эй, сосед

Шум мотора «RB19» Макса Ферстаппена, выигрывающего квалификацию, оглушительный, вибрирующий где-то в костях, вылетел из моих наушников вместе с последним разряженным процентом аккумулятора, оставив после себя звенящую, гнетущую тишину. Я с силой швырнула гаджет на кровать и зарылась лицом в прохладную шелковую наволочку, издав тихий, почти животный стон бессилия и скуки. За окном, обрамленным тяжелыми портьерами цвета бордо, зажигались огни вечернего Монако — яркие, праздные и.. чужие. Субботний вечер в самом сердце Лазурного Берега, а я сижу одна в своей чертовски дорогой, но бездушной съёмной клетке с видом на порт, где качались на легкой волне белоснежные яхты, похожие на недосягаемые замки. Романтика, нечего сказать. Воздух в комнате был густым, неподвижным, пахшим остывшим кофе и дорогими духами с нотками сандала и груши — ароматом, который я купила, чтобы казаться увереннее. Мой бывший, тот самый, что обожал «Формулу-1» до фанатизма, всегда говорил, что от меня пахнет «дорого и недоступно». Это была едва ли не единственная точка пересечения наших интересов, помимо, прости господи, сносного секса. После того как он ушел, прихватив свою затертую до дыр кепку «Scuderia Ferrari» и коллекцию моделей болидов, я месяц не могла смотреть гонки. Каждый рев мотора отзывался в памяти обидным эхом наших ссор. А потом острая тоска прошла, сменившись лёгкой, но постоянной досадой — на себя, на него, на эту бестолковую привычку. Но она осталась. Как и та глубокая, ноющая тоска по… ну, по простой человеческой близости. По тому, чтобы тебя хотели не как красивый аксессуар, а по-настоящему. С той самой тоской в горле я потянулась, чувствуя, как напряжены мышцы спины, и скинула с себя легкий шелковый халатик. Он бесшумно соскользнул на пол, и я осталась стоять посреди комнаты только в кружевном белье молочного цвета — дорогом, соблазнительном, купленном в порыве маниакального «полюби себя новой». Прохладный воздух, щедро охлажденный кондиционером, ласкал обнаженную кожу, пробуждая мурашки. Я закрыла глаза, позволив кончикам пальцев медленно, почти лениво скользить по телу: по едва заметному, плавному изгибу талии, по узким бедрам, которые мой бывший считал «слишком костлявыми для настоящей женщины», а я за долгие вечера одна научилась принимать и даже любить. Мои пальцы опускались всё ниже, а в голове, опьяненной одиночеством и тишиной, навязчиво крутилась одна-единственная мысль: «Хотя бы кто-то. Хотя бы просто так». И в этот миг, сквозь звон в ушах, я услышала — приглушенный бетоном, но отчётливый, низкий мужской стон. Прямо за стеной. Я замерла на месте, пальцы впились в собственные бедра. Сердце заколотилось где-то в самом горле, громко и бешено. Мне показалось? Отголосок моей же фантазии? Но нет. Снова. Сдержанный, глубокий, явно непроизвольный стон, за которым последовал приглушённый, но энергичный, отборный мат на английском. И ещё… лёгкий, ритмичный скрип кровати, упирающейся в нашу общую стену. Кровь ударила в голову, щеки моментально вспыхнули. В соседней квартире, которая, по уверениям улыбчивого риелтора, уже полгода как пустует, кто-то был. Кто-то молодой, судя по бархатному тембру голоса. И он, судя по всему, занимался тем же, чем и я — пытался справиться с вечерним одиночеством самым примитивным и эффективным способом. Сама мысль об этом свела с ума, отправив в таз волну горячей слабости. Я снова закрыла глаза, и мой мозг, предатель, услужливо, в высоком разрешении, дорисовал картину. Не абстрактного красавца с обложки. А его. Того, чьи стоны я сейчас слышала. Высокого, накачанного, с сильными руками, которые… Я уже не сдерживала себя, мои движения стали увереннее, настойчивее. Его воображаемые, хриплые стоны сливались