Attention

Шарль резко швырнул хрустальный стакан, и тот с громким звоном разбился о пол. Осколки, крупные и мокрые, разлетелись под стол. — Макс, ну сколько можно! — голос Шарля дрожал от обиды, которую он уже не мог сдержать. Макс не вздрогнул. Его взгляд скользнул по осколкам, и в голове мелькнула странная, отстраненная мысль: «Хорошо, что не тарелка.» Тарелки бились у них в мелкую крошку, которые Макс часами выметал с дома. Макс медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, потер переносицу. — Шарли… — его голос был плоским, выгоревшим. — Не начинай. Ради всего святого, не начинай снова. — Не начинай? — Шарль не закричал. Наоборот, его голос опасно снизился до сдавленного шепота, и от этого стало только страшнее. Его зеленые глаза, обычно такие яркие, потемнели и сверкнули холодным огнем. — Мы обсуждали это миллион раз. Миллион! Я действительно не понимаю, сколько еще тебе надо, чтобы усвоить простую вещь? Я не хочу делать наше личное — публичным. — А сколько тебе надо, чтобы понять, что я не делаю из личного публичное?! — парировал Шарль, его руки сжались в кулаки. — Я же не прошу тебя трахнуть меня на подиуме при всех! Я прошу сказать близким! Друзьям! Семье! Да хоть блять своему коту! Хоть кому-то! — Я не буду, — отчеканил Макс. Его челюсть напряглась, и в глазах вспыхнули знакомые Шарлю искры гнева. Он чувствовал, как привычная раздраженная усталость перерастает во что-то более острое. — Может, ты мне хотя бы причину нормальную дашь?! Хотя бы одну! — Я давал, Шарль! — голос Макса наконец сорвался, стал громче. — Я сказал! Я не хочу никому говорить! Не хочу, и всё! — Это блять не причина, Макс! — Шарль фыркнул, его ноздри вздернулись. Он резко отшатнулся, отступив на несколько шагов, словно физически не мог больше находиться рядом. Теперь он смотрел на Макса из глубины гостиной, как незнакомца. Макс молча наблюдал за ним. Он видел этот паттерн, этот отработанный танец. Сейчас Шарль сядет на край дивана, обхватит голову руками. Макс подойдет, сядет рядом, попытается обнять его, потянуть к себе. И тогда — либо Шарль растает, уткнется лицом в его шею, и ссора закончится примирительным, немного горьким сексом, либо зло оттолкнет его, уйдет в спальню и придется бронировать ресторан на вечер. Макс был готов к любому из этих вариантов, он уже мысленно переключался в режим улаживания конфликта. И вот Шарль, как по нотам, опустился на диван. Его плечи сгорбились. Макс прошел вперед, его рука уже была готова лечь на напряженную спину Шарля. Но тот поднял голову. И взгляд его был не яростным, а жалостным. — Ты меня стесняешься? — тихо спросил он. Вопрос повис в воздухе таким нелепым, таким неожиданным, что Макс на секунду опешил. — Что? — он нахмурил брови, не веря своим ушам. — Что за бред ты несешь? И это было ошибкой. Как щелчок затвора, который запускает взрыв. Шарль вскочил на ноги, снова заряженный яростью, но теперь в его глазах читалась уже не просто злость, а настоящая боль. — Ты даже не отрицаешь. — Ты себя слышишь?! — голос Макса снова зазвенел. — В чем суть этого разговора, а? Ты хочешь поссориться? Выпустить пар? Это оно, да? — То есть я, по-твоему, истерю на пустом месте, да? — выкрикнул Шарль, и его голос снова сорвался в крик. — Я всего лишь хочу, чтобы мой парень мог назвать меня своим парнем! Чтобы он не шарахался от меня в коридорах паддока, как от прокаженного! Это унизительно, Макс! Понимаешь? Унизительно! Я тебе вообще ни разу не приоритет! Сначала — гонки, чемпионство, что угодно! А потом, если время останется, — я! — Да как ты вообще это связываешь? — взорвался наконец и Макс. Его терпение лопнуло. — Это вообще не связано! Одно — это работа, а другое — это мы! — Нет! Это связано! — орал Шарль, уже ничего не слыша. — Ты просто не понимаешь! И Макс понял. Понял, что все слова разбиваются об эту стену. Что они говорят на разных языках и не слышат друг друга. Горькая, холодная усталость накрыла его с головой. Гнев ушел, сменившись ледяным, тошнотворным осознанием. Он больше не мог. — Нам надо расстаться, Шарль, — его собственный голос прозвучал глухо. — Чем дольше это продолжается, тем больше мы травим друг друга. Это же видно. — Он провел по волосам, подбирая слова. Макс пытался держаться за логику, за рациональное объяснение, это была его последняя крепость. — Мы даже на трассе начали проёбываться из-за этого. В прошлую гонку… Но Шарль не слышал ничего, кроме первого предложения. И последней фразы. — Ага! — он фыркнул, и в его смехе слышались слезы. — Вот оно! «Мешаю тебе работать»! Я, значит, мешаю великому Максу Ферстаппену завоевывать титулы! Я — лузер, который тянет тебя на дно! Вот почему ты не хочешь никому говорить! Стыдно тебе за меня, да? Признайся! Макс закрыл глаза. Внутри все опустело. Не осталось ни сил, ни слов, ни эмоций. — Шарль, — тихо, почти беззвучно произнес он. — Уходи. Он повернулся к окну, спиной к Шарлю, боясь усугубить ситуацию на эмоциях. Наступила тишина. Он слышал за спиной сдавленное дыхание Шарля. — Вот видишь, — прозвучал наконец тихий, разбитый голос. — Даже сейчас. Даже сейчас ты отворачиваешься. Затем хлопнула дверь. Макс не обернулся. Он стоял и смотрел в темное стекло, в котором отражалась пустая комната и осколки на полу на кухне. Макс вспоминал это каждый божий день. Его собственная голова работала против него, как заевшая пластинка, раз за разом прокручивая тот вечер. Уже три месяца. Сначала это была острая, разрывающая боль, потом — тупая, ноющая, а теперь — просто фон, привычный шум в сознании. Он почти перестал в этом тонуть, научился отключаться после первых же кадров: разбитый стакан, глаза Шарля, полные боли, крики, хлопнувшая дверь. Его мысли всегда ходили по