Бессмертный мир

Признаться, раньше я придумывал много вариантов того, как пробуждаются венлинги и где они оказываются. Каково это — очнуться, например, в чьем то шкафу? Или в клетке какой-нибудь лаборатории? К счастью или к сожалению в моем не очень обширном окружении никто не умирал, поэтому и поведать не мог. С другой стороны, вряд ли бы хоть один человек поделился бы подробностями — слишком личная тема для непринуждённой болтовни за пивом. Поэтому мне просто оставалось воплощать свой скрытый и не очень садизм в фантазиях. Впрочем, как и любой не блещущий моральными принципами человек, конечно же я боялся накликать подобную судьбу себе, а потому легкий ветерок, явно предвещающий внешний мир, меня очень порадовал. А вот перспектива узнать кто я сейчас — нет. Но после тех травм очень вряд ли что человек. Веки вздрагивали от лучей солнца, раздражающих глаза, но я зажмурился только сильнее, не желая видеть мир новыми глазами. Может, попытаться наугад исследовать себя? Так, попытаемся пошевелить руками… а где они? Понять оказалось почти невозможным — новообретенное тело было таким… незнакомым. Нет, это явно не кот и не кто-то ещё четвероногий. Невольный вздох вырвался их груди. Хвала всем старым и новым богам за их великодушие. Ненавижу котов. А что если сделать более резкое движение? Я взмахнул плечами и с ужасом открыл глаза, услышав звук — шелест густых перьев. Что ж, быть птицей не так и плохо — по крайней мере, их реже могут поймать ради всяких подпольных экспериментов, с которыми борется весь мир, но не в силах исправить ситуацию. Да и искать пресловутую «любовь» проще находясь на высоте полета… хотя, если быть честным до конца, с новообретенными способностями легче избегать нежелательных контактов и этой самой любви. Так быстро летать я не планировал учиться, но с моего ракурса понять где я было просто невозможно, а потому пришлось. Нервно выдохнув, я снова пошевелил плечами и чуть оттолкнулся от земли. Воздух наполнил перья, и моё тело поднялось будто само собой, так стремительно, что я упал с перепугу. Ну а что, жизнь это не фунт изюма. Я оглядел себя, вздрагивая от неожиданных углов, на которые стала способна моя шея, и на секунду залип на чёрные перья, блестящие под послеполуденным солнцем. Мозг видимо ещё не отошёл после травм, иначе я искренне не понимаю почему мне понадобилась целая минута, чтоб осознать кто я. Неужели я настолько умом не отличаюсь? Я хотел фыркнуть, чуть ослабляя раздражение, копящееся в груди, но из горла вырвалось только пронзительное «кар!». Прелесть. Ну, многие знакомые были бы счастливы знать, что я больше не умею говорить. Впрочем… я видел, что вроде как воронов обучали речи… В общем пусть радуются, пока я не понял как пользоваться новым горлом. Быстрым взглядом я снова окинул своё новое тело. Перья и правда сияли, как будто меня кормили мраморной говядиной и килограммом мультивитаминов. Впрочем, неудивительно — тело же пока не б\у, не на блошином рынке купленное, да и только две минуты в использовании. Ещё успею испортить. Но в остальном я выглядел как абсолютно обычный ворон, что меня радовало — хоть не альбинос какой-то. Но на самом деле это были не все изменения. Я с величайшим трудом держал глаза открытыми, стараясь игнорировать нарастающую головную боль от визуального шума. Новые глаза оказались чрезвычайно прозорливы, и я безмерно устал от уникального сияния каждой пушинки собственных перьев и от ползающих в тонких трещинках асфальта муравьев. Желая сбежать от этого безумия, я совершил вторую попытку. На этот раз я был готов к этому странному чувству полёта, но, избегая испытывать судьбу долгим полётом, я направился к самой низкой ближайшей ветке. От грузного приземления несколько листьев сорвалось и улетело вниз, но, знаете ли, достаточное достижение уже то, что я не на месте этих листьев. Впрочем, такой высоты было слишком мало, а потому короткими перелётами с ветки на ветку я взобрался на самую верхушку и вцепился мертвой хваткой в тонкую ветку. Нет, я не боюсь высоты. Она мне просто не нравится, хорошо? Стараясь не обращать внимание на странно давящие на тело перья (знаете, волосы на теле не так мешались…), я огляделся как следует и облегченно вздохнул. Башня с часами в конце парка