с моими настоящими, его ритм, угадываемый по звукам из-за стены, стал моим собственным. Мысль о том, что он там, а я здесь, и мы делаем одно и то же, не зная друг друга, сводила с ума. Я кончила быстро и резко, с тихим сдавленным криком, кусая в кровь губу, чтобы не выдать себя слишком громко. На следующее утро, сделав самое безразличное и сонное лицо, какое только могла изобразить, я спустилась в лобби и спросила у старого консьержа Пьера о соседях. Он хитро улыбнулся, его глаза поблескивали: «Ах да, мадемуазель Элли, совсем забыл вам сказать! На прошлой неделе заселился молодой человек. Англичанин. Очень энергичный, очень шумный». Цель после этого стала ясна как божий день. Если мой новый сосед думает, что может меня смутить или загнать в краску, он сильно ошибается. Теперь по вечерам, особенно когда я слышала за стеной малейший шорох, я старалась быть особенно громкой. Я не сдерживала стоны, позволяя им вырываться свободно и громко, представляя, что он слышит каждую мою пошлую, откровенную фантазию именно о нём. Это было порочно, унизительно и дико, до головокружения, возбуждающе. Но сегодня, в этот вечер, было не до игр. Накатила та самая, знакомая и тоскливая волна — от одиночества, от чужого, хоть и роскошного города, от навязчивых мыслей, что у всех там, за окном, есть своя кипящая жизнь, а я торчу в этой золотой, но абсолютно пустой клетке совершенно одна. Отчаянье сжимало горло. Нужен был заряд, встряска, что угодно. Я с размаху ткнула пальцем в экран смарт-колонки, включив на полную, заставляющую вибрировать пол, катушку зажигательный хит Кэтти Перри «I Kissed a Girl». Оглушительная музыка заполнила всё пространство, вышибая грусть и вытесняя тишину. Я посмотрела на своё отражение в огромном зеркале-двери шкафа — высокое, довольно худощавое тело, но с соблазнительными изгибами, которые подчёркивало черное кружевное белье. Длинные, почти до талии, белёные блондинистые волосы густыми волнами спадали на плечи и спину, слегка колышась в такт мощному биту. Я кружилась по центру гостиной, подпевала, срывая голос, проводя ладонями по своим бёдрам, по плоскому животу, закидывая голову назад, чувствуя, как освобождаюсь. Я танцевала для себя, отчаянно пытаясь снова почувствовать себя сексуальной богиней, а не закомплексованной одинокой девчонкой. Я закрыла глаза, полностью отдаваясь ритму, кричащему о свободе. И в пиковый момент песни, на самом страстном её куплете, сквозь грохот басов я услышала чёткий, ритмичный, нарочитый стук в стену. Два коротких, отрывистых, один долгий, уверенный. Как приветствие. Или вызов. Не могу точно сказать. Я застыла на полпути к пируэту. Музыка продолжала греметь, но у меня в висках теперь стучало пуще любого баса. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Это он. Сосед. Пришёл жаловаться на шум. Да по-любому так и есть! Сгорая со стыда и от какого-то дикого, животного возбуждения, я выбежала на балкон, накинув на тело тот самый легкий шелковый халатик, нуждаясь в глотке свежего ночного воздуха. И почти сразу же, словно этого только и ждали, скрипнула дверь на балконе слева. Из-за бетонной перегородки появилась рука — загорелая, с проступающими венами, в знакомом оранжевом браслете McLaren, а затем и всё его лицо — веснушчатое, с взъерошенными песочного цвета волосами и… Господи. Мать его! Это же был сам Ландо Норрис. Его знаменитая ухмылка сползла с лица, сменившись лёгким, неподдельным шоком. Его глаза, невероятно яркие, голубые, как море у скал, пробежались по мне — по моим длинным босым ногам, по полам халата, распахнутым и открывающим всё кружевное белье, по тонким бретелькам, на которые он смотрел, кажется, целую вечность. — Эй, — его голос был заметно ниже, чем в телевизорных