одному и тому же кругу, как болид на тестовых заездах, выписывая идеальные, бессмысленные круги. А если бы я сказал иначе? А если бы он ответил по-другому? Почему он не вернулся? Я же не хотел, чтобы он уходил. Я хотел, чтобы он просто... остановился. Почему я не позвонил сам? Но этот вопрос всегда упирался в глухую, бетонную стену его убежденности: Шарль поступил эгоистично. В логике Макса все было кристально ясно и неоспоримо. Им было хорошо. По-настоящему хорошо. Вне трассы, вне паддока, в их безопасном пространстве, которое Макс так тщательно выстроил для них двоих. Там не было чужих глаз, оценок, шепотов. Там были только они. Их тихие вечера, совместные тренировки, интим, нежность, понимание друг друга без слов — то, чего не было и не могло быть ни с кем другим. Их маленькая вселенная. И этого должно было быть достаточно. Для него этого было более чем достаточно. Это было сокровище, которое он охранял пуще зеницы ока. А Шарль хотел выставить это сокровище на всеобщее обозрение? Для Макса это было не про доверие к семье. Это было про неуемную, детскую потребность в подтверждении, в аплодисментах. Эгоизм. Что меняет то, что кто-то знает? — думал Макс, в сотый раз пережевывая эту мысль. — Станут ли наши чувства от этого крепче? Будем ли мы больше значить друг для друга? Нет. Это только принесет мусор извне. Он пытался защитить их. Защитить Шарля. Да, ему было приятно в доме Леклера. Его тепло приняли. Артур смотрел на него с обожанием, мать Шарля, самая славная женщина, кормила его своими фирменными равиоли и называла «милым мальчиком». Но Макс никогда не смог предложить ему того же. Его семья никогда не смогла бы принять Шарля так же тепло. Не потому что Шарль плохой. А потому что они — это они. Макс хотел оградить Шарля от этого. Оградить их хрупкий, прекрасный мир от этого яда. Он искренне верил, что молчание — это щит. А Шарль видел в этом щите только пренебрежение. Уперся, как упрямый ребенок, не желающий понимать простейших вещей. Он толкал их прямо в пасть ко львам, а когда Макс отказался идти, обвинил его в трусости и стыде. И самый горький парадокс был в том, что, отстаивая их отношения, Шарль своими руками их и уничтожил. Он принуждал, требовал, швырял посуду, иногда мебель — и в итоге заставил Макса сделать единственный возможный, по его мнению, вывод: они слишком разные. Они травят друг друга. И потому Макс не звонил. Потому что какой в этом смысл? Чтобы снова наткнуться на ту же стену непонимания? Чтобы снова услышать: «Ты должен рассказать!»? Нет. Он защищал остатки того, что у них было. Даже если это означало защищать это в одиночку. Макс шел по паддоку после квалификации, абсолютно выжатый. Завтра ему достался поул в Спа. Трасса, которую он любил, с ее ароматом хвои, влажного асфальта и свободы. Он мысленно уже проезжал круги, прикидывал стратегии, рассчитывал, когда сделать решающий рывок. Его шансы на победу были как никогда высоки. Горькая ирония ситуации не ускользала от него. После расставания с Шарлем его результаты взлетели. Не на проценты, а в разы. Он был сконцентрирован, холоден, безжалостен на трассе. Машина слушалась его как никогда. Команда сияла. И самое ужасное было то, что это улучшение было куплено ценой тихого, личного ада. Он не стал лучше спать, лучше есть или чувствовать себя счастливее. Нет. Просто приходить после гонок в их пустующую общую квартиру, или в стерильный гостиничный номер на одного, или просто оставаться наедине с гудящей тишиной в собственной голове стало настолько невыносимо, что единственным спасением была работа. Полное, тотальное погружение. Он умел это делать — спасибо отцу, он научился загонять любую боль так глубоко, что на поверхности оставалась только ледяная, ясная концентрация. Это помогало. Спустя полгода после разрыва Макс впервые появился на дорожке паддока с Келли, его милой девушкой. С Келли он познакомился банально и просто — ее лучшая подруга работала в маркетинговом отделе Red Bull. Они столкнулись буквально нос к носу в узком коридоре паддока в Абу-Даби, когда Макс, раздраженный после провального квалификационного заезда, шел, уткнувшись в телефон. Папка с бумагами вылетела у нее из рук, рассыпавшись по полу. — Простите, я… — начал он автоматически, уже готовый к раздражению или подобострастной улыбке, которые обычно видел в ответ на свою неловкость. — Ой, блин! — вырвалось у нее, и она тут же, не смущаясь, опустилась на корточки, собирая листы. — Моя вина, я не смотрела куда иду. Вечно я все роняю. Ее голос звучал тепло и естественно, без тени подобострастия или подобострастия. Он помог ей собрать бумаги. Ее звали Келли. Она была детским физиотерапевтом из Нидерландов, приехала в гости к подруге на выходные. Она спросила его, не ударил ли он локоть, и пошутила, что у нее есть скидка на массаж для пилотов, которые наступают на терапевтов. Он неловко улыбнулся. Это было странно. Он не искал никого. Мысль о новых отношениях вызывала у него тошноту. Но Келли была настойчивой в своей ненавязчивости. Она написала ему через пару дней, спросила, не болит ли еще локоть, прислала смешной мем про водителей. Он ответил из вежливости. Она ответила снова. Так завязался их странный, постепенный диалог. Она была полной противоположностью Шарлю. Где Шарль был бурей — страстной, разрушительной, непредсказуемой, — Келли была тихим солнечным утром. Спокойной, предсказуемой, теплой. Она не требовала от него ничего, чего он не мог бы дать. Не пыталась ворваться в его крепость с тараном. Она просто тихо сидела у стен, предлагая свою компанию, и в конце концов он сам открыл ворота. Он ценил ее. Искренне. Ценил ее мягкий голос, ее негромкий смех, ее умение создавать уют даже в самом