздрагивает, когда слышит стук в дверь, а после приглушённый голос: — Ваше Высочество, нам поручили отвезти вас во дворец. Откройте нам, пожалуйста, чтобы мы все сэкономили время. Чонгук злобно рычит, садясь на постели. Если не откроет, они, видимо, реально начнут выламывать дверь. Он поднимается, всё больше ненавидя этот чёртов мир, и хватает первую попавшуюся рубашку Хосока из шкафа. Вешалка отлетает в сторону, падая где-то с глухим стуком. Он быстро переодевает свою мятую одежду, предпочитая везде и всегда быть в лучшем виде. Поправляет взъерошенные пряди, глядя в зеркало, и подходит к двери, щёлкая замком. На той стороне стоят демоны в форменных плащах, под которыми виднеются чёрные мундиры с красными эполетами на плечах. Один лишь красный цвет сразу вызывает ассоциацию с домом, и провоцирует тошноту. Чонгук кривит лицо. Один из гвардейцев — впереди стоящий, высокий, с непроницаемым лицом — вежливо кланяется: — Добро пожаловать обратно домой, Ваше Высочество. Пройдёмте с нами, пожалуйста. Чонгук закатывает глаза. — Может, мы как-нибудь договоримся? — Он усмехается, прислоняясь к косяку двери. — Вы скажете, что я вас побил и исчез, а я за вас замолвлю словечко где-нибудь. Или хорошо вам отплачу. Гамма подмигивает, но лица напротив остаются такими же каменными. Гвардеец спокойно отвечает: — Нас предупреждали, что вы так скажете. Поэтому — нет. Пройдёмте с нами, пожалуйста. Идя под конвоем по дворцу, Чонгук серьёзно задумывается об идее отказаться от короны. Так осточертело всё это терпеть. Если отказ от короны поможет ему жить так, как он хочет, то может правда отказаться? Построить всё с нуля, как Тэхён. Не может же быть всё настолько плохо, если у тебя нет хорошего места и привилегий? У него много связей и знакомых. Да и Хосок может помочь продвинуться. Хотя тот, наверное, будет в бешенстве. Но его можно уговорить, если очень хорошо постараться. Но отказ от короны будет равен признанию своего поражения. Признанию, что слабее своих родителей. Этого никак нельзя допустить. Как низко он падёт в глазах своих друзей и тех, кого уважает, если сделает подобную глупость? Как бы сильно ни хотелось — он не может. Чтобы не испортить свою репутацию. Надо просто пропустить мимо ушей всю ересь, что опять будут говорить ему родители, и опять сбежать. И всё вернётся на круги своя: они снова будут развлекаться, будут приходить к Хосоку после его работы. А потом… а потом он снова что-нибудь придумает. Самое главное сейчас — пережить эти часы. Его ведут по широкой каменной лестнице из чёрного гранита, арочные коридоры, кажется, тянутся бесконечно. Стража идёт молча, окружив принца со всех сторон, не давая шанса на побег. Через массивные двери из чёрного дуба с стальными пластинами и резьбой Чонгука заводят в тронный зал. Огромное вытянутое вверх помещение встречает холодом и тишиной. Через стрельчатые окна льётся серый равномерный свет. В конце зала на возвышении стоят два трона, один из которых занимал Намджун. Тот сидит неподвижно, задумчивый взгляд устремлён куда-то в пустоту. Увидев сына, он медленно выходит из транса и машет рукой. — Оставьте нас. Стража синхронно кланяется и выходит. Эхо закрытых дверей разносится по залу, затихает, оставляя только безмолвие. Чонгук складывает руки на груди, оставаясь у входа. Как же хочется поскорее закончить это всё и уйти. На отца он смотрит исподлобья, нетерпеливо постукивая пальцами по своему предплечью. Намджун в конце концов вздыхает и манит ладонью. — Подойди ближе. Я хочу с тобой поговорить. Гамма закатывает глаза, стонет раздражённо и нехотя идёт. Может быть, если притвориться, что он слушается, всё быстро закончится и он наконец сможет свалить? — Позволь спросить, какого чёрта ты устроил? — Начинает