Катастрофа доверия

Сумрак раннего вечера за окном сливался с дымом дешевых углей в камине – символ Великой Депрессии, дотянувшейся даже до сердца Империи. На столе, рядом с бутылкой шотландского виски (уже наполовину пустой) и пепельницей, доверху забитой окурками, лежал проект Вестминстерского статута. Документ, который превратит доминионы в фактически независимые государства. Свобода. Которой Мэттью Уильямс боялся до тошноты. Он стоял у камина, не в парадном мундире, а в поношенном твидовом пиджаке. Лицо осунулось от голодных очередей в Монреале, от страха за своих фермеров, от перспективы остаться совсем одному в ледяном мире кризиса. Его поступок – глупый, отчаянный – лежал между ними: тайная попытка взять краткосрочный заём... у Альфреда Джонса. Не через каналы Империи. В обход Артура. «На случай, если вы… если вы откажетесь помочь после Статута» – едва слышно пробормотал он, протягивая пачку долларовых купюр, пахнущих дешевым американским табаком. Артур не кричал. Не матерился. Он поднялся из-за стола медленно, как очень старый, очень усталый лев. В руке – не документы. Знакомая, зловещая ротанговая трость. Гладкая, темная, беспощадная. — Руки, — сказал он тихо. Голос был хриплым от виски и чего-то большего – разочарования? Боли? — На стол. Ладонями вверх. Ты торговал моей репутацией. Нашим доверием. За бумажки твоего… братца. Заслужил. Старое напоминание. Мэттью не сопротивлялся. Не молил. Он положил дрожащие ладони на холодное дерево стола, глаза закрыты. Он ждал этого. Почти жаждал. Физическая боль была яснее, чем всепоглощающий страх будущего и жгучий стыд за слабость. Первый удар. Хлесть! Раскалённая полоса легла поперёк обеих ладоней. Мэттью ахнул, но не отдернул рук. Боль была острой, чистой. Наказание. Знакомое. Почти успокаивающее в своей предсказуемости. Второй удар, точнее, жестче. — За страх, — прошипел Артур. — За тот страх, который заставил усомниться во мне. Третий. — За глупость. Думал, Альфред даст даром? Его помощь всегда имеет ценник. Выше рыночного. Четвёртый, пятый… Удары ложились методично, оставляя на ладонях багровые, вздувающиеся полосы. Боль жгла, сводила пальцы судорогой. Мэттью стиснул зубы. Слёзы текли по щекам беззвучно. Не от боли, а от облегчения. Он был наказан. Прощён? Нет. Но связь — эта неизбывная, жестокая связь — подтверждалась. Артур заботился достаточно, чтобы вразумить. Артур опустил трость. Дышал тяжело, но не от усилия — от нахлынувших чувств. Он смотрел на вздрагивающие плечи Мэттью, на его перекошенное от боли и стыда лицо, на пачку презренных долларов, валявшуюся рядом. — Дурак, — прошептал он, и в голосе не было гнева. Только усталая нежность. — Совершеннейший дурак. — Он отшвырнул трость в угол. Подошёл и взял его изуродованные ладони в свои — крупные, шершавые, тоже знавшие боль. — Слушай меня. Слушай внимательно. Он заставил Мэттью поднять голову. Зелёные глаза Артура горели странным огнём. — Этот Статут… — он кивнул на документ, — не развод. Не прощание. Это… пересмотр правил. — Сжал его руки, заставив вскрикнуть от боли, но не отпустил. — Я всё ещё твой порт в бурю. Моя экономика трещит, но я не дам тебе умереть с голоду. Никогда. Альфреду можешь вернуть бумажки. С процентами. Из моих ресурсов. Понял? Мэттью кивал, рыдая уже открыто. Слёзы смешивались с потом на лице. Боль в ладонях была ничто по сравнению с катарсисом. — Понял… сэр… простите… я так боялся… что вы… что вы бросите… — Бросить? — Артур усмехнулся горько, рука легла на затылок Мэттью, грубый жест, почти ласка. — Я создал тебя из льда, голода и верности, Мэттью Уильямс. Ты — моё самое стойкое творение. Моя… совесть. — Он потянулся к графину, налил виски в единственный бокал и сунул Мэттью дрожащие руки. — Пей. Успокойся. Депрессия? Статут? Фигня. Мы пережили войны, восстания, твою дурацкую независимость и мою… — взгляд на трость в углу, — воспитательную манеру. Переживём и это. Вместе. Он поднял серебряную фляжку. — За что? — хрипло спросил Мэттью. — За то, что ты всё ещё мой мальчик, — устало улыбнулся Артур. — Даже с дырками в карманах и статусом, который я сам тебе дал.