As You Like It

Осознание приходит к нему, как это часто бывает, во время Ночной Охоты. Это одна из совместных ночных охот, которые становятся всё более привычным делом для Вэй Усяня. То, что начиналось как тщательно продуманная уловка, чтобы у Цзинь Лина появилось больше друзей, превратилось в нечто, что Лань Чжань с юмором назвал «хорошей новой традицией для укрепления межклановых отношений». Сегодняшняя охота проходит под руководством Цинхэ Не. Это относительно простой случай с ходячими мертвецами, который позволяет Вэй Усяню просто наблюдать за тем, как разношёрстная группа младших учеников бегает по лесу под его присмотром. По крайней мере, до тех пор, пока знакомая фигура Не Цзытао не приземляется на ветку соседнего дерева. Застенчивая улыбка на его остром лице обещает столь же знакомую тему для разговора. – Цзытао, – смеётся он после того, как главный ученик Не признался, что ему снова нужна помощь в подготовке к ежегодной дискуссионной конференции в Цинхэ Не. – Тебе нужно успокоиться! Конференция состоится в середине осени? Сейчас едва весна! – Я хочу, чтобы всё было идеально, старший Вэй! – Не Цзытао надувает губы, и этот детский жест контрастирует с его откровенно устрашающим ростом и силой верхней части тела. – Ты же знаешь, что глава секты Не впервые поручает мне подготовку! Это важно! – Верно, верно, – усмехается Вэй Усянь, окидывая взглядом поляну под собой, чтобы убедиться, что никто не лишился конечности и не попал в неприятную ситуацию. Удовлетворившись увиденным, он поворачивается к молодому человеку. – Итак, в прошлый раз мы составили схему рассадки, не так ли? И о, это было довольно интересно. Кто бы мог подумать, что столько лидеров орденов враждуют друг с другом и не могут сидеть рядом? Возможно, Лань Чжань и был самым выдающимся заклинателем своего возраста, но ему действительно пришлось нелегко, когда он занял должность Главного Заклинателя. – Что будет на этот раз, а? – Еда! – радостно восклицает Не Цзытао. – Я покажу старшему Вэю позже, в гостинице, когда мы закончим. Я составил список предпочтений и диетических ограничений каждого ордена, чтобы старший Вэй мог проверить. А ещё я приготовил чай и закуски для главного стола во время встречи лидеров орденов! Вэй Усянь благодарен темноте вокруг них за то, что она скрывает его улыбку. Он уже не в первый раз задаётся вопросом, не было ли это просто судьбой, что в ордене, полном закалённых в боях мужчин и женщин с каменными лицами, Не Хуайсан нашёл себе главного ученика, который так же увлечён чайными листьями и красивыми вещами, как и он сам. – О, а ещё... – Цзытао немного колеблется, и Вэй Усянь с интересом вглядывается в темноту, замечая, как юноша слегка ёрзает. – Я просто хотел узнать, какие закуски или сладости предпочитает Ханьгуан-цзюнь к своему чаю, – выпаливает Не Цзытао, потому что, конечно же, как и большинство молодых людей, которых Вэй Усянь взял под своё крыло, мальчик находится в полном трепете перед его мужем, Главным Заклинателем. И Вэй Усянь его за это не винит. Вэй Усянь смеётся, открывает рот – и тут его осеняет ужасная мысль: он действительно, по-настоящему не знает. Чтобы осознать это, нужно время. Он знает Лань Чжаня с пятнадцати лет, дважды вместе с ним спасал мир заклинательства, на самом деле женат на этом человеке – и Вэй Усянь не знает, какая у него любимая чайная закуска. – Но только если старший Вэй не будет против, чтобы я узнал! Я имею в виду, что Ханьгуан-цзюнь – очень закрытый человек, верно? О, но могу ли я хотя бы узнать, какой чай он любит? Я нашёл хорошего поставщика чая с лепестками лотоса, который, как вы сказали, нравится главе ордена Цзян, так что было бы здорово, если бы я мог подать Его Превосходительству чай, который нравится и ему, – болтает Не Цзытао, совершенно не замечая, как медленно сходит с ума Вэй Усянь, стоящий всего в шаге от него, потому что он тоже не знает, какой чай любит Лань Чжань. – Старший Вэй? – наконец спрашивает Не Цзытао после долгого молчания. Вэй Усянь сглатывает внезапно образовавшийся в горле комок, а на заднем плане раздаются стоны раненых. – Знаешь что? Я ещё вернусь к этому вопросу.