король, как только Чонгук останавливается в паре метров от трона. — Как ты додумался сбежать на землю? Ты же прекрасно знаешь, что без пропуска нельзя там появляться. — Не давая сыну вставить слово, он продолжает более жёстко: — Ты сбежал. А когда я отправился за тобой, ты путал следы, чтобы я тебя не нашёл. И только Хосок смог тебя вернуть. Ты понимаешь, насколько сильно твои действия отразились на работе Ада? Ты понимаешь, что могло произойти, если бы вы что-то устроили, и мы бы не смогли это решить? Чонгук слушает с отстранённым видом, рассматривая пелену облаков за окном. Как только Намджун заканчивает, гамма тихо произносит: — Знаешь, если бы не папа… Но альфа мгновенно поднимает руку, обрывая: — Не впутывай его! Ты действовал сам. Ты уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки. — Он мне всё запрещает! — Чонгук вскидывает руками. — Он запрещает мне получить профессию! Намджун медленно поднимается с трона, голос становится более раздражённым: — Он не запрещает тебе получить профессию. Он запрещает поступать на определённую профессию. Ты можешь выбрать любую другую. В чём проблема поступить туда? Я могу хоть сегодня устроить тебя на любой другой факультет. С моими рекомендациями тебя примут моментально. Взгляд гаммы за долю секунды темнеет, вокруг сжатых кулаков начинает клубиться чёрная дымка. — Нет, — рычит. — Я поступлю на суккуба! — И добавляет, почти срываясь на крик: — И никто не сможет мне указывать! Я не маленький, мне не сто лет, и я буду делать так, как я хочу! Я сказал, что буду конкубом, значит, я буду конкубом! — Кем? Что это за слово такое? — Намджун устало морщится. Чонгук, раздражённо выпаливает: — Это суккуб и инкуб вместе взятые! Я гамма, я могу переключаться между ними! Намджун закрывает лицо рукой, выдыхает тяжело: — Как с тобой сложно… Мы стараемся, чтобы ты не наделал ошибок. Чтобы ты изначально получил хорошее образование, пошёл по более лёгкому пути. Ты принц Ада, будущий наследник, тебе потом садиться на моё место. А ты ведёшь себя как маленький ребёнок. Я не могу передать тебе трон. — Я не маленький! — Взрывается гамма. — Прекрати так со мной разговаривать! — Прекращу, когда ты перестанешь вести себя как маленький! — Король повышает голос. — В этой семье меня вообще никто не понимает! — Продолжает кричать Чонгук, срываясь в ярость. — Папа всё вечно запрещает, перекрывает мне всю жизнь! А ты постоянно ему поддакиваешь, хвостиком за ним вьёшься и ничего своего сказать не можешь! Только подтверждаешь все эти тупые запреты! — Потому что ты должен получить качественное образование и уметь делать всё, что требуется будущему королю, а не трахаться с кем попало! — Намджун делает шаг вперёд, голос отражается от стен. — Тебе уже нужно думать о своей репутации! Смотреть на более высокие профессии. Демон-перекрёстка, например! Вокруг Чонгука вспыхивает облако клубящегося чёрного дыма. — Даже не подумаю! Внезапно хлопает дверь, и они одновременно переводят взгляд на вход в тронный зал. Джин осматривает сцену, переводя взгляд с мужа на сына. Гамма сжимает зубы, понимая, что сейчас всё будет ещё хлеще. Каблуки Сокджина стучат по гранитному полу, пока он медленно подходит. Воздух вокруг становится слишком плотным. Омега останавливается в нескольких шагах, начинает обманчиво спокойным тоном: — Я был к тебе терпелив, пока ты шлялся по подворотням с разными шлюхами и отребьем. Я был терпелив, когда ты месяцами не появлялся дома. Когда мне доносили о тебе грязные слухи. Был терпелив, пока все демоны твоего возраста уже начали получать образование или даже закончили учёбу, а ты продолжал, как осёл, стоять на своём. Я терпел. Ждал, что ты одумаешься. Думал, тебе нужно время. Чонгук пытается вставить слово, но Джин