и ратуша подсказали мне лучше чем знак при въезде, что я был в том же городе где и родился, и жил, и, как видите, умер. Однако же похоже ничего не изменилось за то время, пока я был… вне тела. В Мёдлинге как и всегда посреди рабочего дня было тихо и пустынно, только пара человек сидели на лавочках, что-то щелкая в ноутбуке, что, кстати, раздражало мой слух не хуже, муравьи — зрение. Я рассеянно бросил взгляд снова на башню и с удивительной чёткостью увидел что стрелки показывают почти половину второго. Впрочем и удивляться-то нечему — я же ещё на земле понял, что мои небольшие беды со зрением в прошлом. Видимо лучшая лазерная коррекция — это смерть. Заинтригованный такими изменениями в теле, я ненавдолго залип на часы, разглядывая черные минутные черточки на белоснежном циферблате. Стыдно сказать, но сейчас немногие уже пользовались этими часами по прямому назначению, да и я научился только потому, что бродячая жизнь и всегда включённый телефон — несовместимые вещи. Впрочем уже тридцать лет назад подростки не считали нужным такому учиться. А сейчас… многие ли чему-то учатся? Но что уж я тут сижу и размышляю о падении общества. Разве я сильно лучше? Был бы лучше, не беседовал бы сейчас с вами. Не то чтоб беседовать с вами это что-то недостойное, но тут скорее дело в самой причине нашего разговора. Хотя, мы уже столько разговариваем, а вы со мной так и не знакомы. Где же мои манеры, позвольте представиться — Феликс Графенрау. Вы, наверное, по моей манере речи подумали, что с вами общается дед лет девяноста с накопившимся недовольством на жизнь, но нет — мне всего лишь двадцать два. Было. На момент смерти. Ха-ха. Ничего интересного я про причину смерти рассказать не могу — это не какая-нибудь романтизированная болезнь, не самоубийство во имя любви и не несчастный случай. Просто избиение какими-то маргиналами в переходе. Сходил поспать, дьявол забери. Хотя всё же странное кое-что было… В моей родной и любимой Австрии уровень преступности и так крайне низок, но преступления в исполнении местных это и вовсе нечто странное. Короче, вы и так поняли, кто, с моим то везением, меня избил в переходе. Но неважно, вам куда интереснее, чем моё нытьё, то, как же я с вами тут беседы беседую. Не волнуйтесь, это не зомби апокалипсис. Просто каприз бога отрицающего смерть. Что ж, с чего бы начать? Где то за десять-пятнадцать лет до моего рождения произошло кое-что невероятное — терракт произошел, где бы вы могли подумать, в Японии. Все, разумеется, были шокированы — услышать США в этой новости кажется уже, как бы жутко ни звучало, естественным, но когда фигурирует любая другая страна сразу возникает чувство неотвратимости. Никто на свете не застрахован от психов с оружием или даже с кухонным ножом. Что-то меня занесло, в общем важнее иное. Во время перестрелки погибло четырнадцать детей. Конечно, едва новость разлетелась, все родители сбежались к школе, надеясь что погибло чьё угодно чадо, но не их. Собственно говоря в этом скопище людей и затерялась женщина, ничуть непримечательная, насколько я помню по фото с места происшествия. Женщина, которая стала известна, как первый Осколок. Именно она только прикосновением и своими слезами оживила детей. Эта новость разнеслась по миру и так мы и узнали о новом божестве. Конечно сначала все сомневались. Искали подтверждение. Искали следы фальсификаций и ИИ. Но всё было тщетно, а окончательно убедила всех сама Ками, Осколок присутствовавшая там. Да, японцы не заморочились — увидели богиню и назвали богиней. Ками посещала самых уважаемых людей мира, не спросясь ни у кого, просто входя в кабинеты. Её ауре не мог противостоять никто на земле, настолько сильное доверие она внушала. Насколько я знаю, она даже оживила пару их недавно усопших родственников и, конечно, бесчисленное количество простых людей. Именно так вера в неё и затмила почти все религии мира — верить в живого бога куда проще, чем в тех, кто оставил людей на произвол судьбы. Но вы спросите — причем здесь мое… интересное обличье? А я отвечу. Когда женщина окутала всех своей силой на школьном дворе, из груди детей материализовались разные животные — от воробушков до львят. И именно их приказала Ками поцеловать убитым горем родителям. Конечно, все были