безликом гостиничном номере. Она привозила ему его любимое печенье из Голландии, которое он ел в детстве. Она могла часами слушать его рассказы о настройках машины, кивая с искренним интересом, даже если не понимала и половины терминов. Она ничего не знала о Шарле и даже не догадывалась. Макс спрятал всю их с Шарлем маленькую вселенную ото всех далеко-далеко, похоронив глубоко в себе. С Келли было легко. И в этой легкости было спасение. Благодаря Келли он почти забыл Шарля. Вернее, не забыл, а отодвинул воспоминания о нем в самую дальнюю, пыльную кладовку своего сознания. Острая боль сменилась тупой, почти незаметной тяжестью, фоновым шумом, который заглушался ее тихим голосом, ее прикосновениями. Она была его тихой гаванью, местом, где можно было переждать бурю, даже если буря теперь бушевала только внутри него. Он почти поверил, что так и будет всегда. Почти убедил себя, что рана затянулась, оставив после себя лишь бледный, почти невидимый шрам. Он был с Келли. Он был почти счастлив. Почти. Потому что стоило Максу посветить вместе с Келли на пару мероприятий, Шарль, до этого гордо игнорировавший его, словно сорвался с цепи. И теперь не было ни одного дня, чтобы он каким-то образом не вклинился в сознание Макса, не выдернул его из своего кокона. Это был откровенный бред. Бессмысленный, разрушительный, детский. И это работало с пугающей эффективностью. Макс терялся. Он читал заголовки и не понимал, что творится в голове у того человека, которого он знал как самого себя. Он грустил, вспоминая того Шарля, который мог быть таким нежным. Он злился до бешенства от этой демонстративной, показной бравады. Он психовал, когда эти выходки отвлекали его, заставляя снова и снова прокручивать в голове один и тот же вопрос: «Зачем?» Шарль напоминал о себе постоянно. Но не в том свете, в котором Макс хотел бы его помнить. Не тихими вечерами и доверительными разговорами. А этим — цирком, истерикой, публичной пыткой. Сначала все началось почти безобидно. Макс даже списывал это на свою собственную больную фантазию, на то, что его мозг, изможденный тоской, повсюду искал и находил призраки Шарля. Он начал с малого. С взглядов. Не простых, случайных, а выверенных, тяжелых, многозначительных. Он ловил объектив камеры и смотрел сквозь него, прямо на Макса, зная, что позже фанаты склеят эти кадры в нарезку «Лестаппены». Он проходил мимо по паддоку с высоко поднятой головой, подбородок задрал кверху, будто король, мимоходом обозревающий своих подданных. Это было так неестественно для него, так театрально, что у Макса застревал комок в горле — от смеси растерянности и раздражения. Макс не реагировал. Вгрызался в данные телеметрии, делал вид, что не замечает. Он думал — мне кажется. Просто кажется. Но Шарль, видя отсутствие реакции, перешел к тяжелой артиллерии. И тут уж Максу пришлось смириться с очевидным: все это было спектакль. Постановка. И он был единственным зрителем в зале. На трассе Шарль начал вести себя с ним с непривычной, почти злобной агрессией. Он прижимал его к обочине в борьбе за позицию, рискуя положить обоих, — то, чего Шарль обычно никогда не позволял, предпочитая чистую, аккуратную борьбу. Колесо в колесо, притираясь так, что краска с карбоновых элементов летела хлопьями. Это был уже не спорт, это было что-то личное. На подиуме, если они оказывались там вместе, Шарль совершал маленькие, идеально рассчитанные пакости. Он поворачивался спиной, когда Макс поднимал бутылку с шампанским, демонстративно обливая только своих механиков, делая вид, что Макса просто не существует в его поле зрения. Он мог пройти мимо после гонки, не пожав руку, не кивнув, не сказав дежурного «хорошо проехал» — нарушая неписаный кодекс паддока, и делая это настолько явно, что это тут же несло за собой слухи. Потом пошли словесные шипы. В смешанной зоне, отвечая на безобидный вопрос о конкуренции, Шарль мог непринужденно бросить, глядя куда-то в сторону: «Ну, некоторым просто везет с машиной с самого начала, им не надо ничего доказывать чтобы быть главным пилотом». Воздух моментально наэлектризовывался. Все понимали, о ком он. И он знал, что все понимают. Он стал чаще появляться в соцсетях. Тщательно продуманные посты. Фото с тренировок перед зеркалом, с подписью «Сосредоточен на своем». Яркие, шумные кадры с вечеринок в Монако, где он заливисто смеялся в кругу друзей, девушек, — всегда на тех же самых, на которых был и Макс. Случайные сторис, где на заднем плане на две секунды мелькала песня с кричаще говорящим названием. Это были мелкие, детальные уколы, рассчитанные на одного-единственного зрителя. Апофеозом стала его новая привычка на пресс-конференциях. Если они сидели рядом, Шарль мог демонстративно отодвинуть свой стакан с водой подальше от Макса, когда тот протягивал руку к своему. Или громко вздыхать и театрально закатывать глаза, когда Макс давал очередной прямой, лишенный эмоций ответ журналисту. Он создавал напряженность в прямом эфире, тонкую, ядовитую паутину, которую тут же улавливали все присутствующие. Он будто везде расставлял мелкие, невидимые мины, на которые должен был наступить Макс. И самое ужасное было то, что Макс наступал. Он замечал каждую мелочь, каждый взгляд, каждый вздох. Он ловил себя на том, что в перерывах между заездами листает ленту в поисках новых доказательств этого безумия. И снова и снова задавал себе один и тот же вопрос, который сводил с ума: «Зачем? Чего ты добиваешься? Какой в этом смысл?» Терпение лопнуло после гонки в Бельгии. Макс, как и рассчитывал, пришел первым. Он даже обрадовался — как бы ужасно это ни звучало — что подиум с Шарлем делить не пришлось. Тот не финишировал из-за сбоя в двигателе, сошел на сорок восьмом