шикает на него, взмахивая рукой. — Больше я терпеть не буду. Я вижу, что на тебя это не действует. Ты сбежал на землю, а этого я так просто не оставлю. — Он делает паузу, прежде чем припечатать властно: — Ты наказан. Я отбираю у тебя королевскую печать. — Ты не можешь! — Чонгук открывает рот, невольно делая шаг назад. — Ты не имеешь права! Я принц! Сокджин вновь шикает, заставляя замолчать. — Я королева! Я имею право это сделать. Ты будешь наказан, пока я не решу, что ты заслужил её обратно. Чёрный дым вспыхивает с новой силой, клубится вокруг гаммы, вихрится, заставляя свечи на подвесных люстрах гаснуть. Джин, не обращая на это внимания, протягивает ладонь: — Давай сюда. — Не отдам! — Чонгук отшатывается. — Это моё по праву рождения! — Ты уничтожил это право своими выходками! — Сокджин повышает голос. — Отдавай, иначе я позову стражу! — Отдай по-хорошему, — вмешивается Намджун. — Мы давно пытались с тобой по-хорошему говорить. — Вы ни хрена меня не понимаете! Вы ничего обо мне не знаете! — Чонгук кидает на отца озлобленный взгляд. Джин быстро хватает его за запястье, гамма пытается вырваться, дёргается, Намджун делает шаг ближе. Но уже в следующую секунду Сокджин срывает кольцо с печатью с пальца сына. Чонгук сразу тянется за ним, ослеплённый яростью. — Довольно, — Намджун преграждает ему путь. — Ты должен понимать, что у каждого твоего поступка есть последствия. Ты сам к этому привёл. Гамма снова яростно рычит, стараясь дотянуться, но альфа не позволяет, блокируя любые попытки схватить кольцо. — Тебе следует подумать над своим поведением, — произносит король, легко отталкивая сына. — Подумать, что ты теряешь, когда ведёшь себя как неразумный ребёнок. — Ненавижу вас! — Выплёвывает с жгучей ненавистью Чонгук, вылетая из тронного зала. Двери хлопают так, что кажется, стены дрожат. Эхо удара разносится по коридорам. Намджун медленно переводит взгляд от двери на своего мужа. Джин стоит неподвижно, ледяной взгляд устремлён куда-то в пустоту зала. Альфа решает тихо спросить: — Душа моя, может… попробовать какой-нибудь другой подход? Не слишком ли это жёстко? —Это ещё мягко, — омега закатывает глаза. — Твои гены, ты и думай. Я перепробовал всё. Как об стенку горох. Развернувшись, он уходит, стуча каблуками, Намджун бросается за ним, касается локтя. — Любовь моя, давай подумаем вместе. Мы же его родители. Он потерялся, ему нужна наша помощь. — У меня больше нет желания слушать его истерики, — не глядя бросает Сокджин. — Разбирайся с ним сам. Это твой сын. Выдернув руку, он выходит за дверь, не оборачиваясь. Оставшись один, король вздыхает, поворачивая голову к окнам. Он так хочет, чтобы у его ребёнка судьба была лучше той, что была у него или Джина. Особенно у Джина. Чтобы сын не повторял их ошибок, не терял шанс на настоящую трансформацию. Но Чонгук не жил земную жизнь. Он не знает, каково это — проходить через страх, вину, потери, выборы, которые оставляют шрамы. Он родился в Аду, с самого первого дня нёс в себе чистый хаос без памяти о человеческой боли, без уроков, которые приходят только через страдания плоти и души. А обуздать хаос гораздо сложнее, когда за спиной нет воспоминаний прошлой жизни. Намджун хочет помочь ему понять высший смысл мироздания. Хочет научить, что люди — не ничтожества, не мусор, который можно топтать ради забавы. Что душа Чонгука тоже когда-то была человеком. Просто в этой реинкарнации она выбрала тело демона. Чтобы чему-то научиться, чтобы что-то прожить. Этому учат ещё в школах Ада, но гамма отказывался это признавать, потерявшись в высокомерии. Но так он наделает очень много ошибок. А Намджун не сможет передать такому наследнику трон. Что будет, если они с Джином однажды решат вернуться на Землю? Что будет с