в шоке и даже пытались задушить Ками, не иначе как издевавшуюся над их горем. Но как вы понимаете, её аура не позволила даже пушинку на руке тронуть. И как только некоторые подчинились, тогда и произошло чудо. Осколки появлялись то тут, то там после этого довольно часто, хотя, на моей памяти, их пребывание на земле было уже коротким. Я застал китайскую, индейскую и исландскую версии, которые прожили на земле не больше полгода. Сами явления оправдывали это тем, что бог, которого там же на школьном дворе окрестили Кайсеем (что значит «возрождение»), тратит слишком много сил на их создание и откалывание от собственного тела. Но предотвращать смерть Кайсей всё равно хотел! И именно потому, когда его влияние разрослось почти по всему миру стали появляться венлинги — души, оставленные на земле, чтоб их своей любовью воскресили те, кого они больше всего любили. Хорошая новость заключается в том, что стимулом для воплощения души в животное является не только романтическая любовь. Плохая же новость в том, что мне едва ли легче от этого. Я всё равно не понимаю зачем воскрес. Иногда в школы на лекции приходили волонтёры, пережившие подобное, чтоб подготовить нас ко всему, и рассказывали, что сразу после воплощения они чувствовали невыносимую тягу к тому самому человеку. Это очень мило, только вот я её что-то не чувствую. Да и если напрячь последние извилины, я всё равно не представляю куда деваться. Если перебирать всё моё окружение, то один вариант выглядит краше другого. Издали раздались крики нескольких детей и негромкий женский голос, пытающийся их успокоить, что и отвлекло меня от размышлений, а моих невольных соседей-трудяг — от работы, и я рассеянно уставился на них, уже не удивляясь тому, как чётко вижу издали кривляющиеся физиономии детей и окончательно сбитую с толку и замученную матери. Их вопли больно ударили по моим суперчувствительным ушам, от чего я инстинктивно попытался поморщиться. Чему успешно помешали новые мышцы и вообще черты… лица, с вашего позволения. - А Макс сегодня разнылся, когда ему сделали замечание! - завизжала девчонка судя по ощущениям прямо в ухо. - Ничего я не разнылся! - ещё громче заорал мелкий негодник. - Да ну, прекратите, сколько можно. Согласен, позакрывайте рты. Обезбаливающие для венлингов конечно существуют, но начинать новую жизнь с таблетки не хочется. Но дети не были бы детьми, если поступили благоразумно, и нам с их матерью осталось только мысленно застонать. Впрочем ей хуже, чем мне — я то через минут пять уже их перестану слышать. Я снова окинул взглядом с высоты полёта дикой утки моих мучителей. Одинаковые чуть мышастые тёмно-русые волосы, светлая кожа, а когда пацан поднял лицо на мать, то я заметил серые, как грозовое небо — идеальные австрийцы, даже зазора на другую национальность нет. В детстве я завидовал другим детям, ведь выглядел всегда по другому. Возможно вы в лёгком недоумении — Австрия же многонациональная страна, как можно в ней быть белой вороной? Но чертово аристократическое происхождение не давало мне вырваться из одинакового окружения. Я был единственным ребёнком со светлыми, даже льняными волосами, и меня это всегда напрягало. А подростковый возраст принёс ещё один подарок — рост почти под два метра, а может и чуть выше двух. Как понимаете, на фоне невысоких австрийцев я неплохо так выделялся. Светло-серые, почти бесцветные глаза, и крупные черты лица мне тоже красоты не добавили. Я внушал себе как мог, что я похож на отца, но, честно говоря, это было самообманом. Стоило только посмотреть на сестру, чтоб понять какой я лжец. Сестрица моя, Лаура, была безупречной копией, я бы сказал клоном, и матери, и отца одновременно. Не спрашивайте как это возможно. Я сам не понимаю, но вся её внешность была усреднена между ними. Даже глаза оказались смесью серого и зеленого, а волосы — рыжие с блондинистыми прядями. Как понимаете, моя внешность до жути напоминавшая альбиноса очень выделялась. Невыносимая группа прошла дальше, почти дошла до выхода, когда до меня долетел визг девчонки: - У такого плаксы даже венлинга никогда не будет, вот увидишь! Мать тут же её приструнила, но эта фраза отозвалась во мне. «Никогда не будет венлинга» Наверное страшно, когда тебя никто не любит, но не