Жженый сахар

Тагельмуст — головной убор, сочетание тюрбана и вуали, закрывает часть лица и шею. Целер — телохранитель. Джеллаба — традиционная одежда, длинный свободный халат. Зуавы — разновидность шаровар. Шибрия — традиционный кинжал бедуинов. Высший комплимент хозяину дома — облизывание пальцев после еды. Потому Ятти, расправившись с последним куском лепешки, поочередно облизал все пять пальцев на руке, а после вытер их мокрым полотенцем. Амес фыркнул, и этот тихий кошачий звук распространился под ребрами щекоткой. — Это называется «фтат» — лепёшка на углях, — по привычке пояснил Ятти, когда Амес сел на пол у расставленных в центре ковра блюд. — А это? — «Базин» — ячмень варят в воде с солью, перетирают специальной палкой, выпекают в печи, потом подают с мясом ягненка с подливой, с куркумой и перцем. Правее — «мбатан». Это картофель с бараньим фаршем, яйцами, паприкой, мятой и имбирем. — Это? Ятти поднял уголок рта, предугадывая реакцию спрашивающего: — «Бумардам». Блюдо из бараньей головы. И хотя Амес никогда, даже во время еды, не снимал тагельмуст, было ясно, что он скривился: на переносице образовалась морщинка, брови нахмурились. Немного освободив нижнюю часть платка, чтобы спокойно есть, поднося руку ко рту, но при этом не показывая лицо, он потянулся к лепёшкам. — Принц отдыхает, поэтому я тут, — заметив вопросительной взгляд, сказал Амес. — С ним дядюшка. Дядюшкой он называл личного помощника принца, который не отходил от того ни на шаг и по совместительству являлся одним из самых лучших воинов Объединенного королевства. Амес также сопровождал принца, числясь целером, но, конечно же, даже двух лучших воинов не хватило бы для того, чтобы доставить принца во дворец — потому вот уже неделю караван из сотни верблюдов шел через пустыню. Не так давно умер старый правитель, и потому на его место должен был взойти младший сын, родившийся от наложницы. Само собой, никто не пророчил ему трон, если бы перед этим не были убиты все шестеро его старших братьев, появившихся на свет от законной жены. В первый раз, взглянув на принца, который так же, как все, прятал лицо в нескольких слоях тагельмуста, Ятти подумал, что такой щуплый мелкий паренек точно не подходит на роль короля. Принца еще ладно, мало ли их таких, изнеженных няньками? Но правителя… Целер принца, что сидел сейчас напротив, подходил на эту роль куда больше: он был очень высоким в сравнении с кочевым народом Изем, к которому принадлежал Ятти, и под одеждой скрывались литые мышцы. Это можно было заметить, когда он двигался, Ятти не мог ошибаться. Амес был истинным сыном народа Идир, и имел такую же, как у них, смуглую золотистую кожу, которая была даже темнее, чем у кочевников. На ее фоне белые ресницы и брови казались снегом на выжженной земле. За густыми длинными ресницами скрывались голубые глаза, миндалевидные и лукавые, которые поначалу пугали Ятти. И не только его — мужчины отряда, нанятого в сопровождение, называли Амеса пустынным джинном. — Если б не золото, что предложили, шайтан бы с ними, — сказал Садир, впервые увидев Амеса. — Спи с открытыми глазами, друг. — Почему я? — удивился Ятти. — Потому что он смотрит только на тебя. Это было правдой — Амес ни с кем не общался из отряда, кроме как с Ятти. Странно было. Но за несколько дней Ятти привык к этому и отвечал на все вопросы, что лились из сына народа Идир, как только они останавливались на ночевку. Того интересовало все: пустыня Юба, по которой они шли, повадки верблюдов, привычки людей из отряда, и, конечно же, сам Ятти: — Ты недавно в наемниках? Ты знаешь, где твоя семья? У тебя есть жена и дети? Дом? Ятти было легко, потому что он мог ответить одним «нет». И отвечал. Амес