Чонгуком, когда он останется один? Даже если он займёт трон — он не сможет управлять. Потому что относится ко всему процессу перерождений слишком поверхностно. Какими будут его законы? Он же в первый день нарушит весь баланс тени и света, хаоса и порядка. А такого король допустить не мог. Но запреты и уговоры только усиливают сопротивление. Отчасти Намджун понимает это. Чонгук же подросток с отчаянным желанием доказать всему миру и себе, что он способен на что-то самостоятельно, без родительской указки. А ещё он слишком гордый. Иногда альфе кажется, что сын предпочтёт умереть, нежели признать ошибку. Даже сейчас Чонгук наверняка ищет способы обойти ограничение, которым его наказали. Королевская печать открывает все двери в Аду: элитные клубы, лучшие рестораны, редчайшие материалы, любые знакомства, любые удовольствия. Простое кольцо на пальце давало ему всё. Но лишившись его, Чонгук обязательно столкнётся с тем, что его не будут пускать во множество мест. С ним будут разговаривать иначе, даже зная, что он принц. Даже перемещение между районами станет сложнее. Чонгуку будет слишком трудно без привилегий, сопровождавших его всю жизнь. Намджун хмурится задумчиво. Хотелось помочь, но как? Сын не придёт к ним за помощью. Смотря на величественный город Ада внизу, в голове пробегает мысль. Может быть, если интерес к новой профессии будет достаточно сильным, то перевесит желание поступить наперекор? Что если если его не уговаривать, не запрещать, а соблазнить? Тонко, умно, используя его демоническую слабость — жажду нового и азарт? Сманипулировать через любопытство, что тот даже не поймёт? Улыбнувшись своей гениальности, Намджун выходит из тронного зала быстрым шагом, направляясь к себе в кабинет. Ему нужно срочно отправить одно письмо…

***

Переговорная комната на верхних этажах Департамента контрактов Кореи была наполнена тревожным ожиданием и тяжёлым давлением. За длинным столом из чёрного дуба с резными геометрическими узорами по кромке сидели девять кураторов провинций Южной Кореи. Каждый из них являлся высокопоставленным демоном. На каждом выделялись редкие ткани и идеально выглаженные костюмы. Но в этот момент все собравшиеся выглядели подавленными. Глаза опущены на поверхность стола, пальцы то и дело сжимали края папок. Во главе стола расслабленно стоял Чимин, лениво листая страницы отчёта. Поза казалась непринуждённой, но одно лишь его присутствие уже внушало страх всем, кто здесь находился. — Кёнгидо, плюс двадцать три процента к плану, — хмыкнул альфа, не поднимая глаз от бумаги. — Хорошая работа, продолжайте в том же духе. Не сбавляйте темп прироста. Он перелистнул страницу, шуршание в тишине казалось слишком громким. — Канвондо, — голос оставался таким же пренебрежительно ровным. — Стабильные показатели. Без провалов, но и без прироста. Приемлемо. Один из демонов за столом сжался, опуская плечи и взгляд ещё ниже. Получить оценку «приемлемо» от господина Пака не было похвалой. Это была самая низкая из возможных нормальных оценок. И значила одно: получивший её находился в шаге от выговора. Ещё один отчётный период с тем же результатом — и господин Пак будет недоволен. А недовольство руководителя означало конец карьеры за рекордно быстрые сроки. Чимин перешёл к следующей странице и вскинул бровь, отчего все в комнате мгновенно напряглись. Альфа медленно поднял взгляд на демона средних лет. Тот уже мимикрировал под цвет стола под его взором. — Чхунчхон-намдо, — голос стал тяжелее. — Минус одиннадцать процентов. Вы второй квартал подряд не выполняете даже минимальный порог. Я видел, что в вашем регионе увеличилось количество отказов от сделок. Люди стали осторожнее. Или вы ленивее. — Закончил он ледяным тоном. Куратор провинции