***

Вэй Усянь переживает кризис. Что, вероятно, прозвучало бы очень тревожно для любого, кто услышал бы это из его уст, ведь кризисы в его жизни (жизнях?) до сих пор заключались в том, что его бросали в гробницу с привидениями, оставляя умирать, а также в том, что весь мир заклинательства объединялся, чтобы принести его голову на блюде. Поэтому он молчит, аккуратно сворачивает Ночную Охоту – ему даже удалось дать несколько советов о том, как извлечь максимум пользы из флагов для духов, – и садится с Не Цзытао, чтобы просмотреть список блюд и чайных листьев, в то время как его разум медленно погружается в хаос. Потому что после короткого разговора с Цзытао в лесу внутри него словно прорвало плотину, и на него хлынул поток бесчисленных мелочей, которых Вэй Усянь, по-видимому, просто не знал о своем муже. Какое любимое блюдо Лань Чжаня? Любимая книга? Любимый цвет? Конечно, Вэй Усянь знает, что ест и чем пользуется Лань Чжань, знает, что у него на обед, знает, что стоит на его книжных полках в Цзинши, и видит аккуратно сложенные ряды белых и бледно-голубых вещей в их общем гардеробе. Но. Но Вэй Усянь также понимает, что не может с уверенностью сказать, что это то, что Лань Чжаню нравится. Всякий раз, когда он заказывает овощи с грустной приправой в любом ресторане, куда они приходят, кто может с уверенностью сказать, что Лань Чжаню действительно нравятся овощи с грустной приправой, а это не просто то, что он ел с детства? Когда Лань Чжань просматривает книгу по теории заклинательства или труды давно умерших философов, делает ли он это потому, что ему действительно это нравится, или потому, что именно такие книги он должен читать как Второй Нефрит Лань? И действительно, есть ли у Лань Чжаня хоть какая-то одежда или вещи, которые не были бы выдержаны в цветах Гусу Лань? Вопросы продолжают роиться у него в голове, даже когда он возвращается домой в Гусу, даже когда он заезжает в Инчуань, чтобы проверить несколько небольших орденов и кланов, процветающих там благодаря инициативе Лань Чжаня. Улыбки и ободряющие слова звучат у него на губах как заученные. И Вэй Усянь знает, что глупо и легкомысленно так переживать из-за чего-то подобного. В конце концов, он знает Лань Чжаня. Знает его ценности, его непоколебимые идеалы и основы, которые делают Лань Чжаня тем, кто он есть. Знает его настолько хорошо, что может предугадать и скупые слова, слетающие с губ Лань Чжаня, и взмах его меча ещё до того, как они произойдут. И всё же. И всё же, несмотря на все общие черты, присущие его мужу, Вэй Усянь понимает, что ему не хватает множества мелких деталей. Какими бы банальными и легкомысленными они ни были, они всё же являются частью Лань Чжаня, и незнание этих деталей почему-то кажется неправильным. Вэй Усянь задаётся вопросом: может быть, он просто не уделяет этому достаточно внимания? Или потому, что он никогда не спрашивал? А потом, на самом дне мутных вод его сомнений, всплывает знакомая и затасканная мысль: «Неужели он недостаточно хорош для Лань Чжаня?» Эти вопросы не дают ему покоя всю дорогу до Облачных Глубин, пока он идёт по гравийной дорожке к Цзинши. Наконец деревянные двери распахиваются, и он видит золотые глаза Лань Чжаня. – Вэй Ин. В тот момент, когда Вэй Усянь бросается в объятия своего мужа, Лань Чжань уже ждёт его – тёплый, надёжный и домашний, – и все сомнения и дискомфорт Вэй Усяня мгновенно рассеиваются в этих объятиях. – Вэй Ин? – тон Лань Чжаня едва заметно меняется, в его глазах появляется беспокойство, когда Вэй Усянь слишком долго и неподвижно лежит у него на руках. О, Лань Чжань слишком, слишком добр к нему. Он знает, как расстроился бы Лань Чжань, если бы узнал о его прежних сомнениях, и Вэй Усянь не хочет, чтобы его муж переживал. Что бы ни видел в нём Лань Чжань, что бы ни заставляло Лань Чжаня так сильно ему доверять, он тоже будет доверять этому. Он в долгу перед Лань Чжанем, в долгу перед самим собой – по крайней мере, в этом. – Я просто слишком сильно скучал по своему Лань эр-гэгэ! – Вэй Усянь ухмыляется, глядя на Лань Чжаня, и успокаивает его, нежно целуя в губы. – Две недели – это слишком долго для путешествия. Почему бы нам просто не позволить миру заклинательства самому о себе позаботиться, а? – Вэй Ин может остановиться, когда захочет, – замечает Лань Чжань, и в его взгляде мелькает лёгкое веселье. – Дело не в этом! – хнычет Вэй Усянь, пока Лань Чжань заводит его в дом, уже согревая его руки от пронизывающего холода ранней весны в Гусу. – Просто это не то же самое, что ходить по всем этим местам без тебя! Ах, Лань Чжань, давай завтра сходим в Цайи и посмотрим на рынок! – Мн, – согласно мычит Лань Чжань, усаживая Вэй Усяня рядом с жаровней и грациозно проходя мимо него, чтобы заварить чай. Это напоминает ему о... – Нам тоже стоит сходить куда-нибудь поесть! Скажи, Лань Чжань, есть ли у тебя какие-то особые предпочтения? – спрашивает Вэй Усянь, внимательно вглядываясь в лицо мужа, хотя у него уже есть предчувствие, что он знает ответ. – Всё, что хочет Вэй Ин, – это прекрасно, – отвечает Лань Чжань, словно по команде: мягко, по-дружески и совершенно искренне. Вэй Усянь прищуривается и задумывается.

***

У Вэй Усяня есть теория. Кому-то может показаться грубым строить догадки о собственном муже и родственной душе, но Вэй Усянь знает только такой способ решения проблемы, который не приведёт к полному краху и не заставит его потеряться в водовороте второстепенных чувств. И правда, не то чтобы Лань Чжань был сильно против, учитывая, как часто он смотрит на него, словно на особенно упрямую головоломку Цицяо Бан, и как удовлетворённо, едва заметно изгибаются его губы, когда он придумывает новый способ уложить Вэй Усяня спать пораньше или заставить его нормально питаться. Итак, как и в случае с любой уважаемой теорией, её нужно проверить – желательно с помощью ограниченного и контролируемого объёма данных, которые легко поддаются наблюдению. Вэй Усянь выбирает чайные листья, потому что именно с них всё началось, а ещё потому, что за ними относительно легко наблюдать, учитывая, сколько времени жители Облачных Глубин тратят на заваривание и питьё чая. Его основа – это чай, который Лань Чжань пьёт каждый день: утром, вечером и сразу после обеда. Вэй Усянь тоже часто пьёт его, сидя напротив Лань Чжаня, пока его муж изящно наливает и подаёт ему чай. Однако чай – Послушайте, Вэй Усянь не собирается говорить, что он чайный эксперт или что-то в этом роде – он не Не Хуайсан и не маленький Цзытао, которые могут понюхать диск или пакетик с чайными листьями и сказать вам, в каком регионе они были выращены или что-то в этом роде. Но за время своих путешествий он выпил много чая, и просто, как и со многими другими вещами в Облачных Глубинах, чай, который у них есть, совсем не имеет вкуса. Не Хуайсан, вероятно, неодобрительно посмотрел бы на него из-за своего веера и сообщил бы, что слова, которые он ищет, – «нежный и лёгкий». И Вэй Усянь понимает это, ведь чай, который Лань Чжань пьёт каждый день, – это, по-видимому, Байхао Иньчжэнь, белые серебристые иглы, которые растут только в соседней провинции Фуцзянь, высоко ценятся и стоят смехотворно дорого, хотя на вкус похожи на кипячёную воду с примесью травы. Он также узнал от тётушки Цути, которая заведует кухней Облачных Глубин, что это тот самый чай, которым они угощают орден уже несколько десятилетий. Что ж, это скоро изменится. Вэй Усянь начинает собирать разные сорта чайных листьев каждый раз, когда отправляется на Ночную Охоту с Лань Чжанем, чтобы улаживать споры и в целом решать проблемы, которые слишком срочные и сложные, чтобы их можно было закрыть бюрократией или новыми указами. Он нюхает чайные листья и пьёт чай чашку за чашкой, слушая страстные рассуждения продавцов чая о глубине и тонкости вкуса. Он много торгуется, потому что хороший чай, как правило, просто смехотворно дорог. Сначала он заменяет обычный чай Лань Чжаня на Бай Мудань – белый пион, который по вкусу похож на привычный, но более крепкий и с фруктовым ароматом. Он очень внимательно наблюдает за тем, как Лань Чжань морщит лоб, замечая разницу, а затем снова разглаживает его и пьёт чай как обычно. Ну что ж. С этого момента Вэй Усянь постепенно усиливает насыщенность чайных листьев: белый чай сменяется жёлтым, привычным Цзюньшань Иньчжэнь, который он пил на Пристани Лотоса; затем следует более терпкая серия зелёных чаёв – терпкий Чун Ми, мягкий обжаренный Лунцзин Ча, ароматный жасминовый Молихуа Ча, а после несколько сортов улуна, чей более глубокий древесный аромат наполняет тихую атмосферу Цзинши. К концу первого месяца он уже довольно ловко выбирает чайные листья, с большей уверенностью указывает на листья и чайные диски и вступает в интересные споры с продавцами о достоинствах смесей, кислотности и времени заваривания. Он составляет каталог схожих вкусов на основе Байхао Иньчжэня, который Лань Чжань пил всю жизнь, и Вэй Усянь наблюдал за этим. Он наблюдает за тем, как Лань Чжань деликатно принюхивается к каждой из посылок, которые приносит ему Вэй Усянь, наблюдает, как меняется выражение его лица, когда он делает первый глоток нового напитка, наблюдает за явными признаками недовольства или чего-то ещё, которых так и не появляется.