смотрел на него своими удивительными глазами, не отрываясь, и вскоре Ятти научился распознавать его эмоции по морщинкам в уголках глаз, поднятым или опущенным ресницам, скрытым мыслям за ярким блеском или затуманенностью зрачков. Он и так это умел, потому что все члены отряда большую часть времени носили тагельмуст, который защищал от ветра, песка и злых духов, но они снимали ткань, когда ели или останавливались на ночлег. Как и принц, что вечно прятался в паланкине или шатре, Амес никогда не открывал лицо. Можно было видеть лишь глаза, брови и кисти рук. Сейчас эти руки перекладывали финики в плетеной корзине, выбирая самые крупные, пока Ятти разливал чай по маленьким стеклянным кружкам. После недели в пустыне они отдыхали в небольшом поселении-оазисе, что служило перевалочным пунктом для всех путешественников, идущих на Восток. Отряд пообедал раньше, потому Ятти делал это один, как только закончил поить верблюдов, а потом явился неугомонный сын народа Идир. — Почему все здесь едят руками? — снова полюбопытствовал Амес. — Потому что так вкуснее, — улыбнулся Ятти. Голубые глаза смотрели, не мигая, и он вздохнул: — Считается, что так ты забираешь из пищи все, что вложил в нее создатель, и благодаришь его. — Этот оазис облагородили люди? Посадили пальмы, направили воду? Откуда берутся дикие оазисы? — Подземные реки подходят близко к поверхности и под давлением вода выходит наружу. А семена растений приносят птицы. — В оазисах есть и крокодилы. Кто приносит семена крокодилов? Ятти снова не сдержал улыбки: — Это и правда интересный вопрос. Почувствовав, как в шею подули, словно ее лизнул ветерок, которого не было, Ятти вскинул голову, однако раньше, чем он предпринял что-то еще, глаза Амеса сделались безжизненными и холодными, как осколки льда. Ятти даже не заметил, как он двинулся, а в следующую секунду рядом с расписным широким блюдом торчал кинжал с эфесом из слоновой кости. Судя по искусной резьбе и материалу рукояти, стоил он больше, чем все верблюды в караване. Приглядевшись, Ятти узнал шибрию — каплевидный, короткий и сужающийся к концу, как коготь, клинок, обычно носили только члены королевской семьи. Желтый скорпион, которого им проткнули, дергал лапами в предсмертных попытках вывернуть жало и дотянуться до колена человека. — Принц подарил, — произнес Амес, предупреждая вопрос о кинжале. — Он любит делать подарки. — Благородный юноша благороден в привычках, — отозвался Ятти. Амес протянул руку, и он взял с открытой ладони несколько фиников. Ладонь и длинные пальцы были изящны, но Ятти привлекли белые полоски, оставшиеся от колец — видимо, этот юноша тоже благороден в привычках, но вынужден был расстаться с украшениями на время путешествия. Песок Юбы был нежно-персикового оттенка, потому на закате дюны становились оранжевыми. Это была самая своенравная, жестокая и красивая пустыня, в каких Ятти бывал — он ненавидел ее днем из-за жары, ночью из-за холода, но на рассвете и закате она была похожа на первозданный, самый первый рай. Главный в отряде, Садир, чей верблюд не хотел обгонять верблюдицу с паланкином, громко цокнул: — Ай, шайтан, а не зверь! Куда несешь, глупая башка! — Понравилась ему красавица, терпи, — засмеялись сзади, и Садир выругался на своем наречии, подгоняя верблюда. Когда животные наконец выстроились в цепочку, он успокоился, но все еще проклинал принца и его верблюдицу. Как только солнце поднялось от земли, воздух вокруг нагрелся и задрожал, и караван снова погрузился в молчание. Ятти не первый раз шел этим путем, потому знал, что за огромным барханом скрывалось поразительное место — дикий оазис Тель-Хаа. Между белых скал находилось озеро с черной водой, у которого росли