интервью, и приятно хрипловатым. — Я не прерываю сольный концерт? Я оперлась о прохладные перилла, стараясь выглядеть невозмутимой, хотя ноги предательски подкашивались, а внутри всё трепетало. — Это зависит исключительно от того, понравилось ли шоу, — выдавила я, сама удивляясь своей наглости. — Прямо скажем, не самое худшее, что я слышал за свою жизнь, — он облокотился о свою сторону перегородки, его глаза скользнули по мне с ног до головы. Быстро, открыто оценивающе, без намёка на ложную скромность. — Я, кстати, Ландо. — Я знаю. Элли, — ответила я, чувствуя, как горит под его взглядом всё тело. — Приятно познакомиться, Элли. Слушай, а у тебя… — он сделал театральную паузу, и его ухмылка стала ещё шире, лукавее, — случайно сахара нет? Для выпечки. Я тут пытаюсь испечь печенье. Это полная кулинарная катастрофа. Я рассмеялась. Это было так нелепо, так абсурдно и так горячо — слышно было в каждой интонации. — Печенье? Серьёзно? — мой голос прозвучал сипло от недавнего крика и волнения. Я инстинктивно завязала пояс халата покрепче, чувствуя, как пышут жаром щёки. — У гонщиков свое, сбитое с толку расписание, — парировал он, играючи пожимая плечами. — И свой специфический стресс после проваленной квалификации. Выпечка, знаешь ли, успокаивает. — он снова ухмыльнулся, но теперь это выглядело немного смущённо и по-мальчишески мило. Его взгляд на мгновение соскользнул на вырез моего халата. И тут меня осенило. Озарение. — Погоди-ка, — сказала я, исчезая в тёмном проеме двери в квартиру и возвращаясь через минуту с двумя высокими бокалами ледяного, игристого просекко. Капли влаги тут же выступили на хрустале. — Забудь про сахар. Попробуй лучше это. Я протянула ему бокал через узкий проём между нашими балконами. Наши пальцы едва коснулись. Мелькнула крошечная, но яркая искра статики — или чего-то другого. — Ну, если настаиваешь… — он ухмыльнулся и сделал большой глоток, его глаза блеснули одобрением. — Неплохо. Очень даже. — А насчет печенья… — я сделала маленький глоток из своего бокала, глядя на него поверх края, прищурившись. — Мы можем испечь его вместе. Я, как видишь, тоже живу одна, и мне нечем заняться вечером. Мы же соседи. Самое время познакомиться поближе. Его глаза блеснули неподдельным азартом и интересом. — Deal. Идет. Через пять минут, которые показались вечностью, он уже стоял на пороге моей кухни. Мы были похожи на двух детей, устроивших пир горой посреди ночи. Он, обсыпанный с ног до головы белой пшеничной мукой, с сосредоточенным, серьезным видом взбивал смягченное масло с сахаром, а я просеивала муку в большую миску, стараясь не смотреть на то, как играют и напрягаются мышцы на его загорелых предплечьях при каждом движении венчиком. Он был невыносимо энергичным, болтал без остановки — о гонках, о проваленной сегодня квалификации, о том, как его по-дружески троллит его же напарник Карлос. Он шутил, смеялся своим громким, заразительным смехом, от которого становилось тепло внутри, и постоянно, будто невзначай, к чему-то прикасался — к моим рукам, передавая миску, к плечу, поправляя прядь моих волос, якобы испачканную мукой. Каждое такое мимолетное прикосновение обжигало кожу. Я видела, как он на меня смотрит — украдкой, но с таким нескрываемым мужским интересом и вожделением, что внутри всё сжималось в тугой, дрожащий комок желания. Он обмолвился, как видел меня сегодня на балконе, и я заметила, как он сглотнул, а его обычно веселый взгляд потемнел, стал тяжелее. Закончив, он оставил мне полкоробки ещё тёплых, пахнущих ванилью печенек и свой номер в телефоне («Если что, стучи сразу в вотсап, стена — не самый надёжный способ связи, да и не самый приватный»). Его уход ощущался как физическая потеря, в квартире стало пусто и тихо. Я