***

Спустя несколько недель и настоящее путешествие по лучшим чайным плантациям страны Вэй Усянь готов признать, что его теория всё-таки может оказаться верной. Не то чтобы он не знал, какие сорта чая предпочитает Лань Чжань. Просто раньше у Лань Чжаня, скорее всего, их не было. Когда он так говорит, это звучит немного абсурдно. Но чем больше он об этом думает, тем больше в этом смысла. Как и в случае с медитациями Лань Чжаня, его пробуждением в пять утра и отходом ко сну в хай-ши, чаепитие стало частью его распорядка дня. И после того, как Лань Чжань пил один и тот же чай годами, вполне вероятно, что чувства, возникающие из-за привычки и любви к чему-то, немного смешались. И на самом деле это не должно так сильно беспокоить Вэй Усяня. Он знает, что сам процесс приготовления и употребления чая успокаивает Лань Чжаня, как и его утренние ритуалы и стабильный цикл сна. Таким образом, у Лань Чжаня есть набор привычных мелочей, к которым он относится более или менее равнодушно и спокойно, и это совершенно нормально. И всё же... Свист чайника громко раздаётся в тишине Цзинши, отвлекая Вэй Усяня от его размышлений, а Лань Чжаня – от написания письма. Кисть его мужа замирает на середине строки. – Я принесу, – Вэй Усянь машет рукой Лань Чжаню и, рассеянно подойдя к маленькой печке, снова устраивается напротив мужа. Он нечасто этим занимается, но Вэй Усянь умеет подавать чай. Умеет подавать чай очень правильно. Госпожа Юй позаботилась о том, чтобы он не опозорил орден Цзян своим плохим воспитанием и при каждом неправильном движении резко стучала по костяшками пальцев, заставляя его разливать чай и принимать правильную позу для сидения, пока у него не начинали болеть руки и спина. Был период в их жизни, когда они с Цзян Чэном вздрагивали от одного звука бьющегося о чашку чая. Вэй Усянь, всё ещё погружённый в свои размышления, не замечает, что принял позу, в которой занимался в юности: спина прямая, руки отведены от тела, чтобы рукава ханьфу изящно ниспадали на запястья, пока он наливает воду в чайник, а затем в чашки. Он снова выливает воду, прогревает чайные чашки и очищает листья от примесей, прежде чем налить воду во второй раз. По привычке он кружит крышкой чайника, прежде чем закрыть его. Он ждёт, затем аккуратно разливает чай по гун дао бэй, прежде чем в последний раз разлить его по чашкам для себя и Лань Чжаня. Довольный, он аккуратно берёт одну из чашек и протягивает её Лань Чжаню. Который ее не принимает. Он ждёт ещё мгновение, прежде чем наконец поднять глаза – и видит, что Лань Чжань смотрит на него широко раскрытыми золотистыми глазами, цвета расплавленного мёда. Кисть в его руке забыта. – Лань Чжань? Его муж наконец принимает чашку, ставит её на стол рядом с кистью, а затем протягивает руку и притягивает Вэй Усяня к себе на колени. – Лань… Чжань? Теперь уже Вэй Усянь наблюдает, как Лань Чжань аккуратно обхватывает его запястье и подносит его к губам, ощущая учащённый пульс. Другая рука скользит вниз – длинные, длинные пальцы крепко сжимают его талию. – Вэй Ин очень хорошо заваривает чай, – шепчет Лань Чжань, прижимаясь губами к его костяшкам. – Лань Чжань… – беспомощно смеётся Вэй Усянь, даже когда его опрокидывают на пол Цзинши. – Если бы я только знал, что от правильной подачи чая тебе становится так жарко и неспокойно, я бы делал это у тебя на глазах, когда мы были подростками! В ответ он получает резкий, горячий укус в плечо, и все мысли о чае и предпочтениях вылетают из головы до конца ночи.

***

Вэй Усянь просыпается от боли в спине, видит пустую кровать, накрытый тканью поднос с завтраком на столе – и всё понимает. У Лань Чжаня очень чёткие предпочтения, когда речь идёт об их брачном ложе. Даже с самого начала, в то странное время после воскрешения, когда они кружили друг вокруг друга и украдкой касались в тихих уголках Облачных Глубин, Лань Чжаню всегда нравилось хватать его за запястья. Позже, после трёх поклонов и обретённого уединения, пальцы сменились лентами и шёлком. Лань Чжань любит, когда Вэй Усянь шумный и бесстыдный, словно его крики доказывают: он жив, он здесь. И всё же он любит, когда Вэй Усянь тихий и скромный, облачённый в белое и ведущий себя «подобающим образом». И, конечно же, когда он подаёт своему мужу чай вот так. Вэй Усянь не назвал бы их занятия любовью чем-то легкомысленным, но она точно выходит за рамки привычного уклада жизни Лань Чжаня. Его муж имеет свои предпочтения, которые ясно выражает, – и это заставляет задуматься. Он размышляет об этом весь день, пока тащится, превозмогая боль в спине, чтобы провести послеобеденное занятие по основам обращения с духовным оружием. Вэй Усянь немного изменил программу: вместо того, чтобы просто давать ученикам по очереди настоящее духовное оружие, он наполнил несколько тренировочных мечей достаточным количеством духовной энергии, чтобы ученики могли взаимодействовать с ними и пытаться использовать разные уровни энергии и сигнатуры. Он переходит от одного ученика к другому, чтобы убедиться, что каждый из них научился сочетать свою энергию с энергией мечей. Теперь он приспособился к тому, как ученики Лань направляют поток своей ци, и может правильно объяснить им, как его направлять. В Юньмэн Цзян учили напрямую работать с ядром, а в Гусу Лань наставляют достичь состояния, в котором ты сливаешься с ним в единое целое. Это дольше и сложнее, требует много медитаций, но даёт тонкий контроль над энергией. Вэй Усянь вынужден признать, что это позволяет более тонко контролировать поток ци, что вполне логично, учитывая, что большая часть жителей Гусу Лань практикует музыкальное заклинательство, где малейшее изменение тона имеет первостепенное значение. Это заставляет Вэй Усяня задуматься о собственном прогрессе в демоническом заклинательстве, о том, подходит ли ему разработанная им техника, ведь всему, что он узнал, он научился без каких-либо прецедентов или примеров – исключительно методом проб и ошибок, проливая кровь и испытывая боль. Вэй Усянь задаётся вопросом, было ли то же самое с Лань Чжанем и их занятиями любовью. В строго регламентированной жизни его мужа, полное отсутствие сексуального воспитания создало пространство, где Лань Чжань может свободно исследовать и пробовать что-то, просто быть. Его пальцы машинально скользят под ворот ханьфу к отметине, оставленной Лань Чжанем, – и Вэй Усянь невольно удивляется.