страшнее ли, когда твоя жизнь находится в руках одного человека? Венлинг — весьма странное слово, но происхождение его знает каждый. Компаньон. Друг. Именно ими мы и становимся после смерти, обрекая своими чувствами себя на служение избраннику, пока не умрем или пока любимый человек не смилуется и не воскресит взаимными чувствами. Красивая сказка. Жаль, что не красивая. Интересно, ребенок говоря это сознает, что когда-то может проснуться каким нибудь воробушком, и не будет знать что делать и куда лететь? Только оказавшись в теле венлинга понимаешь — от тебя ничего, буквально ничего не зависит, и от этого хочется метаться и кричать. Чем ближе было к вечеру, тем больше и больше людей проходило по парку. С детьми или же без — я и не замечал раньше, что они такие шумные. Не знаю, когда я привыкну к своему новому слуху. Да и к зрению привыкнуть нелегко, а потому я очень часто закрывал глаза, чтоб отдохнуть. Проводив взглядом очередную парочку, держащуюся за руки, я наконец решился раскрыть крылья снова, хотя, будь моя воля, я бы не пошевелился до конца жизни. Однако какая же это была бы глупая смерть — в теле абсолютно здорового ворона и даже не зимой. Хотя и зимой тут умереть трудно — птицы и прочие животные подкармливаются весьма активно. Это мило и всё такое, но втайне я всегда думал — австрийцам некуда девать деньги, раз они таким занимаются. Спрос порождает предложение, а здесь и то, и другое просто огромны — зимой в магазине можно найти семечки подсолнуха, смесь зерен, орехи всяческих видов — и все это не для людского употребления. Из моего горла вырвался смешок, разнесшийся по звонкому осеннему воздуху карканьем, наверняка навевающим тоску на прохожих. И с этой мыслью я каркнул снова. Так им и надо. Глубоко вздохнув, насколько позволяла новая дыхательная система, я зажмурился от страха, раскрыл крылья и оттолкнулся. В этот раз я был готов даже больше, чем в последний, а потому отсутствие твёрдой опоры только на миг ошеломило меня, но я быстро успел оправиться. Тем более хвостовые перья будто сами собой помогали лететь куда нужно. Честно говоря… это было лучшим в моей жизни. Ни одно чувство ни до, ни после не наполняло всё моё существо такой чистой и незамутнённой радостью. Концентрированное счастье ощущалось невероятно странно, будто в вены залили вместо крови газировку и теперь она щекотала изнутри. Мне не хотелось портить это чувство мыслями о том, что оно должно кончится, а потому я летел просто вперед, не думая о цели. Цели не могло и быть на самом деле, ведь я не представлял как дальше жить и где. Но в этот момент не хотелось думать о грустном. Чуть привыкнув к полёту, когда он стал гораздо плавнее, я обратил свой взор на город, в котором прожил всю свою жизнь и который, как оказывается, вовсе не знал до этого момента. Красные и коричневые крыши старого города создавали удивительный рельеф, отдаленно напоминающий бесконечные холмы, а узкие, типично европейские улички вились сероватыми змеями среди них. Когда я был человеком, этот город чаще всего казался мне обыденным и привычным: вот парк, вот вокзал, вот ратуша с бесконечным, пронзающим небо шпилем — ничего особенного. На дома я и вовсе не особо обращал внимание, мысленно хихикая над особо оригинальными туристами, решившими лицезреть не приевшуюся Вену, а маленькие городки Нижней Австрии. Мёдлинг же, наравне с Баденом, был тоже невероятно популярен, только не термальными бассейнами, а чудесной архитектурой, уцелевшей после всех несчастий, постигших Австрию. Надо признать, что порой, в особо меланхоличные моменты, я и сам очаровывался им осенью, когда деревья, посаженные в исторической части, окрашивались в очаровательные осенние цвета. Мне то это без нужды, но туристам крайне рекомендуется, чтоб словить абсолютно австрийский вайб, ещё найти кофейню с меланжем. И даже не думайте назвать его капуччино! Хотя на улице стоял сентябрь и деревья ещё были почти зелёными, я не мог оторвать глаз от столь привычных очертаний. Сердце билось чаще и чаще, пока я не понял, что его наполняет какая-то странная любовь к каждому камушку и к каждому жителю, независимо от того он прямоходящий… или имеет другие способы передвижения. Мне хотелось заглянуть в каждое окно, посидеть на каждой