уже нафантазировала себе целый роман — как мы будем завтракать вместе на этом самом балконе, как он будет пробираться ко мне ночью тайком от папарацци… Вот только этой же ночью, едва я начала проваливаться в сон, я снова услышала звуки. Сначала это был приглушённый, мелодичный женский смех. Потом — тишина. А затем… тихие, прерывистые, но совершенно узнаваемые стоны. Они кардинально отличались от тех, что я слышала ранее. Это были не его стоны. Острая, слепая, ревнивая боль пронзила меня насквозь, как нож. Я вскочила с кровати и изо всех сил, исходя от ярости и обиды, хлопнула ладонью по холодной поверхности стены. Шум за стеной прекратился мгновенно. Воцарилась звенящая, давящая тишина. Потом — сдержанный, понимающий, даже дразнящий мужской смешок. И снова — три четких стука. Два коротких, один долгий. Наш условный сигнал. Я ждала, затаив дыхание, пока за стеной, наконец, не захлопнулась входная дверь. Гостья ушла. Тогда я, вся дрожа от дикой смеси ярости, унижения и желания, набрала воздуха в грудь и изо всех сил ответила. Трижды. Так же сильно и яростно, как стучала ранее. Не прошло и тридцати секунд, как в мою дверь постучали. Твёрдо, уверенно, без тени сомнения. Я распахнула её. Передо мной стоял он. Босиком, в тех же мятых спортивных шортах, натянутых на низко сидящие узкие бедра. Грудь голая, влажная, будто он только что вышел из душа, наспех вытершись. Капли воды застревали в россыпи веснушек на его плечах и медленно скатывались по рельефу упругого пресса. — Это что, новая форма соседского общения? — спросил он, его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения, без намёка на прежнюю шутку. — Это ты начал, — выдохнула я, чувствуя, как по всему моему телу пробегает мелкая, предательская дрожь. Он сделал шаг вперёд, заставляя меня инстинктивно отступить в полутемную прихожую. — Я стучал, чтобы сказать, что мне нравится. А ты… — он был уже совсем близко, его тело излучало жаркое, животное тепло. — Ты стучала, чтобы сказать, что ревнуешь? — Не смей, — прошипела я, но мои руки сами, помимо моей воли, потянулись к нему, к его горячей коже. — А чего тогда? — он наклонился, и его губы почти коснулись моей шеи. Дыхание обожгло кожу. — Мешаю спать? — Мешаешь, — это прозвучало как тихий, беспомощный стон. — Оу… Ну, тогда, может, я могу как-то компенсировать твой недосып? — он протянул руку и провёл шершавыми подушечками пальцев по моей щеке, затем опустил их ниже, к шелковому поясу моего халата. Одним легким движением он развязал его. Шёлк беззвучно соскользнул с плеч, упал на пол, открывая тело. Его взгляд, тяжёлый, тёмный, полный голода, скользнул по мне, и по нему было ясно — он хочет меня здесь и сейчас. — И как? — прошептала я, уже чувствуя его сильное возбуждение сквозь тонкую ткань его шорт. — Я очень, очень изобретателен, — он не стал целовать меня сразу. Вместо этого он обхватил мои бёдра сильными руками и с легкостью приподнял, заставив обвить его талию ногами. Я вскрикнула от неожиданности, цепляясь за его широкие, надежные плечи. Он понес меня в спальню, и только сейчас, в полумраке, его губы наконец нашли мои. Его поцелуй был похож на захват. Голодный, властный, полный невысказанных обещаний. Его язык был горячим, настойчивым, нереальным. Он опустил меня на мягкое покрывало, скидывая с себя шорты одним ловким движением. Он был прекрасен — вся его поджарая, собранная из рельефных мышц и стальных нервов фигура гонщика была напряжена, как перед стартом. Шрамы, синяки, ссадины — всё это была история его тела, и я жаждала её узнать, прочитать губами. Он не торопился. Его губы, язык и руки исследовали каждый сантиметр моей кожи — от впадинки между ключицами до самых чувствительных, трепетных мест на внутренней стороне