круге. Сидя на диване в своем номере, Макс потянулся за бутылкой воды, когда телефон коротко вибрировал. Сообщение от Дэни. Без текста, только ссылка на видео. И больше ничего. Макс нахмурился, щелкнул по ссылке. На экране загрузилось свежее интервью из паддока. Шарль, с непросохшим потом на висках и расстегнутым на шее комбинезоном, стоял, подпирая плечом стену. Он искрил от сдержанной ярости, все его тело было напряжено, как тетива. «Шарль, как вы? Что скажете по поводу сегодняшней гонки?» — голос репортерши звучал натянуто весело. «Ферстаппен», — Шарль зло выплюнул фамилию, и Макс невольно вздрогнул. Он всегда называл его в интервью «Макс». Всегда. Даже до того, как они начали встречаться. Это внезапное, ледяное «Ферстаппен» резало слух. — «Как обычно, на высоте. Где ему и место». Шарль язвительно усмехнулся, но глаза его оставались плоскими, без единой искорки веселья. «А к лузерам вроде нас…» — он сделал театральную паузу, мотнув головой в сторону своего гаража, — «…он всегда повернут спиной. Но ничего, прорвемся.». На видео повисла неловкая тишина. Репортерша заморгала, растерянно улыбаясь, не зная, как спасать ситуацию. Даже для Шарля, который уже три месяца не выбирал выражений, это было слишком. Макс выключил видео. Ладонь, сжимавшая телефон, побелела. В ушах зазвенело. Он почувствовал, как знакомое, сосущее чувство ярости поднимается из глубин желудка. Он закрыл глаза, начал считать про себя: один, два, три... Досчитал до десяти. Потом обратно. Не помогло. Цифры путались, а в голове стояло это ледяное, ненавидящее «Ферстаппен». Он снова взглянул на телефон. И прежде чем разум успел остановить его, пальцы сами набрали знакомый номер. Трубку подняли сразу, после первого же гудка. — Что это такое? — голос Макса прозвучал низко и хрипло, он сжимал аппарат так, что тот трещал по швам. На том конце секунду царила тишина. Затем раздался спокойный, почти деловой голос:— И тебе привет. Ты о чем? — Шарль, я про твое интервью! — Макс почти сорвался на крик, с трудом сдерживая себя. — Это что за цирк? «Повернут спиной»? «Лузеры»? Ты совсем ебанулся? — О, тебе не понравилось? — голос Шарля в трубке звучал сладко и ядовито. Он явно наслаждался моментом. — А что такого? Я же просто констатировал факты. Ты действительно считаешь меня лузером. И ты действительно повернулся ко мне спиной. Или я что-то перепутал? — Ты перепутал вообще всё! — Макс зарычал, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Ты ведешь себя как обиженный ребенок! Почему нельзя было просто по-человечески разойтись? К чему этот цирк? Он почти не дышал, пытаясь втолковать хоть крупицу здравого смысла в эту упрямую, красивую голову. — Ты чего добиваешься, а? Чтобы нас обоих выставили на посмешище? Чтобы наши команды начали задавать вопросы, которые никому не нужны? Это же похоронит нас обоих, Шарль! Нашу карьеру! Нашу гонку! Какой в этом смысл, скажи мне? Мы же расстались! — Ну, должен же я хоть как-то убедиться, что я для тебя чего-то стою, разве нет? — голос Шарля в трубке прозвучал едко, но где-то глубоко внутри слышалась надтреснутая, ранимая нота. Макс закрыл глаза и с силой выдохнул, чувствуя, как усталость накатывает на него тяжелой волной. Гнев начал отступать, сменяясь горьким недоумением. — Шарль... — его голос стал тише, почти сдавленным. — Это же так... тупо. Что вообще происходит? Он ждал ответа, слыша лишь тяжелое дыхание Шарля на другом конце провода. А потом звонок сбросили. Макс швырнул телефон в стену. Вечернее мероприятие на следующий день в одном из самых пафосных отелей Монако было обязательным для посещения всеми пилотами. Его организовывал один из главных спонсоров чемпионата, и отсутствие было бы расценено как серьезное неуважение. Макс знал, что будет Шарль. Шарль знал, что будет Макс. Это был неизбежный пункт в их календаре, своеобразное поле битвы в смокингах, где они были обязаны поддерживать светские беседы, пока камеры жадных папарацци щелкали за окнами. Зал был залит мягким золотистым светом, гул голосов смешивался с тихой фоновой музыкой. Макс стоял у длинного банкетного стола, уставленного изысканными закусками, которые он и не думал пробовать. Он делал вид, что внимательно слушает Пьера Гасли, кивая через каждые несколько его фраз. — …так что я думаю, настрой у команды хороший, — говорил Пьер, слегка покачивая бокалом с минеральной водой. — Апенны были сложными, но мы кое-что почерпнули из данных. Как у вас с долгосрочными тестами шин? Макс собирался ответить что-то общее про стабильность, как вдруг гул в зале на секунду стих, сменившись нарастающим шепотом. Он инстинктивно повернул голову к входу. И замер. В проеме двери, озаренный вспышками камер, стоял Шарль. Он был в идеально сидящем черном смокинге, его улыбка была ослепительной и абсолютно гордой. Его рука плотно обнимала за талию высокую стройную блондинку в обтягивающем алом платье. Девушка модельной внешности улыбалась в объективы, явно наслаждаясь моментом. Шарль вел ее через зал с таким видом собственности, что не оставалось сомнений — это было заявление. Громкое и ясное. Макс резко отвел глаза, уставившись в ближайшую вазу с фруктами. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он сглотнул, заставляя себя сделать глубокий вдох. Даже после вчерашнего унизительного телефонного разговора, после того как он сорвался и дал Шарлю именно ту реакцию, которую тот так жаждал, Шарль не унимался. Он, казалось, только разошелся. Он хотел добить его. Нанести последний, публичный удар. И он его наносил. Макс не видел, но чувствовал на себе его приближение. Шелест платья, смех, слишком громкий для этого места, и вот они уже рядом. — Пьер! Макс! — голос Шарля звучал сладко и притворно-радостно. — Какая неожиданная встреча. Ох, Келли и ты тут. Макс медленно поднял взгляд. Шарль стоял в метре от него, все еще не отпуская талию девушки. Его улыбка была обращена к Пьеру, но взгляд, холодный и вызывающий, скользнул по Максу. Келли рядом сжала его локоть, а он этого даже не заметил. — Шарль, — кивнул Пьер, его взгляд на мгновение растерянно метнулся к девушке и обратно. — Хорошо выглядишь. — Спасибо, стараюсь, — легко парировал Шарль. — Позвольте представить… София. София, это Пьер Гасли, а это… — он сделал театральную паузу, и его пальцы слегка сжали талию девушки, — …Макс Ферстаппен. Коллеги. «Коллеги». Это слово прозвучало как пощечина. — Очень приятно, — просияла София, протягивая изящную руку сначала Пьеру, потом Максу. Макс машинально пожал ее холодные пальцы, чувствуя, как его собственные ладони стали влажными. Он пытался смотреть на нее, но периферией зрения видел только Шарля. Его ухмылку. Его победоносный взгляд. — Мы как раз обсуждали с Максом скучные гоночные дела, — вступил Пьер, пытаясь разрядить натянутую атмосферу. — Вы надолго в Монако, София? Пока девушка что-то отвечала про съемки и модные показы, Шарль сделал едва заметный шаг вперед, сократив и без того маленькую дистанцию между ним и Максом. Он наклонился, будто чтобы поправить манжет, и в этот момент легкий, едва уловимый шлейф парфюма достиг обоняния Макса. Макс едва не дернулся. Он узнал этот аромат. Тот самый. Цитрусовый, с древесными нотами и едва уловимой горчинкой бергамота. Тот самый, что он с таким трудом выбирал в Милане год назад, на их первую годовщину. Он тогда перебрал десятки флаконов, пытаясь найти что-то, что будет идеально сочетаться с его собственным запахом, что будет пахнуть ими обоими. Ирония была настолько горькой и настолько очевидной, что Максу захотелось засмеяться или разбить что-нибудь. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ну сколько можно? Это был уже не просто перформанс. Это было надругательство над их общими воспоминаниями, циничное и расчетливое. Его взгляд снова метнулся к руке Шарля, лежащей на алом шелке платья Софии. И вдруг его накрыло волной такого острого и такого бессмысленного сожаления, что перехватило дыхание. Он представил, как могло бы быть, даже не стесняясь Келли, что стояла рядом и болтала с Пьером. Представлял, как вот он, Шарль, стоял бы рядом с ним. Не с этой чужой, нанятой для фотосессии девушкой, а с ним. Его пальцы не сжимали бы чужой талии с демонстративной показностью, а лежали бы на его пояснице легко, почти невесомо, как это иногда бывало в самые тихие, самые сокровенные их вечера. Он мог бы наклониться и прошептать ему на ухо какую-нибудь едкую шутку про Пьера или чересчур пафосного организатора, и Макс чувствовал бы на своей коже его теплое дыхание и тот самый, их общий парфюм. Но этого никогда не было и не могло быть. Потому что Макс сам выстроил эти стены. Он сам держал Шарля на расстоянии десяти метров в паддоке, в пресс-зале, на таких вот вечеринках. Он отшатывался от его случайных прикосновений на публике, отводил взгляд, когда тот пытался поймать его глаз, менял тему разговора, если тот рисковал стать слишком личным. Он охранял их личное пространство так яростно, что в итоге задушил в зародыше саму возможность быть вместе где бы то ни было, кроме четырех стен их квартиры. И теперь он пожинал плоды. Он стоял и смотрел, как человек, которого он все еще любил против своей воли, использовал их самые интимные детали как оружие против него же. Парфюм, который должен был быть их тайным знаком, теперь стал частью чужого, враждебного спектакля. Шарль выпрямился, его взгляд скользнул по лицу Макса, выискивая и с жадностью находя в нем следы потрясения и боли. Его улыбка стала еще шире, еще неискреннее. — Ну, нам нельзя задерживаться, — сладко произнес он, снова притягивая к себе девушку. — Нужно пройтись, показать Софии всех этих важных людей. Было приятно, господа. И он повел ее дальше в зал, оставив после себя лишь легкий, предательский шлейф воспоминаний и сдавленную тишину. Макс не смотрел им вслед. Он снова уставился в вазу с фруктами, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он был здесь, в самом центре роскошной вечеринки, а чувствовал себя так, будто стоял на краю пропасти. И все, о чем он мог думать, это о том, что Шарль добился своего. Он заставил его вспомнить абсолютно все. Воздух в ресторане стал густым и сладким, как сироп — от смеси дорогих запахов, аромата поданного на стол стейка и сладковатого дыма сигар. Макс чувствовал его вкус на языке, приторный и удушливый. Он сидел, отстраненно вращая бокал за тонкую ножку, пытаясь не вслушиваться в навязчивый гул чужих разговоров. Макс, поддавшись внезапному порыву, повернул голову, отыскивая его в толпе. И нашел. Шарль стоял в кругу каких-то малознакомых людей. Он что-то говорил, его лицо было оживленным, а потом он закинул голову и засмеялся — тот самый, звонкий и чистый смех, который Макс знал лучше собственного. И в этот момент, будто почувствовав на себе тяжелый взгляд, Шарль повернулся. Его глаза, еще полные веселья, нашли Макса через всю комнату. Взгляды скрестились, зацепились друг за друга. И тогда Шарль, не отводя глаз, медленно, почти театрально, поднес к губам свой бокал и отпил маленький глоток. А потом — он лишь едва, почти неуловимо изогнул брови в немом вопросе. Макса словно пронзило током. Он понял этот жест без слов. Это был не просто взгляд. Это был провокационный, язвительный вопрос: Нравится ли тебе шоу, которое я для тебя устроил? Смотри, как я прекрасно провожу время без тебя. Не в силах больше это выносить, он резко отодвинул стул и, бормоча что-то невнятное о том, что нужно