крыше, посмотреть в каждое лицо. Все казалось таким печально-прекрасным, что хотелось плакать, если бы я только мог. Потакая своей жажде прекрасного, я двумя сильными взмахами подлетел к шпилю ратуши и сел на самую верхушку. Весь город был передо мной, как на ладони. Старый, новый, кажется я даже видел близлежащее село. Вдали сверкнула в алых лучах яркая вспышка — это заходящее солнце в последний раз отразилось в стеклянном здании торгового центра. Блики и искорки слепили глаза, но я не мог оторвать взгляд от места, ставшего приютом невероятного количества воспоминаний. Если ты не любитель истории, активного отдыха или же ярмарок в компании старшего поколения, то в Нижней Австрии твои развлечения ограничиваются почти до нуля. И вот этим самым «почти» и является этот торговый центр. Несомненно, он не единственный в округе, но а) он самый крупный и б) я терпеть не могу ездить далеко на машине. Вот поэтому мы и приходили в него иногда просто намотать два-три круга по наполненным народом коридорам в приятной компании. Хотя страшно сомневаюсь, что я мог быть этой самой «приятной компанией». Самое смешное это то, что я погиб как раз тогда, когда мы должны были пойти туда. Интересно, мои дражайшие друзья отказались от планов? Мне кажется нет, но вдруг мой мозг просто слишком сильно пропитался подозрительностью. Всегда хочется верить, что твоя смерть хоть для одного человека сделает день особенно темным. Да, эгоистично, но кому приятно быть забытым? Внезапно меня пронзила неожиданная мысль. А знает ли вообще кто-то, что я мертв? Меня били в безлюдном месте, кричать я толком не мог. Да и… Где-то на границе сознания затрепетало одно из последних воспоминаний — меня забрасывают в машину и куда-то везут… Прелесть. Теперь я точно был уверен — меня найдут нескоро. От этого факт моего перерождения становился ещё более неприятным, и я невольно пожалел, что не родился на пару десятков лет раньше. В школе нам рассказывали, что тогда было проще. Венлинги не были зафиксированы, и люди после смерти просто превращались в бессмысленный груз и работу для патологоанатомов, а потом гнили в земле или сгорали в крематории. Никаких остаточных явлений, никаких следов, никаких «после». По крайней мере, если следы и были, то незримые. Не только я, но и очень многие в мире, я в том уверен, тоже хотели бы так — просто исчезнуть и не знать, что там после твоей смерти и кто там как к тебе относился. Я всегда был среди тех, кто считает «неведение — благо». Кайсэй же своим пробуждением лишил покоя и при жизни и после. Да, согласен — возможность не разлучаться с теми, кого любишь может быть очень романтичной, да и вообще давать надежду безутешным родителям, детям, друзьям и прочим причастным очень благородно, но ведь у мертвых толком никто не спросил, хотят ли они такого. Не забываем также о более приземленных вещах — криокамера вошла в страховку и налог из-за неё повысился. Любовь любовью, а зарплату уменьшенную ещё на сотню евро (а вы думали содержать криокамеру дешево?) получать неприятно. Как будто меня деньги когда-то заботили. Рассуждаю как дерганый офисный работник с тремя детьми. Но вот уже солнце зависло, будто сомневаясь, над горизонтом. Незаметно по-кошачьи подкравшийся закат подсветил виднеющийся вдали шпиль костела, окрасив его в глубоко черный цвет на фоне алого, как кровь, неба. Крыши города будто засветились изнутри мягким светом, пронизывающим осенний воздух. Я резко вдохнул прохладу в грудь, словно пытаясь ощутить запах этого часа дня. Не отличаясь особой оригинальностью я, как и многие совы, именно это время любил больше всего, что и перенеслось на нынешнюю инкарнацию. Любопытно, люди внизу понимают, что для ворона странно любоваться чем либо или же я для них — просто застывшая на высоте птица? скорее всего, третье. Меня просто никто не видит. Как и при жизни. Мгновения заката безумно мимолетны, казалось, что все погрузилось во мрак за пару минут, окутав моё сердце такой же густой и непроглядной тьмой. Едва ли не впервые за всю жизнь я почувствовал полнейшее одиночество и пробирающий до костей ужас бездомности. Может дело в том, что ранее я по-настоящему не был один? Ведь если меня прогоняли родители, то были знакомые, а если и тем надоедал — Каролин с