низкие кустарники и трава. Деревьев не было, однако здесь даже водилась рыба и крокодилы. На всю Юбу такое место было одно, да и в других пустынях подобного не нашлось бы. Потому спустя еще три дня пути, когда даже Амес устал от сидения верхом и жары настолько, что его вопросы иссякли, Ятти радостно воскликнул, привлекая его внимание: — Эй, сын Идир! Ты же хотел увидеть крокодилов? — Разве? — откликнулся тот. — Скоро увидишь. — Тель-Хаа! — заорали, как собаки неразумные, молодые члены отряда, и этот глас прокатился по цепочке в самый конец каравана. — Тель-Хаа, — задумчиво повторил Амес. Миражи несколько раз пытались увести в сторону, утверждая, что скалы находятся совсем близко, но левее или правее, однако караван упрямо шел вперед. К вечеру они спустились к озеру, которое в тени скал с двух сторон казалось еще чернее, чем было на самом деле. Ночевать решили здесь, потому можно было не спеша обустроиться. В прошлый раз Ятти следил за верблюдами, когда поил их, сегодня была не его очередь, и он направился подальше. Перед этим заметив, как закутанный в роскошный наряд принц ждет, когда раскинут его шатер. Вода в озере была пресной и ничем не отличалась от воды из колодца, кочевники говорили, что ее можно пить, даже не прокипятив, но Ятти так не думал. Хотя бы потому, что существовала версия, почему она была черной — из-за верблюжьего дерьма. Это место постоянно переполнялось верблюдами и их отходами жизнедеятельности, неудивительно, что на богатой удобрениями почве росла такая жирная растительность. Сняв тагельмуст, Ятти расстегнул пояс и стащил джеллабу. Под свободным «халатом», как назвал этот предмет одежды Амес, была тонкая рубашка и штаны. От рубашки он избавился, а штаны оставил — хотелось поскорее оказаться в холодной воде. Как только его ноги по колено оказались в ней, он едва не зарычал от восторга — вот оно, счастье! Ради этого стоило тащиться столько дней через пекло, когда даже глазные яблоки, казалось, изжарились в черепе. Песок, который точно был во всех щелях, наконец перестал ощущаться на коже, а когда Ятти совершил несколько заплывов к середине озера и обратно, то кожа начала чувствоваться кожей, а не еще одним слоем одежды. Он начал выходить на берег, сделал несколько шагов и замер, увидев Амеса. — Столько шрамов, — произнес тот, наклонив голову набок и в открытую изучая его голый торс. — Уродливо? — хмыкнул Ятти, стряхивая воду с коротких жестких волос. — Нет. Красиво. Голубые глаза сверкали, как сапфиры, и Ятти впервые почувствовал себя уязвимым. И дело было совсем не в том, что на нем почти не было одежды. Усевшись рядом, он выжал и подвернул штанины, зная, что через десяток минут ткань высохнет. Взгляд Амеса остановился на его плече, которое рассекал свежий, еще розовый шрам. — Самое неудачное ранение, — цокнул Ятти, похлопав по полосе. — Загноилось, пришлось разрезать, чистить, и так трижды, пока не начало затягиваться. И ладно бы в драке получил, нет же — на рынке воришка полоснул, когда я его поймал. Амес отвел глаза, щуря их: — Кошелек украл? — Пытался. — Как он вообще додумался у тебя что-то утащить. Ты выглядишь таким свирепым. Как старый лев. Ятти вскинул брови: — Мне и сорока нет! — Если бы было, я бы звал тебя тоже дядюшкой. Судя по голосу, Амес улыбался. Ятти вдруг больше, чем всегда, захотелось увидеть его лицо. — Крокодилы, — проговорил Амес, кивая на противоположный берег. — Это же не бревна, это крокодилы? Почему они не нападают? — Потому что знают, что это опасно. Но если оставить верблюдов одних, то обязательно попытаются. — Какие-то они мелкие. — Но сильные. Поэтому ночью близко к берегу не подходи и принца своего тоже не оставляй без присмотра — здесь и змеи