***

Он несёт это любопытство сквозь весь Ханьши, прихватив с собой аккуратно свёрнутый нотный лист и кружку пуэра, купленного в Иу. – Сичэнь-гэ! – нараспев произносит он после короткого стука. Лань Сичэнь, сидящий на своём обычном месте у окна, приветственно кивает. Уже больше года Вэй Усянь соблюдает ритуал: садится напротив старшего, кланяется и рассказывает о своей последней вылазке, и дарит записанную народную песню. То, что начиналось как безопасная альтернатива новостям и слухам, теперь превратилось в медленно растущую коллекцию народных песен со всего мира. На губах Лань Сичэня появляется едва заметная улыбка, когда он напевает мелодию – простую песенку хаоцзы, которую поют фермеры во время работы. Старший брат Лань Чжаня всегда был более открытым, чем его муж, и Вэй Усянь радуется всякий раз, когда в нём проступает прежняя мягкость. – А-Сянь, – мягко говорит Лань Сичэнь, тем самым тоном, что напоминает Вэй Усяню о шицзе. – Ты хочешь о чём-то поговорить? Вэй Усянь открывает рот, но тут же закрывает, разрываясь между чувством вины и смирением – и, конечно же, Сичэнь-гэ замечает это. Как и в случае с шицзе, Вэй Усянь иногда думает, что, вероятно, это связано с тем, что он старший брат, и что даже в глубине своего горя старший брат всё равно заботится о других. Иногда он задаётся вопросом, хочет ли он знать, или это просто то, что он не может контролировать, не может остановить. Если он хочет остановиться. – Эм… – говорит он наконец. – На самом деле ничего срочного. Просто… Я только что понял, что не знаю… многого из того, что нравится Лань Чжаню. Например, какой чай он любит? Какую еду? Если кто-то и знает, так это Сичэнь-гэ, верно? Вэй Усянь нервно смеётся, а Лань Сичэнь долго молчит – так долго, что Вэй Усянь пытается заглянуть ему в глаза, гадая, не сказал ли он чего-то не того. – Ванцзи никогда не был привередливым ребёнком, – наконец начинает Лань Сичэнь. Вэй Усянь хмурится, не дождавшись прямого ответа, но мужчина продолжает: – Когда мы были маленькими, нам говорили, что нужно хорошо себя вести. Чтобы мы могли увидеть маму. О, думает Вэй Усянь, и что-то сжимается у него в животе, когда он осознаёт, о. – И зачастую быть хорошим означало делать то, что тебе говорят, и есть то, что тебе дают. Ванцзи всегда хотел быть хорошим в этом смысле. И, полагаю, это стремление осталось с ним. На долю секунды Вэй Усянь видит всё в красном цвете – ему хочется ворваться в самое сердце Облачных Глубин и потребовать от старейшин объяснений, хоть каких-то оправданий тому, что они так обращались с ребёнком. Он зажмуривается, делает глубокий вдох и произносит: – Понятно. Ответная улыбка Лань Сичэня едва заметна и печальна. – Но Сичэнь-гэ не… – задумчиво тянет Вэй Усянь через некоторое время, указывая на свёрток с чаем между ними. – Я имею в виду, я знаю любимый чай Сичэнь-гэ. – Раньше я этого не знал, – тихо отвечает Лань Сичэнь. Вэй Усянь узнаёт этот мягкий, отстранённый взгляд – тот самый, когда он думает о людях, которых больше нет. – Мне помогли понять, что мне нравится. – Я… – Вэй Усянь сглатывает. – Я прошу прощения. – А-Сяню не за что извиняться. Как он сам однажды сказал мне: то, что что-то закончилось плохо, не отменяет всего хорошего, что было. Вэй Усянь извиняется и уходит. Он оставляет чай и песню как обещание, почти рассеянно напоминая Лань Сичэню, чтобы тот ел побольше. Тот внезапно склоняется над столом – спокойный и сдержанный, как и всё, что его окружает в последнее время. – Спасибо, что делаешь это для Ванцзи. Вэй Усянь открывает рот, но вместо ответа склоняется в поклоне, заметив улыбку на губах Лань Сичэня – едва заметную, усталую, но такую тёплую, какой он не видел уже очень, очень давно.

***

Слова Сичэнь-гэ не выходят у него из головы весь день: пока он ведёт послеобеденные занятия, помогает Лань Чжаню с перепиской, пока готовится ужин, пока Лань Чжань принимает с ним ванну и расчёсывает ему волосы. Он смеётся, болтает о пустяках, но всё время видит одного и того же Лань Чжаня – маленького мальчика, который так старается быть хорошим, потому что иначе не увидит свою маму целый месяц. – Вэй Ин? – наконец спрашивает Лань Чжань, когда они расслабленно лежат в объятиях друг друга, пресыщенные и довольные. Вэй Усянь слишком крепко прижимается лицом к его груди – и этим выдаёт себя. Голос мужа звучит обеспокоенно, несмотря на то что в нём уже слышатся нотки сна. Вэй Усянь хочет разочарованно застонать: именно Лань Чжань утешает его, хотя это должен был бы делать он сам. Даже если это был не тот, прежний Лань Чжань. Лань Чжань здесь – живой и согретый в его руках. – Лань Чжань, – шепчет он. – Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, верно? Знаешь, что я сделаю для тебя всё, что угодно? Всё, что ты захочешь. Он прижимается ещё крепче, прекрасно понимая, что эти заверения нужны скорее ему самому, ведь Лань Чжань никогда не сомневается. А потом, потому что Лань Чжань так добр и так заботлив, потому что он – Лань Чжань, его золотые глаза светятся в темноте, а объятия наполнены спокойным, непоколебимым теплом, которое Вэй Усянь знает уже так давно. Его голос звучит приглушённо, когда они соприкасаются кожей: – Я знаю. – Вэй Ин никогда не должен об этом беспокоиться, – повторяет он спустя мгновение, крепко и неумолимо обнимая его. – А теперь спи.