сглотнул, лепеча: — Господин Пак, мы старались, но люди… Чимин хлопнул папкой по столу, перебивая: — Я не желаю слушать ваши жалкие оправдания! Или вы собираетесь и начинаете работать, как того требует план, или мы с вами попрощаемся. Я ясно объясняю? — Мы всё исправим, господин Пак! — Закивал лихорадочно демон. Но Чимин даже не дослушал, опустил взгляд на папку и открыл новую страницу. Другой альфа за столом уже вжимался в спинку стула, предчувствуя скорую кару. — Кёнсан-пукто, — глаза Чимина поднялись на несчастного. — Мне интересно, как с самой большой площадью вы смогли выйти на минус девятнадцать процентов? Это уже не провал. Это катастрофа. Вы решили ад сам себя прокормит?! Куратор поднял голову, собираясь ответить, но Чимин не позволил. Он наклонился вперёд, опираясь ладонями о стол. — Я больше не желаю терпеть такое безответственное отношение. Демон вскочил, умоляя: — Господин Пак, нет, пожалуйста! Я всё исправлю! Мы в следующем отчётном периоде сделаем плюс пятьдесят процентов к плану, я клянусь! Я привлеку все силы, лично прослежу за каждым регионом, я… Чимин даже не повёл бровью, слушая его причитания с равнодушием. Как слушают последнее жужжание насекомого, которого уже раздавили. — Нет. Одно слово — и лепет куратора оборвался. — Я давал вам шанс. Вы его не использовали. — Чимин выпрямился, обвёл взглядом девять дрожащих демонов, не смевших поднять голову. — Это в назидание всем вам. Если в следующем квартале хоть одна провинция уйдёт в минус — вы здесь больше не работаете. Куратор Кёнсан-пукто открыл рот ещё раз, но Чимин бесстрастно произнёс: — У вас пять минут, чтобы собрать вещи. Ваш пропуск аннулирован. Свободны. Он дождался, когда провинившийся покинет помещение и продолжил таким же спокойным тоном: — Чеджудо, используйте туристов. Дайте им те желания, в которых они даже самим себе признаваться боятся. Удивительно, что у вас такие посредственные показатели. Для вас плюс пять процентов ничтожно. Он вновь перелистнул страницу, опуская взгляд. Рядом с его правым плечом внезапно вспыхнул огонь, материализуя конверт из плотного пергамента с королевским гербом. Тот завис в воздухе. Чимин бросил на него короткий взгляд. Раз конверт не красный, значит, ничего срочного. Альфа небрежно махнул рукой, и письмо растворилось в дымке, отправляясь в очередь. Вернувшись к папке, он бросил: — Продолжим.

***

Закончив принимать посетителей, Намджун вышел из тронного зала и спустился по широкой лестнице на площадку перед дворцом. За долгие часы приёма накопилась усталость, и он прикрыл глаза, вдыхая чуть прохладный воздух. Здесь, на верхнем уровне, дышать было гораздо приятнее, чем в нижних затхлых переулках. Промелькнула мысль о прогулке. Как давно он не выходил в город просто пройтись? Опустив взгляд с пасмурного неба на землю, он радостно улыбнулся, видя подходящего к нему Чимина. — Я так рад, что ты пришёл, — заговорил король, идя навстречу. — Я надеялся, что у тебя будет свободное время сегодня. — Да, я закончил со всеми переговорами и теперь свободен, — тот кивнул. — Что ты хотел? Намджун указал рукой вперёд, на дворцовую аллею. — Давай пройдёмся, я хочу с тобой поговорить. И заодно отдохнём после работы. Чимин пожал плечами, двигаясь следом. Они шагали медленно, плечом к плечу, но поза короля словно напряжённее обычного. Чимин замечал, как тот то и дело бросал на него короткие взгляды, излишне внимательно рассматривал здания вокруг, которые за столетия были знакомы наизусть. Такое поведение означало лишь одно: Намджуну что-то от него нужно, и, скорее всего, Чимину это очень не понравится. Вздохнув, альфа спросил прямо: — Говори, что ты хотел? Намджун едва заметно вздрогнул, выплывая из своих мыслей. — Мы нашли Чонгука, — начал он