водятся. Наступит — считай покойник. Они сидели так, смотря на воду и слушая плеск и шутливые перебранки мужчин в нескольких десятков шагов от них, пока верблюды не напились, и их не увели ближе к скале. Штаны полностью высохли и уже не липли к телу, кожу на спине приятно покалывало от чистоты. Услышав тихий знакомый шум, Ятти повернул голову. — Что это? — тоже заметил Амес. — Ветра ведь нет. Справа от него, у берега, маленький вихрь поднимал в воздух песок. Секунда, две, три — а потом песчинки осыпались вниз, и остался лишь слабый узор там, где это произошло. — Свадьба джиннов, — сказал Ятти. — Это хороший знак? — спросил Амес. — Вряд ли это вообще знак. Просто они рады или не очень — тому, что мы здесь. Между сумерками и настоящей ночью был промежуток, который Ятти любил особенно: песок еще не успел остыть, градус тепла снижался, однако не резко, как ближе к полуночи, но уже было видно звезды во всей красе. Предупредив Садира, он оставил отряд сидеть у костра после ужина, чтобы подняться на вершину бархана. Кроме феньков, змей и насекомых никого нельзя было встретить, потому оружие он тоже оставил, чтобы двигаться налегке. Взобравшись на песчаный холм, лег на спину и уставился на звезды, что рассыпались перед ним, как ящик с редкими специями. От их сияния и спокойной величественности кружилась голова, но он не мог оторваться от этого зрелища — возможно, это последний раз, когда он так лежит и любуется ими. То, что наемник почти дожил до сорока, означало, что он живет правильную жизнь и умеет чувствовать, когда нужно действовать, а когда не стоит. Но это не значило, что однажды его не найдет судьба в виде случайной драки, в которой повезет не ему, а кому-то другому. Любопытно — какая она, его судьба? Нежная, как первая любовь? Немилосердная, как ночной ветер в сердце Юбы? Или и то, и другое? В песок рядом с его головой воткнулась шибрия, только в этот раз скорпиона не было. Амес подкрался так незаметно, что приподнялись волоски на руках — как так вышло? Ятти ведь и во сне чувствовал угрозу. Амес оседлал его, быстро и нагло, словно имел на это право. Одной рукой Ятти стиснул его бедро, а вторую остановил клинок, прикоснувшийся к его шее: — Я получу удовольствие, даже если буду тереться о твое мертвое тело. Но лучше ведь не ссориться, правда? Ятти медленно убрал руки за голову: — Как знаешь. Если бы Амес наклонился, чтобы поцеловать его, то он бы зачерпнул песок и бросил ему в лицо. Но Амес, к сожалению, был умным, и такой ошибки не допустил. Он не наклонился и не снял тагельмуст. — Я не собирался этого делать. Но когда ты разделся, терпеть стало невозможно, — сообщил задумчивым тоном, проводя лезвием от ключицы до ворота рубашки. Пуговицы оказались срезаны постепенно, одна за одной, а после Амес откинул полы клинком. Когда он опустил ладонь на живот и погладил его, на Ятти обрушились все полгода воздержаний. Его бедра сами приподнялись, и Амес удовлетворенно заметил: — Ты даже руками себя не ласкал. Наверное, очень давно. Лезвие прижалось к боку, словно говоря — вдохнешь глубже, и войдет под ребро. Но Ятти и не собирался препятствовать, потому опустил руки на бедра Амеса, давая понять, что тот может продолжать. Амес потерся о его пах всем налитым естеством, и Ятти прикусил нижнюю губу до боли, но это не отрезвило. — Твое тело такое горячее, такое твердое, — усмехнулся Амес. — Если прикоснусь ниже — обожжешь меня? В детстве… — он сделал еще одно сильное движение и проглотил то ли вздох, то ли стон. — В детстве я часто кашлял, и дядюшка давал мне жженый сахар. Горло переставало болеть, но потом болел язык, потому что если сосать много сахарных леденцов, то язык щиплет. Если ты дашь мне свой леденец, будет