радостью принимала в посутичную квартиру и, чего греха таить, в постель. Но теперь… После дня испуга, шока и неприятия, мой желудок впервые свело от голода, и такое приземленное чувство неожиданно успокоило меня, пусть и напомнило про необходимость искать какую-то крышу над головой и еду. Впрочем, все эти проблемы могли бы рассеяться, стоит только найти «того самого... Ага, легче сказать, чем сделать. Время для третьего полета. Крылья разрезали остывающий воздух с тихим свистом и пугающе быстро я оказался на ближайшем светильнике, так напоминающем фонари, которые века назад освещали улицу ещё с маслом или что там у них было. Неожиданно в голове мелькнула мысль — не странно ли выглядит ворон на фонаре? Однако тут же одернул себя. Смысл прятаться если и воробей днем пролетевший рядом, и кошечка, перебегающая от дома к дому, сверкнув глазами в слабом освещении, и милый пушистый шпиц, что так чинно идет рядом с девушкой на шлейке — все они могут быть венлингами, и, что самое главное, все это знают! Поэтому я даже не пошевелился. Запах какой-то еды, жарящейся в палатке, которую разбили в честь очередного праздника, вызвал новую болезненную судорогу где-то в моем теле. Что ж, пора проявить все свое очарование, так как искать отбросы в сортировальных контейнерах мой мозг и желудок пока не готовы. Вспомнив, какого вида животные больше всего жалости вызывали у меня лично, я слегка встряхнул крыльями, взъерошив черные перья и надеясь, что это придаст нужную степень растрепанности и несчастности. Занавес поднят и я готов играть. Спустившись на землю как можно ближе к соблазнительному запаху, я начал прохаживаться вдоль странного прибора для готовки, размышляя над тем, как подойти к вопросу — нагло или жалостливо. Да и вообще — разве человек в здравом уме может не пожалеть ухоженную, красивую, но такую несчастную птицу? Люди нечасто подходили к палатке, поэтому и мне уделялось внимания достаточно мало, но выхода не было, поэтому я не сдавался. Однако, как только решимость просто зайти к хозяину ларька посетила меня, чья-то рука опустила передо мной кусок еды, и какой еды — часть венского сендвича с колбасой! Конечно, стоило задуматься о том, как соленые огурцы, входящие в него, повлияют на новое тело, но голод победил разум. Однако воплощение щедрости не отошло и я услышал сверху восторженный детский голос: - Смотри, мама! Он такой большой! - Будь осторожен, Менни. Это может быть венлинг, а венлинги что? - поучительно закудахтала, как наседка, женщина чуть писклявым голосом. - Венлинги — люди, а людей мы без разрешения не трогаем, - заученно протараторил мальчик. - Точно! Какие хорошие люди, мелькнуло в моем циничном и привыкшем к недоверию разуме. Жаль, что я таких хороших при жизни не встречал. Я поднял голову, распушил перья и каркнул, придавая как можно больше благодарности тону. На мой вкус у меня не получилось и прозвучал обычный заунывный «кар», только вот люди, казалось, что-то поняли, и ребенок, названный Менни, едва не выпрыгнул из штанов от восторга: - Мама, он с нами говорит! Он точно венлинг! Женщина крепко взяла ребенка за руку, уводя. - Вот именно поэтому мы его оставим в покое. Пойдем, нас папа и Стеффи ждут. Они ушли, и в моём сердце одновременно воцарились покой и огорчение. Они и правда очень… очень теплые люди. Мне их наверняка будет не хватать. Может, стоит догнать и напроситься в гости? Однако, не позволяя себе впасть в печаль, я захватил клювом сендвич и потащил его по земле, не в силах поднять. Фу, придется есть с песком. Отвратительно. Я бы мог остаться возле палатки, чтоб собрать поменьше грязи на булочку, но так мой ужин точно кто-то затопчет. Достигнув более менее тихого уголка под ратушей, я приступил к трапезе, которая была куда роскошнее, чем я рассчитывал. Клевать еду оказалось крайне неудобно и постоянно пришлось придерживать лапой, что мешало равновесию. Но насыщение наступило достаточно быстро (вот и плюсы нового тела!), и встала проблема спрятать еду на потом, что быстро решилось щелью под фундаментом. Сытный ужин тут же навеял непреодолимую сонливость, поэтому я, отложив все мысли и проблемы на завтра, взлетел на ближайшее дерево и, спрятав голову под крыло, уснул, измученный шоком и нервным напряжением.