***

Цзян Чэн устроил что-то вроде временного кабинета на берегу. Благодаря тёплой погоде в Юньмэне он может позволить себе роскошь работать с видом на пруд с лотосами. Визуальная и сенсорная стимуляция, предположительно, должна успокаивать и снижать стресс, а также облегчать головные боли от напряжения – если верить целителю Цзинь, с которым они говорили в прошлом месяце. Вэй Усянь подходит к приготовленной для него подушке – рядом с кипой корреспонденции и явно всё ещё напряжённым Цзян Чэном. Он мысленно обещает себе, что в следующий визит непременно вытащит Цзян Чэна на Ночную Охоту, будь прокляты эти умиротворяющие пейзажи. Иногда, когда наваливается слишком много бумажной работы, единственным спасением остаётся что-то по-настоящему тяжёлое. – Серьёзно, Цзян Чэн? – Вэй Усянь плюхается на подушку и принимается перебирать стопку бумаг. – Твой дорогой шисюн только что приехал, а ты заставляешь его заниматься бумажной волокитой? Где же сыновняя почтительность? Где же гостеприимство? – Гостеприимство, как же! Я не для того восстанавливал тебя в должности ученика Юньмэн Цзяна, идиот! – Цзян Чэн бросает сердитый взгляд поверх стопки. – Иди и принеси пользу. Эти цифры меня убивают! Вэй Усянь со смехом соглашается, и вскоре они уже привычно перебирают бумаги, скрипя кисточками по листам. Тихий плеск воды за окном кажется теперь успокаивающим – ведь напротив сидит Цзян Чэн. Вэй Усянь уже собирается сказать брату, что целитель из Ланьлина, возможно, был прав, когда входит слуга с чаем и тарелкой горячих булочек. И Вэй Усянь останавливается – вспоминает. Он помнит, как ему было восемь, как новый дом казался странным и чужим, как он старался вести себя хорошо и быть незаметным, пока Цзян Чэн тащил его на шумный рынок в доках. Разноцветные прилавки и громкие голоса так напоминали ему об Илине. И он помнит, как Цзян Чэн остановился у лотка с пухлыми блестящими булочками, приготовленными на пару, указал на одну, а потом повернулся, чтобы спросить, какую он хочет. – Я съем то, что останется после того, как ты закончишь, – сказал Вэй Усянь, хотя его желудок свело узлом, а ароматный пар от булочек щекотал нос. Он вспомнил, как думал, что не должен быть жадным, не должен доставлять хлопот, должен быть хорошим. В тот момент он не понимал, почему Цзян Чэн так разозлился. Почему он снова спросил его, заставил просто выбрать то, что он хотел. – Я… никогда их не пробовал, поэтому не знаю, какая мне нужна? И тогда на лице Цзян Чэна появилось решительное выражение, а его тонкие брови сошлись в той манере, которая сохранилась и по сей день. Его Цзян Чэн, его шиди, который теперь стал главой ордена и дядей. – Мы возьмём по одной каждого вида, шушу, – сказал Цзян Чэн, прежде чем Вэй Усянь успел возразить. Позже шицзе застала их сидящими на пирсе. Их лица были перепачканы соусом и сладкими бобами, а на коленях у обоих лежало слишком много раскрытых булочек на пару. Вэй Усяню больше всего понравились острые булочки со свининой. – А-Сянь, – сказала она тогда, вытирая их обоих платком с ароматом лаванды, которых у неё, казалось, всегда было невероятное множество. Её взгляд был нежным. – С этого момента ты тоже можешь говорить всё, что захочешь. Ты можешь рассказывать нам, что сделает тебя счастливым. Потому что мы семья, а семья должна делать друг друга счастливыми. На это у него ушли месяцы. Просто сказать, что он хочет – попробовать, поесть, что-то сделать. И каждый раз шицзе улыбалась ему своей мягкой улыбкой, а Цзян Чэн бросал на неё сердитый взгляд и кивал, словно бросая вызов всем, кто мог бы его остановить. – Эй, Цзян Чэн, – ухмыляется Вэй Усянь, легонько подталкивая брата к миске с дымящимися булочками. Цзян Чэн ворчит что-то себе под нос. – Знаешь, я так и не поблагодарил тебя как следует за то, что ты познакомил меня с чудесными булочками на пару! – О чём ты, чёрт возьми, говоришь? – рявкает Цзян Чэн, и Вэй Усянь замечает, как его щёки заливает маковый румянец. Тот тянется за булочкой, чтобы отвести взгляд куда-нибудь в сторону. Вэй Усянь разворачивает одну и видит липкие, блестящие кусочки свинины в соусе. – Ах, острые со свининой – самые вкусные, не так ли? Цзян Чэн пристально смотрит на него ещё мгновение, прежде чем в изгибах его плеч что-то, кажется, расслабляется, и хрупкое равновесие вещей внезапно обнажается на его лице. – Да, – говорит он, и в его голосе слышится что-то знакомое и одновременно далёкое. – Да, это так. И в этот момент, окружённый ароматным паром и плеском воды, как в детстве, Вэй Усяню кажется, что он слышит нежный голос своей шицзе, которая вытирает их испачканные губы краем платка: Семья должна делать друг друга счастливыми.