подышать воздухом, направился к выходу. За углом здания, в прохладной темноте переулка, его наконец отпустило. Он прислонился лбом к шершавой холодной стене, пытаясь унять дрожь в руках. Инстинктивно, почти на автомате, он залез во внутренний карман пиджака и вынул пачку сигарет и зажигалку. Как знал, что пригодятся. Он ожидал чего-то подобного — яда, игры, уколов. Но он никак не ожидал тихих, почти бесшумных шагов за своей спиной. — Не знал, что ты куришь. Макс замер на мгновение, спиной ощущая знакомое присутствие. Затем резко выпрямился, с силой чиркнул зажигалкой и прикурил, делая первую глубокую, обжигающую затяжку. Дым горьким клубом заполнил легкие, и он повернулся к Шарлю лицом, смотря на него сквозь дымную завесу. — Не курю, — злобно бросил он, и голос прозвучал хрипло. Шарль стоял, непринужденно прислонившись плечом к стене, руки в карманах брюк. Его губы тронула ухмылка. — Вижу, — так же едко согласился он, и его взгляд скользнул по сигарете в пальцах Макса, полный насмешливого понимания. Тишина между ними сгустилась, став плотной и звонкой, как натянутая струна. Шарль медленно закрыл расстояние между ними. Макс почувствовал, как мышцы его спины непроизвольно напряглись, сковывая дыхание. Он не отводил взгляд, встречаясь глазами с Шарлем, в которых плескалась опасная, нечитаемая смесь насмешки и чего-то еще. Тот не спеша, почти с нежностью, вынул сигарету из его неподвижных пальцев. Поднес к своим губам. Затянулся так глубоко, что кончик ее ярко вспыхнул в полумраке, осветив на мгновение его скулы и прищуренные глаза. Выдохнул струйку дыма ему в лицо, не отдавая тлеющую папиросу назад. — Чемпионам не пристало курить, не думаешь? — его голос был низким, притворно-участливым, и в этой фальшивой заботе сквозила такая бездонная, издевательская дерзость, что ее хватило бы на десятерых. Это была последняя. Гребанная. Капля. Мысли сжались в одну белую, режущую боль точку. Макс рванул его на себя — не за руку, не за плечо, а скомкав в кулаке дорогую ткань его пиджака где-то в районе груди. Резко, грубо, без предупреждения. Шарль, застигнутый врасплох, едва успел отвести руку с сигаретой в сторону, чтобы не обжечь их обоих. И в этот миг губы Макса нашли его губы. Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Наказание. В нем была вся ярость за этот вечер, все накопившееся презрение к этим фальшивым улыбкам, вся горечь от того, что этот идиот стоит здесь и дымит его сигаретой, и вся неизбывная, пожирающая изнутри тоска. Шарль на мгновение замер, и Макс уже готовился к отпору, к толчку, к чему угодно. Но его не последовало. Вместо этого Шарль, не глядя, отбросил сигарету в сторону, где она, описав в воздухе тусклую красную дугу, упала на мокрый асфальт. Он не отрывался от поцелуя, его собственная рука вцепилась в бок Макса, прижимая его к стене, а каблук его ботинка грубо, почти злостно, раздавил окурок. Поцелуй на вкус был горьким от никотина и пепла. И бесконечно сладким — после долгой, мучительной разлуки. Шарль был повсюду. Его дыхание, все еще горьковато-сладкое от их поцелуя, смешалось с холодным воздухом ночи и обжигало кожу Макса. Его руки, все еще сжимавшие, не отпускали, приковывая его к стене. Его тело, напряженное и горячее, было так близко, что Макс чувствовал исходящий от него жар сквозь тонкую ткань рубашки. Шарль заполнил собой все пространство, весь воздух, все мысли. Он был настигающей бурей, внезапным наводнением, сметающим все на своем пути. Макс наклонился еще ближе, его лоб почти касался лба Шарля. Он не целовал его снова, нет. Он просто смотрел, заставляя Шарля чувствовать каждый мускул своего лица, каждый нерв, напряженный до предела. — Доволен? — выдохнул Макс, и его голос был низким, хриплым, простуженным от эмоций и дыма. — Поехали отсюда, Макси. Макс мягко закрыл веки, хотя внутри сердце раскололось на мелкие кусочки. Как тех самых тарелок, которые бил Шарль при ссорах. Его пальцы наконец разжали ткань пиджака, но не для того, чтобы отступить. Одна рука грубо скользнула по его плечу, по шее, и ладонь замерла на его щеке, большой палец провел по нижней губе, еще влажной от их поцелуя. Жест был одновременно обладающим и оскверняющим. В нем была вся грубость и вся накопленная тоска. Шарль замер, его собственное дыхание сбилось. В глазах, еще несколько минут назад сиявших самодовольной насмешкой, промелькнуло недоумение, а затем — вспышка чего-то дикого и ответного. Он попытался двинуться навстречу, поймать его губы снова, его рука потянулась, чтобы притянуть Макса обратно, но он был уже на шаг назад. Он отстранился легко и резко, словно отдернул руку от раскаленного металла. Воздух хлынул в образовавшуюся между ними пустоту, холодный и безжалостный. — Мы с тобой никуда не поедем. Ты устроил шоу, я оценил. Ты хотел моего внимания? Ты его получил сполна. Тебе даже не нужен я, ты просто не переносишь мысли, что я могу быть с кем-то другим. — произнес отстраненно Макс. Он больше не смотрел на Шарля с вызовом. Он смотрел на него так, словно видел впервые. Смотрел на его растрепанные волосы, на губы, припухшие от поцелуя, на пиджак, помятый его же собственными пальцами. Смотрел, словно составлял каталог всех этих деталей, чтобы больше никогда к ним не возвращаться. Он повернулся спиной и собирался уходить, даже не обернувшись пока в спину не прилетел чужой хриплый голос. — Ох, ну конечно. Прости, я забыл, на моем месте же Келли. Передавай привет. Макс замер на месте. Плечи его напряглись, сжались в тугой узел. Он медленно, почти механически, повернулся через плечо. Взгляд, брошенный через плечо, был не просто злым. Он был опасным. — Не выставляй ее виноватой, — голос Макса низкий, сдавленный, будто выходящий