тихо. — Хосок его привёл. — Хорошо. Он не успел ничего натворить? — Нет, — король покачал головой. — Там по мелочи. Напугали священника, устроили немного хаоса в нескольких городах. В основном всё в стиле Тэхёна. Чимин хмыкнул. Хорошо, что их нашли и остановили вовремя. Необученные демоны-новички часто могли натворить такого, что потом приходилось разгребать годами, если не десятилетиями. — Я всё думаю, как его заставить передумать, чтобы он сам захотел поступить на другую профессию, — продолжил Намджун тихо. — Его ведь силой туда не затащишь. И я подумал, что если его как-то заинтересовать другой профессией? — Окей, — Чимин вскинул бровь. — Хорошая идея. Я здесь при чём? Остановившись, Намджун повернулся к нему с немного виноватым видом. — Чимин, я знаю, как ты поднимался с самых низов, с нуля построил свою карьеру. Тебя уважает весь Ад. Ты один из тех, кого я ставлю в пример любому другому демону. У тебя невероятно богатый опыт, твои личные показатели всегда были лучше всех. И ты всегда очень ответственно подходил к работе, находил в ней не просто рутину, а что-то большее. — Достаточно меня умасливать, — Чимин сложил руки на груди. — Переходи к сути. Казалось, он уже примерно понимал, к чему клонит король, и ему это правда очень сильно не нравилось. Намджун сложил руки в умоляющем жесте: — Я подумал, что ты бы мог поговорить с Чонгуком. Чтобы как-то вдохновить его. — Ты серьёзно? — Он вскинул брови, смотря на друга со скепсисом. — Где я и где твой сын? У нас разные поколения, он даже слушать меня не станет. Я для него старый. — Нет-нет! Он будет тебя слушать, — покачал головой король. — Я поставлю ему такое условие, что он обязан будет тебя слушать. — Джун, никакой обычный разговор на него не подействует. Ты же понимаешь, — Чимин закатил глаза. Но Намджун не унимался. — Поэтому я хотел бы тебя попросить, чтобы ты немного показал ему, каково это — быть демоном-перекрестка. — Показал? — Альфа округлил глаза. — Ты что имеешь в виду под этим? Намджун замялся, видя недовольство на лице напротив, а потом произнёс: — Ну… я могу связать его с тобой магией крови. Он не отойдёт от тебя дальше, чем на пятнадцать метров. А ты бы мог взять его с собой на землю и… — Так стоп! — перебил Пак. — Я с этой истеричкой никуда не пойду. У меня нет времени слушать нытьё на родителей. — Чимин, прошу, — взмолился Намджун. — Ты один из моих самых близких друзей, мы столько прошли вместе. Я тебе очень доверяю, только ты сможешь показать ему сторону этой профессии, которую он отрицает и не понимает. — И прежде чем альфа успел ответить, король добавил: — Проси всё, что угодно, я всё для тебя сделаю. Просто согласись, прошу. Это последний шанс для нас. Чимин вздохнул. Ему так не хотелось влезать в это дерьмо. Но и отказать другу, который так умолял, было сложно. Он вновь пошёл вперёд, медленно шагая по брусчатке: — Если я соглашусь… — он уточнил: — В теории! Ты же понимаешь, что ему может просто не понравиться моя профессия? И как ты вообще собрался его на это уговорить? — У меня есть план , — Намджун улыбнулся. — Я скажу ему, что мы одобрим поступление на факультет суккубов и инкубов только в том случае, если он добросовестно пройдёт практику по каждой другой профессии. Я найду демонов, которые покажут ему каждый свою профессию. Но для демона-перекрёстка подходишь только ты. Никого лучше в своём окружении я не знаю. Чимин фыркнул. Такие слова, конечно, льстили. Но он не мог не спросить: — А что будет, если Чонгук попробует все профессии и всё равно будет хотеть поступить на свой… любимый факультет? — Если честно, я не подумал об этом, — выдал Намджун смущённо. Но быстро добавил: — Но я надеюсь, что он так не скажет. Если скажет, что-нибудь придумаем. — Это всё