***

Вэй Усянь без тени сомнения знает, что Лань Чжань счастлив. Он видит это по его улыбкам – тем самым, что когда-то казались ему редкостью, почти миражом, а теперь встречаются повсюду, стоит лишь уметь замечать. Он знает это по Сычжую, по тому, как глаза мальчика наполняются мягким, почти благоговейным удовлетворением, когда он смотрит на отца. И всё же – семья должна делать друг друга счастливыми. Вэй Усянь думает, что в идиллические дни этой второй жизни, дарованной ему, он, возможно, просто хочет наверстать упущенное счастье, которого был лишён вместе с Лань Чжанем. Что после жизни, полной осторожности и страха, ему теперь позволено быть немного жадным. Вэй Усянь угощает Лань Чжаня сладостями. Потому что в Облачных Глубинах нет ничего хотя бы отдалённо напоминающего приличный десерт, и он считает преступлением то, что маленький Лань Чжань никогда не пробовал танхулу. Конечно, он не начинает с танхулу. Даже если он думает о том, как идеальные губы его мужа обхватывают блестящие красные шарики – что, на самом деле, совсем другое дело. Не стоит начинать с чего-то слишком сладкого, если всю жизнь ты практически не ел сладкого. Он тайком выманивает Лань Чжаня в город, на ночные рынки в далёких краях, и угощает его маленькими пирожками и скрученными в трубочку булочками, от которых губы мужа становятся блестящими и розовыми, а сахарные капли так и просятся, чтобы их слизали. Вэй Усянь приносит домой пирожные – крошечные, изящные штучки, завернутые в листья и бумагу. Одни пахнут мёдом, другие посыпаны османтусом, орехами и всевозможными сухофруктами, а некоторые имеют замысловатую форму, так что их почти жаль есть. Лань Чжань, кажется, в восторге от этих крошечных пирожных: он отмечает, как изящно они украшены, как гармонично сочетаются со вкусом. А Вэй Усянь думает, что Лань Чжань просто любит красивые вещи – любит запечатлевать мимолётную красоту и собирать маленькие памятные сокровища. Вэй Усянь вспоминает рисунок, который муж прячет под половицами, закладку в виде пиона, по которой он так нежно проводит пальцем. Он дарит мужу цветы, которые остаются свежими после его путешествий благодаря небольшому количеству ци. Оставляет их в кабинете, в Цзинши, везде, где, как он знает, часто бывает Лань Чжань: веточки фиалок и диких одуванчиков, лежащие как бы невзначай; замысловатые хризантемы, расставленные как подношение; элегантные орхидеи в полном цвету, спрятанные под кистью. Вэй Усянь осыпает Лань Чжаня подарками и цветами так же, как осыпал бы поцелуями его кожу. Маленькие точки счастья на месте, которое они так долго оберегали вместе.

***

Вэй Усянь рассказывает Лань Чжаню истории. Он вспоминает, как его муж признавался, что никогда не слышал сказок на ночь. Он шепчет легенды, народные сказания и наполовину выдуманные истории прямо в ухо Лань Чжаню, пока тьма ночи и тепло их близости окутывают их, как колыбель. Он видит, как Лань Чжань закрывает глаза, и чувствует, как его тело тяжелеет от слов Вэй Усяня. Он тайком проносит в Цзинши книги: романы, непристойные стихи и романтические саги – книги, которым совершенно не место на священных полках Облачных Глубин, где и без того слишком много счастья и горя. Он небрежно расставляет их по всему дому – в кабинете Лань Чжаня, в его приёмной, – невинные и манящие. Однажды ночью он возвращается в Цзинши и видит, что Лань Чжань хмуро смотрит в книгу. Морщинка между его бровями не вяжется с безмятежной, идеальной осанкой. Вэй Усянь украдкой бросает взгляд на обложку и понимает, что это действительно одна из тех книг, которые он сам подложил на полку. История обречённой любви между молодой девушкой и одиноким принцем-волком, ставшим императором, чтобы защитить её, но потерявшим при этом самого себя. – Я не понимаю, как это может быть просто, – Лань Чжань хмурится ещё сильнее, кладёт книгу на колени и пристально смотрит на Вэй Усяня. – Просто заканчиваться вот так. Какой смысл в истории, если она лишь демонстрирует тщетность всего сущего? Какой в этом смысл? – Ну, некоторым людям нравится хорошенько поплакать? – с усмешкой отвечает Вэй Усянь, вырывая оскорбительную книгу из рук Лань Чжаня и начиная проводить рукой по его волосам. Его забавляет то, что муж всё ещё сидит в головных уборах, слишком поглощённый чтением, чтобы снять их должным образом. И в то же время ему больно от того, как глубоко всё чувствует его Лань Чжань. Лань Чжань тихо фыркает, но не сопротивляется прикосновениям. На следующий день он пишет Оуян Цзычжэню, а через неделю получает толстую посылку с очень восторженным и эмоциональным сопроводительным письмом. Вэй Усянь наугад выбирает книгу, полностью доверяясь безграничному романтизму Цзычжэня: историю об опальном боевом боге и его верном короле-призраке, о многовековом ожидании и любви, которая в конце концов побеждает. Он аккуратно кладёт её на письменный стол Лань Чжаня. Вернувшись из короткой поездки в Танси, он застаёт Лань Чжаня за чтением: тот сидит с выпрямленной спиной и изящно перелистывает страницы, словно это священные писания, а не вычурный любовный роман, который наверняка вызвал бы у старейшины отклонение ци. Вэй Усянь заваривает чай, кладёт над чайником согревающий талисман, устраивается напротив с собственной книгой и ждёт, пока муж закончит. – Хорошо читается? – спрашивает Вэй Усянь, протягивая ему чашку ещё горячего чая. – Мн, – хмыкает Лань Чжань, прежде чем сделать глоток. Этот тон означает, что он вполне доволен. Лань Чжаню нравятся счастливые концовки.