сквозь стиснутые зубы. — Она тут не при чем. — Не при чем, да? — Шарль сделал шаг, потом еще один, сокращая дистанцию. Его смех прозвучал резко и фальшиво. — Почему ты её защищаешь, Макс? А меня ты защищал? Или просто прятал, как какую-то грязную тайну? Макс развернулся к нему полностью, его лицо исказила гримаса гнева. — При чем тут это? Она не имеет к нашему прошлому никакого отношения! — Нет, Макс, она имеет отношение ко всему! — голос Шарля сорвался на крик, в котором копились месяцы боли и унижения. — Я просил тебя! Умолял! Хотя бы близких! Семью! Друзей! Чтобы мы могли просто за руку держаться, не оглядываясь! Чтобы я мог поцеловать тебя на прощание, не боясь, что кто-то увидит! Ты говорил, что это никому не нужно, что это наше личное, что мы должны это беречь! А её? Её ты привел в паддок на всеобщее обозрение! Ты несешь ее сумку, ты держишь ее за руку, ты целуешь ее при всех! Это было моим правом, Макс! Моим! А ты мне в этом отказал! Макс сжал кулаки, его щеки залил румянец ярости. — Это совсем другое, Шарль, и ты прекрасно это понимаешь! Она не мужчина! Не нужно будет отвечать на кучу лишних вопросов, объяснять... — Да не в этом дело! — взревел Шарль, его терпение лопнуло окончательно. Он был в сантиметрах от Макса, его глаза блестели от слез и бешенства. — Это просто оправдания! Удобные, трусливые оправдания! Дело не в поле, а в том, что ты был готов ради нее сделать то, на что для меня у тебя не хватило смелости! Ты не защищал «наше личное», ты защищал свой покой! Свой образ! Свой чертов комфорт! Я был для тебя риском, а она — нет! Вот и вся разница! Он тыкал пальцем Максу в грудь, каждый укол — как удар ножом. — Ты заставил меня чувствовать себя твоим позором, Макс! Твоей постыдной ошибкой! А её ты выставляешь напоказ, как трофей! И ты сейчас стоишь и защищаешь её? От меня? От правды, которую ты сам же и создал?! Макс стоял, оглушенный этой тирадой. Гнев все еще кипел в нем, но теперь в нем пробивались трещины стыда и осознания. Он искал слова, чтобы парировать, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией, но находил только обжигающую правду в глазах Шарля. — Я... — его голос охрип. — Я не хотел, чтобы ты так это видел. — А как еще это было видеть? — прошептал Шарль, и вся ярость вдруг ушла из него, сменившись леденящей, абсолютной пустотой. — Скажи мне. Как еще я должен был это воспринимать? Ты спрятал меня. А её — показал всему миру. Что еще мне было думать? Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по лицу Макса — больше не злой, а бесконечно усталый. — Шарль, послушай... — голос Макса сдавили тиски, он пытался достучаться, вложить в слова хоть крупицу того, что копилось годами. — Я хотел как лучше. Для нас двоих. Я не хотел, чтобы в это лезли, чтобы это комментировали, чтобы это... испортили. Ты никогда не был тем, чего я стеснялся, никогда, слышишь? Это были обстоятельства, мой страх, моя... Шарль даже слушать не стал. Он резко, с отчаянием, закрыл уши ладонями и отвернулся, с такой силой сжал пальцами собственные волосы, что костяшки побелели. — Почему я этого не заслужил, Макс? — его голос был приглушен собственными руками, но каждое слово било точно в цель. — Хотя бы части? Хотя бы трети? По-твоему, я чего хотел? Внимания, да? — Он горько покачал головой, уставившись в асфальт под ногами, словно ища ответа в трещинах. — Хотел внимания всех, ты же так думаешь, да? Что я вел себя как эгоист, которому нужно всё бельё наружу выставить? Хорошо, что Шарль стоял спиной. Если бы он обернулся и посмотрел на Макса сейчас, Макс бы рассыпался как карточный домик. И все таки не он тут единственный, кто хорошо знает другого. — Чтобы ты знал, — голос Шарля стал тише, но от этого лишь пронзительнее. Он опустил руки, но не оборачивался. — В моем понимании любовь — это то, чем делятся. Скрывать отношения — значит стыдиться их. Моя потребность рассказать — это не желание выставить напоказ, а жажда увидеть в глазах близких: «Да, твое счастье настоящее, мы рады за тебя». Он медленно, будто преодолевая невероятную тяжесть, повернулся. Его глаза были красными, заплаканными, бездонно-грустными. — Только близких, Макс, — последнее он произнес уже шепотом, в котором звенела бездна отчаяния. — Только близких. И какого черта, ты говорил мне, что молчание — это лучше для всех, а потом приводишь её... — он даже не стал называть Келли по имени, сжавшись от собственной боли, — ...и везде с ней светишься? Значит, и ты понимаешь, что любви не стыдятся, ее показывают. Я не тупой, Макс, мне два плюс два сложить не трудно, чтобы понять, в чем разница между мной и ею. Он сделал паузу, и его следующий удар был самым точным и самым жестоким. — О многом говорит, что встречаясь со мной почти четыре года, ты даже меня не представил семье. А с ней вы меньше месяца, и вот, пожалуйста. Максу стало так горько. Он стоял, опустошенный, чувствуя, как каждое слово Шарля вбивает в него гвоздь правды. Он видел эту боль, эту абсолютную уверенность в своей правоте. И он понял, что любая попытка оправдаться привычными фразами будет лишь новым предательством. — Шарль... — его голос сорвался, стал тихим и надтреснутым. Он сделал шаг вперед, но не для того, чтобы нападать, а словно ища опоры. — Я скрывал тебя, потому что боялся за тебя. Потому что я знаю свою семью. По-настоящему знаю. Не ту картинку, что видят все в паддоке. Макс провел рукой по лицу, смахивая невидимую пыль. — Мой отец... Он не просто требовательный. Он тиран. Он сломал мою мать, он пытался сломать меня. Он бы не просто не принял тебя. Он бы уничтожил тебя. Он бы нашел каждую твою слабость, каждую трещину, и бил бы по ним снова и снова, пока от тебя ничего не осталось. Он бы травил тебя