бесполезно, — Чимин закатил глаза. Вздохнув, он кивнул. — Ладно. Я соглашусь. Но только потому, что ты мой друг. — Кинув взгляд на короля, он ухмыльнулся. — И я хочу, чтобы ты дал мне за это личное разрешение работать по красным категориям. — Но Чимин, это же опасно, — замер король. Все демоны в Аду знали, что красные категории — это запретные действия на Земле, которые невозможно нарушать. Это не просто произвольные «нельзя», а защитные механизмы высшего баланса, чтобы не допустить коллапса системы или слишком быстрого необратимого сдвига в ту или иную сторону. Демоны должны подталкивать человека к проявлению тени, но они не имели права вмешиваться слишком сильно в историю человечества. На каждой профессии существовали ограничения, наложенные королевским дворцом. Нерушимые и неизменные веками. — Я не прошу абсолютной свободы, — поднял руку альфа. — Дай мне, скажем, двадцать пять процентов. Я сам буду выбирать, какие категории усилить. Прикрыв глаза, Намджун потёр переносицу. Чимин просил слишком многого. Красные категории вводились не просто так. Именно они контролировали массовые, идентичные желания, не позволяли ломать судьбы людей. Чимин был ответственным, видел работу не рутинным выполнением показателей, все его контракты всегда были искусны. С самого начала своей работы альфа очень быстро начал создавать неординарные контракты, набирая узнаваемость за счёт своей креативности и хитрости. Но открыть красные категории… — Двадцать процентов, — выдохнул король наконец. — Не больше. — Отлично, — просиял Чимин. — Я напишу, когда у меня будет свободный день. Намджун благодарно кивнул. Он правда очень надеялся, что из его идеи что-то выйдет. Вернувшись во дворец, он нашёл одного из своих советников. — Составьте для меня список лучших кандидатов на роль учителей-наставников для моего сына по каждой профессии, кроме демонов-перекрёстков и суккубов и инкубов. — Помедлив, он добавил: — Делайте выбор в пользу более терпеливых. — Всё сделаю в лучшем виде, Ваше Величество, — демон вежливо поклонился. Проводив советника взглядом, король посмотрел на лестницу. Надо бы подняться, найти Джина, рассказать ему про идею. Он прикинул, как начать диалог с мужем, учитывая, что тот точно не в духе после сегодняшнего. Но Намджун верил, что эта идея правда не лишена смысла. Не может же их сын быть настолько непробиваемым?

***

Тэхён уже третью неделю торчал на земле, и это начинало его бесить. Сначала было весело. Он полетал над Тихим океаном, закрутил небольшой шторм у берегов Токио, отключил свет в центре Манхэттена на пару часов, устроил отмену десятков авиарейсов в Европе, наслаждаясь криками и проклятиями… Потом вернулся в Сеул на официальное место работы. Везде было одно и то же. Он сделал уже всё, что хотел за эту смену. А возвращаться в Ад так не хотелось… Хосок ведь специально не поднимается за ним. Маринует, ждёт, когда омега сам явится, умоляя о милосердии. И чем дольше Тэхён тянет, тем хуже ему будет. Хосок не из тех, кто забывает. Он накапливает обиды, выдерживает, как качественное вино, а потом выплёскивает всё одним точным, выверенным наказанием. Тэхён даже самому себе не всегда признавался в том, что побаивался. Не то чтобы сильно, он всё же уже не беспомощный демонёнок. Но всё-таки нервничал. И злился на себя за это ещё сильнее. Поэтому старался выжать из земли последние капли удовольствия. Сейчас он сидел в небольшом круглосуточном кафе в центре Сеула. Одном из тех, где офисные работники и фрилансеры сидят допоздна. Запах свежемолотого кофе смешивался с ароматом скудной выпечки и дешёвого сиропа, тихий гул кофемашины и приглушённые разговоры создавали раздражающе спокойный фон. Омега покачивал ногой, наблюдая за людьми. Он проследил за