***

Когда он кладёт в тарелку Сычжуя вторую порцию жареного тофу в стиле Юньмэн, его вдруг осеняет: мальчика воспитывал Лань Чжань. – Тебе нравится жареный тофу, – говорит Вэй Усянь, не задумываясь. Сычжуй моргает, смотрит сначала на тофу, который только что получил, а потом медленно переводит взгляд на него – так же осторожно и доброжелательно, как всегда. – Так и есть, старший Вэй, – отвечает Сычжуй. Часть «Ты ведь и сам это знаешь, не так ли?» остаётся невысказанной, потому что его А-Юань – воспитанный ребёнок. – Хм, – бормочет Вэй Усянь и продолжает есть. Он наблюдает, как Сычжуй доедает все овощи, как и подобает хорошему ученику Лань, но при этом поливает их изрядным количеством соуса и приберегает на потом жирные кусочки тофу с начинкой из побегов бамбука. А потом Цзычжэнь замечает, как Сычжуй поглядывает на танхулу, продающиеся на ночном рынке, и покупает ему один. Сычжуй застенчиво улыбается и деликатно хрустит сахарной корочкой. – Ха, – снова бормочет Вэй Усянь, встречаясь взглядом с Сычжуем поверх красного сияния танхулу, пока Цзинь Лин не шлёпает его по плечу, ворча, чтобы он шёл дальше. Это неспешная Ночная Охота – простое дело с горными демонами, за которое они берутся лишь ради того, чтобы Цзинь Лин мог отдохнуть от абсолютного политического хаоса, царящего в Ланьлине. Племянник отправляется устанавливать духовные сети по периметру, всю дорогу препираясь с Цзинъи, а Цзычжэнь вклинивается между ними, как буфер или рефери. Сычжуй же остаётся рядом с Вэй Усянем, чтобы помочь установить массив для привлечения духов, который станет центром их стратегии. На самом деле помощь ему не нужна – это простая работа для одного человека, с которой справится любой заклинель с палкой. Но Сычжуй улыбнулся и просто остался стоять рядом, мягко отмахиваясь от друзей. Он всегда был прилипчивым ребёнком, его А-Юань. – Ханьгуан-цзюнь первым угостил меня жареным тофу. Вэй Усянь моргает, его палка замирает в воздухе, и он смотрит на присевшего на корточки, всё ещё улыбающегося Сычжуя. – О? – В Облачных Глубинах подавали только варёный тофу, и, кажется, я его ненавидел. Я отказывался есть его, хотя привередничать в еде запрещено. И вот однажды Ханьгуан-цзюнь привёл меня в маленький ресторанчик в Цайи, дал попробовать три вида тофу и спросил, какой мне нравится больше всего. – На этих словах улыбка Сычжуя становится ещё шире. – А теперь мы иногда готовим жареный тофу в Облачных Глубинах. Старший Вэй знает, какой именно. – О, – снова произносит Вэй Усянь и смеётся, чтобы скрыть внезапную неловкость и ком в горле. – Твой Ханьгуан-цзюнь просто великолепен, не так ли? При этих словах Сычжуй замолкает и снова смотрит на Вэй Усяня своим осторожным, добрым взглядом. – После храма Гуаньинь, – наконец говорит он, когда Вэй Усянь уже готов пуститься в бессвязные рассуждения, лишь бы нарушить странно напряжённую тишину, – я попросил Ханьгуан-цзюня рассказать мне, как он меня воспитал. Например, он ведь тогда был ненамного старше меня. Как он это сделал? И он сказал: «Каждый раз, когда я не знаю, что делать, я просто делаю то, что, по моему мнению, сделал бы старший Вэй». – А, – Вэй Усянь моргает, не зная, как реагировать. – И я думаю… думаю, что тофу был одним из этих случаев? Ханьгуан-цзюнь сказал, что детям, людям важно иметь выбор. Что людям вообще полезно знать, что у них есть выбор, а не просто принимать то, что дают. Он сказал, что этому его научил старший Вэй, когда он был молод. Вэй Усянь вспоминает, как они с Лань Чжанем спорили в библиотечном павильоне, а между ними лежали наполовину исписанные копии правил Лань. Они оба были молоды и дерзки. Позже он вспоминает, как кричал под дождём, будучи уже старше, и как оба упрямо верили, что поступают правильно. Его горло сжимается от слишком большого количества чувств сразу: сожалений, мыслей о том, что могло бы быть, и такой сильной благодарности – – Ах, А-Юань, я так благодарен Лань Чжаню за то, что он так хорошо тебя воспитал. А Сычжуй, такой добрый и хороший, во многом похожий на его Лань Чжаня, просто снова улыбается – нежно и лучезарно, как утреннее солнце: – Сянь-гэгэ тоже хорошо меня воспитал. Вэй Усянь смеётся, протягивает руку, чтобы взъерошить волосы сына, и изо всех сил старается не расплакаться посреди чёртовой Ночной Охоты.

***

Вэй Усянь решает последовать совету, который, по сути, дал сам себе, и делает выбор. Он смеётся над собой за то, что не сделал этого раньше, но смех быстро сменяется горько-сладким чувством: Лань Чжань столько усилий приложил, чтобы дать выбор Сычжую, но не себе. Вэй Усянь делает глубокий вдох и твёрдо убеждает себя, что именно поэтому он здесь. Он заставляет Лань Чжаня самому выбирать, что и где есть во время путешествий, устраивает небольшой турнир между всеми сортами чая, накопившимися у него, только чтобы узнать, какой Лань Чжаню понравится больше. Он записывает ответы Лань Чжаня в маленькую неприметную книжечку. Содержимое вряд ли имело бы смысл для кого-то ещё, учитывая случайный характер выбора и его собственный корявый почерк. «Лань Чжаню нравится, когда от меня пахнет магнолией», – пишет он после того, как завёл мужа в лавку в Цайи и заставил нюхать всевозможные масла для волос, пока у обоих не начало щипать в носу, а рукава не пропитались смесью ароматов. «Лань Чжаню нравится, когда я одет в тёмно-синее и тёмно-красное». Они перебирают пальцами шёлковые ткани, а старая портниха снисходительно улыбается, глядя на их сцепленные руки. Ему по душе нежно-фиолетовый оттенок – как у горечавки, которую так любила его мать. Лань Чжань предпочитает, чтобы Вэй Усянь занимался цифрами, когда они обсуждают бюджет и тарифы, а сам предпочитает более абстрактную уверенность, которую дают письма. Предпочитает, чтобы Вэй Усянь сидел у двери, когда он проводит слушания как Его Превосходительство, чтобы их взгляды могли встретиться в скучные или раздражающие моменты. Предпочитает пить дымный Чжэншань Сяочжун вместо обычного чая, если ночь проходит за бумажной работой и разговорами. С каждым днём книжка пополняется новыми заметками – вариантами, предпочтениями и маленькими привычками, которые принадлежат только Лань Чжаню. И Вэй Усянь думает: из всех книг в библиотеке Гусу Лань, из всех тайн, что прячутся в её закрытых комнатах, эта его книжка – самая ценная.

***

И вот однажды Лань Чжань спрашивает. Вэй Усянь в последний раз проверяет маршрут перед завтрашним отъездом. Между ними лежит карта с множеством пометок и приклеенных кусочков пергамента. Лань Чжань говорит: – Если Вэй Ин будет проезжать мимо Гуаньли, сможет ли он купить там чай из семян дыни, который он брал в прошлый раз? – Конечно! – Вэй Усянь изо всех сил старается не улыбаться как идиот, но у него ничего не выходит, и в конце концов ему становится всё равно.