бёдер. Он заставлял меня сходить с ума, то замедляясь, то снова ускоряясь, точно выдерживая гоночный ритм, знающий толк в контроле и сенсации. Его руки, эти самые руки, что сжимают руль на бешеной скорости, были удивительно нежны и точны в своих ласках. Он интуитивно знал, куда нажать, как коснуться, чтобы у меня перехватывало дыхание и темнело в глазах. — Я слышал тебя, — прошептал он, его губы были у самого моего уха, а пальцы скользили вниз, доводя до исступления. — Каждую ночь всю эту чертову неделю. Ты сводила меня с ума. Но сегодня… сегодняшние твои стоны, твоя музыка добили меня окончательно. Я решил узнать, кто эта прекрасная, незнакомая леди, что так невероятно звучит за стеной. А потом ты вышла в этом своем халатике… Чёрт, Элли. — Я знала, — только и прошептала я в ответ, впиваясь ногтями в его упругую спину, ощущая под пальцами бугорки старых шрамов. — Я только надеялась, что мой новый сосед наслаждается моей игрой так же сильно, как я сама. Когда он вошёл в меня, это было похоже на резкий, срывающий с места старт гонки — мгновенный рывок, наполняющий всё тело адреналином и жаром, и сразу же — плавное, но неумолимое, набирающее мощь ускорение. Его ритм был идеальным — то он замедлялся, заставляя меня сходить с ума от сладкого ожидания, то снова ускорялся, выводя на прямую, к финишу. Я стонала громко, не стесняясь, и он отвечал мне тихими, хриплыми стонами прямо в губы, в шею, в грудь. Его тело покрыла лёгкая испарина, и я чувствовала, как бешено бьётся его сердце, прижавшись к нему в объятиях. В какой-то момент он перевернул меня, и его руки сцепились на моих бёдрах, прижимая меня к себе так сильно, что я чувствовала каждый его мускул, каждый точный толчок. Мир сузился до нас двоих, до звука нашего тяжелого, прерывистого дыхания, до запаха его кожи — дорогой одеколон, свежий пот и что-то неуловимо его — смешанного с ароматом моих духов. Он кончил первым, с тихим, сдавленным криком, уткнувшись лицом мне в плечо. Но его руки не отпустили меня, продолжая двигаться, меняя угол, находя ту самую, нужную точку, пока мир передо мной не взорвался снопом ослепительных искр, и я не закричала, уже совершенно не сдерживаясь. Мы лежали молча еще долго, сплетённые в единый клубок конечностей, слушая, как за огромным окном шумит не засыпая никогда, ночной Монако. Его рука лежала на моём животе, и он время от времени проводил по нему большим пальцем, словно проверяя, настоящая ли я или нет. Утром я проснулась от бодрящего запаха свежесваренного кофе. Ландо стоял на моём балконе, уже одетый в простые потертые джинсы и свободную футболку McLaren. Он повернулся и улыбнулся — той самой, знаменитой, мальчишески-бесшабашной ухмылкой, но в его глазах было что-то новое, более глубокое и взрослое. — Мне пора, — сказал он, его голос был хриплым после сна. — Тренировка. Но я… э-эм… Я вернусь. Уже вечером. Если, конечно, ты не против. — За печеньем? — я поднялась на локте, укрываясь простыней, и улыбнулась ему. — Нет, — он серьёзно посмотрел на меня, и в его взгляде не осталось и тени шутки. — Не за печеньем. Он наклонился и поцеловал меня — быстро, но тепло, почти нежно — и ушёл, оставив после себя в квартире стойкий запах кофе, дорогого парфюма и чего-то ещё, что было просто его, Ландо. Позже, убираясь на кухне, я нашла на столешнице рядом с четкими кругами от кофейной чашки, несколько его вчерашних уже остывших печенек. Они были аккуратно выложены в форме улыбающегося смайлика. Вечером, лёжа на диване и бесцельно листая ленту в телефоне, я услышала, как за стеной зазвучала тихая, нежная музыка. Потом раздался знакомый, уже родной стук. Два коротких, один долгий. Я улыбнулась самой себе, широко и счастливо, и стукнула в ответ — ровно три раза.