парнем, который собрался выходить из кафе, но почему-то остановился у одного из столиков. — Юнги, я так и знал, что найду тебя здесь, — заговорил человек, улыбаясь. — Ты опять в этом кафе ошиваешься? Парень в чёрной толстовке и растрёпанными тёмными волосами, падающими на лоб, поднял голову от разложенных на столе бумаг и ноутбука. Под глазами виднелись тени от явного недосыпа и усталости. — Здесь мне лучше работается, чем дома, — услышал Тэхён хриплый голос. — Дедлайн по проекту поджимает, завтра нужно сдавать. — Ладно, не буду тебя тогда отвлекать, — парень хлопнул его по плечу. — Как закончишь, буду рад встретиться. Удачи! Дверь кафе захлопнулась. Юнги вновь опустил глаза на экран. Тэхён прищурился, оглядывая человека внимательнее. По телосложению смахивал на омегу. Типичного «хорошего мальчика», который всегда пытается быть правильным. Такие ломаются так красиво, если чуть-чуть надавить. Внутри вспыхнула крошечная искра азарта. Демон щёлкнул пальцами. Официантка, проходившая мимо с кофе, споткнулась о ножку стула. Напиток выскользнул из её рук, полетев прямо на стол Юнги. Горячий кофе хлынул на разложенные бумаги и клавиатуру ноутбука. Экран мигнул, заискрился и погас. Омега вскочил, пытаясь собрать листы, спасти хоть что-то, но пальцы лишь размазывали кофе ещё сильнее. — Нет… нет… нет… пожалуйста, не сегодня… — выдохнул он дрожаще, обессиленно падая на стул. — Я же почти доделал… я не успею это переделать к дедлайну… Пока официантка сбивчиво извинялась, Тэхён усмехнулся. Как предсказуемо. Стоит немножко подтолкнуть — и вот уже слёзы на глазах, губы дрожат. Хорошие мальчики всегда такие. Строят из себя правильных, а надавить чуть посильнее — сразу разваливаются. Жалкие. Он вздохнул и спрыгнул с подоконника, на котором сидел всё это время невидимый. Даже не оглянулся, уходя из кафе. Юнги закрыл лицо ладонями, рвано выдыхая. Теперь ему нужно было переделывать большую часть проекта. А ноутбук, судя по всему, не починить, а значит не восстановить документы. Можно было бы пойти к начальнику, попросить ещё один день, но ему и так уже несколько раз шли навстречу. Это был его последний шанс. — Что за день сегодня такой? — голос треснул, переходя в шёпот. Над ним будто специально кто-то издевался. Он не высыпался уже который месяц. Постоянно снился день, который он успел почти забыть за четыре года. Авария. Ночная дорога в лесу. Размытая фигура в темноте. Стук каблуков об асфальт. И вкрадчивый голос: «У тебя есть десять лет. Я вернусь, когда закончится срок.» Зачем его мозг продолжал подкидывать этот странный сон? Почему именно сейчас, когда прошло так много времени? Зачем сознание продолжало издеваться над ним, не позволяя нормально отдыхать и спать? Сегодня у него всё из рук валилось. Дохён, казалось, сыт по горло его проблемами. Он оставался заботливым, помогал, терпел. Юнги постоянно твердил, что это всё временно. Но недели летели, а ничего не менялось. Казалось, только сильнее усугублялось. Иногда он задавался вопросами: за что ему это всё? За что жизнь так жестока с ним? Ведь всё же было хорошо. У него был любимый альфа, планы на будущее, на семью, мечты об успешной карьере. И одна авария, которая чудом не разрушила их маленькую семью, пустила всё наперекосяк. Словно тот день разделил его жизнь на «до» и «после». Физически всё зажило. Он окончил университет, нашёл работу. Но внезапно прошлое решило постучаться в дверь… Почему он не может просто продолжать жить? Посмотрев на мёртвый ноутбук, омега прикрыл глаза. Придётся опять идти к Дохёну, просить денег на новый. Губы дрогнули. Альфа поможет, но в его глазах будет то же выражение, что и в последние месяцы. Ещё одна проблема. Ещё один долг. Ещё один день, когда Юнги почувствует себя обузой.