в прессе, звонил бы тебе ночью, настраивал против меня. Настраивал меня против тебя. Он бы не оставил нам ни секунды покоя. Ни шанса. Макс посмотрел на Шарля прямо, и в его глазах была не ложь, а старая, выстраданная боль. — Я хотел защитить тебя от этого. Я хотел сохранить то, что у нас было. Чтобы он не мог до нас дотянуться. Да, это был мой косяк. Я откладывал этот разговор с ним снова и снова. Потому что мне было так чертовски хорошо с тобой в нашем коконе. И я боялся, что одно слово кому-то — и он рухнет. Я просто... хотел растянуть это время. Он замолчал, давая словам дойти. — А Келли? — Макс покачал головой. Наверное, после того как он поцеловал Шарля, играть в верного и любящего парня не было смысла. — Её я не скрываю не потому, что люблю её сильнее. Боже, нет. А потому что, я знаю, что мой гомофобный папаша с нее пылинки сдувает. Мне не нужно её защищать. Я даже не думаю о том, будет ли у нас с ней «дальше». С тобой... — его голос дрогнул, — с тобой я думал о «дальше» каждую секунду. И поэтому боялся. Поэтому прятал. Потому что ты имел значение. Шарль стоял, не шевелясь. Его гнев, его обида — всё куда-то ушло, оставив после лишь ошеломленную тишину. Он смотрел на Макса, и впервые за этот вечер видел не холодного, расчетливого соперника, а напуганного мальчика, который пытался построить крепость вокруг того, что любил, и в итоге замуровал в ней себя самого. — Ты... — Шарль попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он всегда видел в Максе силу, непоколебимость. Было видно по лицу, как у него образ Макса трещит по швам. — Забудь, — Макс отошел еще на шаг назад, его лицо закрыла привычная маска отстраненности. — Это уже не имеет смысла, и осталось в прошлом. Я не должен был на тебя это все вываливать. Я не знаю, зачем я оправдался, лучше продолжай считать меня трусливым мудаком, это вполне справедливо. Он резко развернулся, чтобы уйти, замуровать себя обратно в свою крепость, но Шарль схватил его за локоть, резко сократив расстояние между ними. В холодном свете луны слезы на его щеках блестели, как драгоценные камни. — Почему... — он сглотнул, подавив предательский всхлип. Макс не мог не вспомнить, как сотни раз раньше в такие моменты он просто брал его в охапку, прижимал к себе и гладил по спине, пока тот не успокаивался. Сейчас он не знал, имеет ли на это право. — Почему ты просто не сказал обо всем этом раньше, Макс? Шарль вдруг разозлился, но его гнев был очень подавлен слезами. Было непонятно, были ли слезы от злости или от обиды. — Почему? — он ударил его слабо кулаком в грудь, но попадание пришлось точно по сердцу. — Почему? Почему? Всё же могло сложиться иначе. Зачем вот это вот всё? Он продолжал бессильно толкать его в грудь, словно припечатывая каждое слово прямо в душу. — Могло, — тихо, почти беззвучно, согласился Макс, перехватывая его запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, не чтобы удержать удар, а чтобы просто держать. Не отпускать. — Я знаю, что могло. Он поднял взгляд на Шарля, и маска окончательно спала. В его глазах была та самая усталость, тот самый страх, который он скрывал все эти годы. — Я был идиотом. Я думал, что справлюсь сам. Что смогу быть для тебя и крепостью, и щитом, и при этом ни слова не говорить о монстрах под кроватью. Я думал, что если не называть их вслух, они не станут реальными. Для тебя. Он отпустил его запястье, но не отошел. — Я тебя об этом никогда не просил! — Шарль не мог успокоиться. Видя, как содрогаются его плечи, Макс сам почувствовал, как защипало в его глазах. — Прости. — Прости? — Шарль фыркнул, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Я не этого хочу от тебя услышать. Сам решил в своей голове за нас двоих! И потом меня бросил! Тоже решив сам! И ты говоришь мне «прости»? Это несправедливо, Макс! — А что ты хочешь? — Макс устало посмотрел на темное небо, словно ища там ответа. Его голос был пустым, выгоревшим. — Что мне сделать? Я не могу отмотать время назад. Не могу сделать так, чтобы мой отец стал другим человеком. Не могу стереть ту боль, что причинил тебе. Слова... они ничего не изменят. Так что скажи мне, что ты хочешь? Чтобы я извивался? Унижался? Чтобы я признался перед всеми прямо сейчас? Я сделаю это. Скажи, и я пойду и сделаю. Он опустил взгляд с неба на Шарля. В его глазах не было вызова. Была лишь готовая на всё, отчаянная покорность. Он был на краю, готовый на любое безумие, любой публичный скандал, лишь бы это хоть как-то искупило его вину. Макс проиграл эту войну, а Шарль выиграл, и теперь безропотно ждал приговора. — Я не знаю, — прошептал Шарль, закусывая дрожащую губу и яростно смахивая предательские слёзы. Он сделал шаг вперёд, и его голос, сорвавшийся на крик, был полон не обиды, а огненной, обжигающей правоты. — Я хочу, чтобы ты перестал решать за меня! Ты один решил, что твой отец сломает меня! Решил, что я не выдержу! Решил, что тишина и ложь — наш единственный выход! Ты все еще решаешь за меня, предлагая какое-то громкое признание, как будто это какая-то сделка! Возможно, Макс и не чувствовал, как по его собственным щекам катятся тихие слёзы, пока Шарль не протянул руку и не стёр их большим пальцем. Жест был внезапно нежным, резко контрастирующим с яростью его слов. И тогда голос Шарля сорвался до шёпота, густого и бездонного, в котором тонуло всё: — Но больше всего, я хочу тебя назад, Макс. Он прикоснулся ладонью к его груди, прямо к сердцу, припечатывая каждое слово. — Ты – мой. Не Келли. Не «Ред Булл». Не формулы. Ты – мой. И все твое внимание, все твое сердце тоже мое. Я больше не намерен это ни скрывать, ни тем более делить. — Что ты со мной творишь? — едва успел выдохнуть Макс, прежде чем его поцеловали.