так же?.. Амес не сдержал стон, когда Ятти задрал его рубашку, скользнул в штаны и обхватил пальцами все то, что сейчас предназначалось ему сегодня. Ладонь сделалась влажной от желания Амеса, который качнул бедрами навстречу — он двигался как змея, плавно, но сильно, упираясь одной рукой ему в плечо, а второй сжимая рукоять шибрии. Ятти стало не важно, если лезвие вспорет кожу, но оно не тронуло его, потому что Амес умело обращался с ними обоими. Загрубевшие от оружия, покрытые старыми мозолями и шрамами пальцы вряд ли годились для подобных ласк, но тело Амеса откликалось на каждое прикосновение с жаром, точно и правда долго ждало этого момента. На фоне гобелена из розоватых и белых звездных скоплений его силуэт казался вытканным из шелковых нитей — Ятти любовался тем, как вздрагивали его плечи. Если бы не клинок, он бы потянул за ткань на шее, открывая его лицо. Не хотелось, чтобы ночь заканчивалась, но стоны становились все громче, дыхание чаще, а сердце билось, как во время сражения, предвкушая радость победы. Немного, еще немного… Как только Амес зарычал от наслаждения, как довольный зверь, Ятти смог выдохнуть — в его штанах стало мокро от семени на несколько мгновений раньше. *** Конечно, было бы слишком хорошо и невероятно, если бы весь путь прошел без попыток ограбить караван, но так не бывает: уже перед самой столицей на них напали. Атаку отбили, но в результате десять верблюдов пресекли границу города с мертвыми всадниками. Это было частью повседневности — не первый раз. Однако впервые Ятти видел, чтобы кто-то сражался с такой свирепой жаждой, как Амес, одежда которого к концу стычки стала красной от чужой крови. — Шайтан, ай-ей! — цокнул Садир, но цокнул тихо, словно себе под нос. В столице они могли отдыхать во дворце столько, сколько заблагорассудится, о чем им сразу сообщил Амес, передавая слова принца. Ятти он сказал: — Он хочет видеть тебя сегодня вечером. Как только тебе покажут покои, отдохни и приходи в покои принца. Ятти с сомнением посмотрел на паланкин, в котором за полупрозрачными занавесками проступал щуплый силуэт. — Это хороший или плохой знак? — спросил он. — Зависит от тебя, — глаза Амеса улыбнулись. Ятти не мог предположить, зачем принц хочет его видеть и что скажет, но как только они добрались до места, как только он вымылся, переоделся и поужинал, за ним пришел дядюшка принца и молча кивнул, приказывая следовать за ним. «Все ниспосланное мне судьбой — принимаю» — мысленно произнес Ятти, делая шаг. На ковре среди маленьких бархатных подушек, в центре огромной комнаты, что раньше занимал правитель, вытянув длинные ноги в белоснежных зуавах с золотой вышивкой, сидел юноша. Его длинные платиновые волосы свободно лежали на плечах, как воротник из песца, а на открытых запястьях гремели массивные браслеты из золота, украшенные самоцветами. Голубые глаза за белыми ресницами тоже блестели, как драгоценные камни. Юноша был незнаком, а вот эти глаза Ятти узнал бы где угодно. Вздохнув, Ятти смиренно опустился на колени и коснулся лбом пола: — Приветствую принца… — Амессана, — подсказал тот. — Седьмого престолонаследника. — Чего желает принц Амессан от ничтожного наемника? По шороху одежды Ятти понял, что Амес поднялся и подошел, потому поднял голову. На изящной ладони перед его лицом лежали финики: — Раздели со мной трапезу. — А потом? Амес улыбнулся: — Все зависит от твоего ответа. Готов ли ничтожный наемник хранить тело принца? В словах Амеса крылось не только предложение стать целером, и Ятти это понимал. Взяв угощение с его руки, он ответил этим сразу на все, что было предложено. — Я приказал приготовить лепешки на углях, — произнес Амес, наклоняя голову вбок и глядя