***

Лето пролетает незаметно, и вот уже начинается дискуссионная конференция. Холодные каменные залы Нечистого Царства заполняются разноцветными одеждами представителей орденов. Вэй Усянь пытается уберечь Не Цзытао от отклонения ци во время церемонии. Происходит небольшой инцидент с пропажей группы поставщиков провизии, который Вэй Усянь улаживает с помощью наспех собранного отряда разношёрстных младших учеников, но в остальном подготовка проходит гладко: никто не отклоняется от нормы и не умирает. Что, учитывая историю дискуссионных конференций, на которых он бывал, уже само по себе победа. Он остаётся рядом с Лань Чжанем на протяжении скучных заседаний, то и дело корча всё более нелепые рожицы в сторону Ханьгуан-цзюня, сидящего на почётном месте, то и дело вертя в руках дицзы и все более зловеще ухмыляясь в сторону особенно занудных глав орденов. Вэй Усянь ни за что не признался бы в этом даже под острием меча, но ему весело. Настолько, что он почти не замечает, как между заседаниями ему подают чай и закуски, пока знакомый аромат гуаньлийского чая с семенами дыни и рисовых пирожных с османтусом не щекочет ему обоняние. Того самого чая и тех самых пирожных, которые он когда-то сам порекомендовал Не Цзытао, после того как с гордостью выяснил: да, это любимые лакомства его мужа. И теперь эта мелочь вызывает в нём странную гордость и радость. Внезапно он начинает нервничать, наблюдая, как Лань Чжань неспешно разливает чай для них. Этот аромат теперь неразрывно связан у него с Цзинши, с домом, и потому ощущается в этой чужой обстановке одновременно непривычным и удивительно уютным. Он наблюдает за тем, как Лань Чжань пьёт чай и ест ароматные пирожные, доедает одно из них и слегка поводит плечами. Он задаётся вопросом, не счёл ли Лань Чжань это совпадением, заметил ли Лань Чжань появление своего любимого чая и сладостей после того, как Вэй Усянь месяцами снабжал его практически всеми видами чая и закусок в стране. В конце концов Вэй Усянь решает просто насладиться чаем, а его рука под столом нащупывает руку Лань Чжаня, которая уже ждёт его. Их пальцы легко находят друг друга в этот краткий миг передышки. И в этом он признается, по крайней мере, Цитао. Это лучший чай, который он когда-либо пробовал на дискуссионной конференции когда-либо. К Не Цзытао они добираются лишь к самому завершению конференции. В расписании остаётся только прощальный ужин, и главный ученик Не наконец-то выдыхает, переходя из состояния отчаянной тревоги в довольное, хотя и слегка маниакальное возбуждение. Вэй Усянь машет ему рукой, а Лань Чжань грациозно подходит ближе. – Молодой господин Не, – обращается он к юноше, и Вэй Усянь искренне надеется, что Цзытао не забыл, как дышать. Иногда Лань Чжань бывает таким. – Я слышал от главы ордена Не, что мы обязаны вам тем, что конференция в этом году прошла гладко. – Это… это был всего лишь мой долг, Ваше Превосходительство! – едва не тараторит Не Цзытао, широко раскрыв глаза и то и дело порываясь поклониться. – Этот ученик приносит извинения за любые неудобства, с которыми вы могли столкнуться! – Будь добрее к себе, ты молодец, – отвечает Лань Чжань тем мягким тоном, который обычно оставляет для младших братьев и сестёр Лань. Глаза Цзытао становятся ещё больше. – К тому же чай был превосходен. Спасибо. Если Цзытао и раньше был счастлив, то теперь он в восторге, и Вэй Усянь почти беспокоится за мальчика, глядя на его широкую улыбку и сияющие от радости глаза, в то время как уголки губ Лань Чжаня едва заметно приподнимаются в улыбке. Вэй Усяню трудно удержаться от того, чтобы не последовать его примеру, и он улыбается до конца вечера, чувствуя тепло руки мужа на своей.

***

– Вэй Ин был очень занят в последние месяцы. Это не упрёк и не обвинение, но сказано всё тем же спокойным и решительным тоном, с которым Вэй Усянь прекрасно знаком за обе свои жизни. Он замирает, пока Лань Чжань расчёсывает его волосы. – Ага, хах, – пробует пошутить он. – Ты же знаешь меня, Лань Чжань, я ни секунды на месте усидеть не могу! Лань Чжань только тихо хмыкает, тянется к флакону с магнолиевым маслом на туалетном столике. Этот аромат выбрал его муж. На мгновение Вэй Усянь позволяет себе насладиться ощущением ловких пальцев Лань Чжаня, поглаживающих его кожу головы и волосы. Он почти закрывает глаза, прежде чем Лань Чжань снова заговорит тихим и мягким голосом у него над ухом. – Люблю запах магнолии на Вэй Ине. Напоминает библиотеку, навевает воспоминания. И да, Вэй Усянь знает, что его раскрыли – возможно, ещё на дискуссионной конференции, если он правильно помнит, как взгляд Лань Чжаня задерживался на нём чуть дольше обычного после Цинхэ. Это и не должно было быть секретом, верно. Не то чтобы это был какой-то хитрый манёвр или сюрприз, но Вэй Усянь всё равно чувствует, как его щёки начинают пылать от нежного признания Лань Чжаня. – О, – полувсхлипывает, полуотвечает Вэй Усянь со всем коварством знаменитого Старейшины Илина. Он чувствует, как Лань Чжань улыбается, когда тот нежно поворачивает Вэй Усяня к себе лицом и поправляет ворот его красной нижней одежды. – Мне нравится, когда Вэй Ин надевает красное перед сном, – одна из рук Лань Чжаня опускается ниже и плотно обхватывает талию Вэй Усяня. – Так легче разглядеть в темноте. – Лань Чжань... – скулит Вэй Усянь, чувствуя, как румянец поднимается от груди к щекам. Тело Мо Сюаньюя полностью его предаёт. Лань Чжань проводит пальцем по его разгорячённой коже. – Мне нравится, что Вэй Ин спрашивает о таких вещах, – в голосе Лань Чжаня слышится едва уловимый подвох. Он кладёт руку на щёку Вэй Усяня. – О том, чего у меня никогда не было. А затем, так нежно, что Вэй Усянь чувствует, будто не выдержит: – Спасибо. – Нет, – перебивает он горячо, – никаких благодарностей между нами, помнишь? Лань Чжань, я просто... тебе не нужно... На этот раз в лёгком изгибе губ его мужа проскальзывает злорадная усмешка. – Люблю благодарить Вэй Ина. И правда, это было просто несправедливо. – Ах, Лань Чжань, мой Лань Чжань, – беспомощно и тепло смеётся Вэй Усянь. В его голосе столько любви, что он уверен: сердце вот-вот разорвётся от того, как сильно он любит – и любим. Лань Чжань склоняет голову ещё ниже, и прежде чем его неисправимый, порочный муж успевает сказать что-то ещё прямо ему в уши, Вэй Усянь набрасывается на Лань Чжаня, чтобы завладеть его губами, и тянет за собой, пока они вслепую не натыкаются на кровать и не падают в объятия друг друга, запутавшись в простынях. В ту ночь они почти не разговаривали, не обменивались словами или признаниями, но Вэй Усянь точно знал: им обоим это очень, очень нравится.