расслаблено, словно мог услышать от него иной ответ, кроме «согласен». — Все сильно удивились. Принцы не едят обычный хлеб? Какой же странный здесь народ. Как хорошо, что именно ты научишь меня всему, что знаешь об этой стране и обычаях. Комнату заполнял запах благовоний, от которых кружилась голова, но, возможно, не они были виноваты, а губы принца, властно прижавшиеся к губам Ятти. Вот уж точно — если бы это случилось раньше, стало бы понятно, что такие сладкие губы могут принадлежать только особе королевских кровей. Полы шелкового халата разошлись, Амес прижался голой грудью и животом. Он целовался неторопливо, зная, что может делать это хоть до утра, и никто не осмелится его остановить. Его юркий язык казался скорпионьим жалом, когда он дразнил им и улыбался, сводя на нет попытки Ятти поймать его своим. Амес легко заставил его забыть обо всем спустя всего несколько мгновений, как их дыхания смешались. В пустыне он был как молодой зверек, который стремится укусить раньше, чем его заметят, а здесь вел себя как полноправный хозяин. Ятти на миг подумал, что этот человек рожден, чтобы повелевать. — Подай, — попросил Амес, указывая на керамический кувшин с узким горлом, что стоял по правую руку. Ятти повиновался, и вскоре вся комната пропиталась ароматом розового масла, которое Амес вылил себе на пальцы, прежде чем вставить их в себя. Из-под двустворчатых дверей тянуло сквозняком, яркие дамастовые занавеси, разделяющие помещение на части, колыхались, но было жарко, потому по спине Ятти скатывался пот. Он поморщился от неприятного ощущения, но Амесу, похоже, понравилось гладить его влажную голую спину, когда они остались без одежды. Усевшись напротив и перекинув ноги через его бедра, принц изучал скользкими от масла пальцами его шрамы. С каждой минутой его глаза загорались все сильнее, и наконец он провел языком по плечу Ятти, чтобы затем поцеловать в шею. Его рука опустилась ниже, обхватывая болезненно набухшее естество Ятти, который вздохнул: — Что за испытание выпало на мою долю… — Верно говоришь, — шепот Амеса был таким же влажным, как его гибкое тело, что льнуло к нему. — Дядюшка всегда сетовал, что я то еще испытание. Он снова оседлал Ятти так же ловко, как на бархане, словно вскочил в седло на любимого коня, только сейчас им уже ничего не мешало. Нельзя было сказать, что Ятти вошел в него — скорее принц поглотил его, как леденец. — Это лучше, чем я представлял, — облизывая губы, Амес запрокинул голову и смотрел из-под ресниц, изучая лицо Ятти, по которому струился пот. — Научи меня, как правильно. — Научить? Разве ты не делал этого прежде? — Я играл только со своими руками. Но когда увидел тебя, захотел отныне играть с тобой. — Хвала создателю, что ты выбрал меня. Говорить о создателе в такой момент было богохульно, но Ятти вообще ни о чем не думал, кроме как о том, как тесно, жарко и хорошо внутри принца, когда тот вот так неловко двигает бедрами. Он взялся за его талию, направляя, заставляя двигаться плавнее, и Амес быстро понял, как нужно. Вскоре Ятти пришлось кусать губы, чтобы не нарушать покои принца хриплыми стонами. Толкнув на спину, — Ятти очутился среди маленьких подушек на ковре, — Амес накрыл его тело своим, гладким и упругим, как молодой бамбук. На нем не было шрамов, и, кажется, даже волосков, а в свете ламп кожа отливала густым медом и золотом. Погладив белоснежную волну волос, переброшенных на одно плечо, Ятти запустил в них пальцы и притянул к себе. — Научи меня, как сделать так, чтобы ты терял голову от меня, — произнес Амес, лизнув его губы. — Ты с этим справился и без моей помощи. Низкий сладкий стон, принадлежащий то ли Ятти, то ли Амесу, растекся по горлу, как жженный сахар.