Канарейка

Мир за окном тонул в слепящем безразличном свете неоновых вывесок. Здесь, на сороковом этаже, город был не более чем узором из холодных огней, тихим и далеким цирком, чьи представления больше не могли ни радовать, ни пугать. Их семейное гнездо было идеальной клеткой, лучшей, если уж говорить на чистоту – стерильной, дорогой и абсолютно беззвучной. Тони стоял у окна, опираясь руками о широкий подоконник, и смотрел на мир по ту сторону с такой отчаянной отрешённостью, что разрывалось сердце. Ощущение тяжёлого взгляда, который был осязаемее любого прикосновения, где-то между лопаток нестерпимо жгло, и это жжение заставляло тревожно поводить плечами, напрягать мышцы неестественно прямой спины, в попытке избежать неудобства. Он не слышал шагов Баки. Нет, конечно, нет. Тот всегда двигался как призрак, как тень, отброшенная собственным страхом Старка. Ровно так, как двигаться Джеймса научила война. Но это... приближение было ощутимо, вызывало почти физический дискомфорт, расходилось по коже мурашками и каплями холодного пота. Пугало. Просто до чёртиков и трясущихся коленок пугало. Сильная жилистая рука обвила его талию ласково, обманчиво нежно и осторожно прижимая к твёрдому неподвижному телу позади. Губы коснулись тонкой шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй. Метка, быть может, грязное клеймо. – О чем думаешь? – голос Баки был низким, хрипловатым, будто их всё ещё разделяли тысячи километров, ужасная связь и горячий ветер бескрайних, залитых кровью пустынь. Он вибрациями отдавался в теле, пробирал до костей. «О свободе», – молчал Тони. «О том, как разбить это стекло и ощутить на своей коже прохладу ветра, а не холод железа». Но стекло было бронированным, а ветер, кажущийся таким обманчиво притягательным – ловушкой, учитывая высоту, на которой они поселились. На которой его поселили. – Ни о чем особом, – выдавил он, и собственный голос показался до смешного слабым, детским почти, едва не прерванный влажным, судорожным вздохом. Барнс медленно развернул его к себе. Эти глаза – когда-то полные бескрайней синевы, в которой Старк неизбежно тонул, теперь выглядели скорее как два драгоценных, но бездушных серых камня, – изучали Тони с методичной, хищной дотошностью. Баки не просто смотрел, никогда больше не просто. Теперь он впитывал образ, жадно запоминал каждую черту, будто боялся, что вновь окажется лишён возможности. Проверял, нет ли на теле напротив новых царапин, не ушло ли куда-то ни грамма его плоти или души. – Ты сегодня говорил с кем-то у лифта, – теперь его тяжёлый тон больше напоминал рокот, он раздался совсем рядом, теплое дыхание опалило ухо, заставляя вставать дыбом волосы, а кожу покрываться липким потом. Не вопрос. Приговор. – С соседом? Улыбался ему. Пальцы Баки вцепились в его подбородок до боли, наверняка оставляя за собой вереницу лиловых бутонов. Словно стальные тиски, его руки никогда не допускали пространства для защиты. Металл протеза холодил лицо даже сквозь кожу перчатки. – Он тебе нравится? – Это был просто вежливый разговор, Джеймс, – Тони заставлял себя дышать ровно, не отводить глаза. Отведенный взгляд - признак вины. Вина требовала наказания. А он так чертовски от всего этого устал... – он ведь старик, ему лет семьдесят, по меньшей мере. – У стариков тоже бывают глаза, – прошипел Баки, и в воздухе неуловимо запахло порохом. Должно быть, Старку просто мерещится. Ему, если честно, в последнее время многое кажется, это он перенял от Джеймса. – И руки. И мысли. Ты думаешь, я не знаю, о чем они думают, глядя на тебя? Его паранойя была паутиной, опутавшей всю квартиру. Вязкой и прочной. Она неизбежно склеивала конечности, препятствуя свободе движений, забивалась в рот и нос, ограничивала видимость. Тончайшие нити подозрений, в которых Тони запутывался всё больше, угрожали задушить его, если все так и продолжится. И Старк был уверен, конечно, продолжится. Он был и сокровищем, и пленником в этой золотой клетке, где каждый предмет наверняка оказался просканирован на предмет угроз его благополучию. Баки прижал лоб ко лбу Тони. Жест, который должен был быть нежным, но являлся лишь еще одной попыткой проникнуть глубже, прочесть то, что оставалось, несмотря ни на что, сокрыто, проконтролировать всё, вплоть до нейронных импульсов. – Я делаю это, потому что люблю тебя, – прошептал он, и это была самая страшная ложь из всех. Ложь, в которую, казалось, верил он сам. – Мир - грязное, опасное место. Ты не понимаешь, как ты хрупок на самом деле. Я должен защитить тебя. Даже от тебя самого. Его любовь была поводком из колючей проволоки. Она оставляла уродливые, кровоточащие и загнивающем зазубрины на душе, разрывала плоть, обнажая кости, а любая попытка вырваться причиняла еще большую боль. Его любовь была похожа на гранату с выдернутой чекой: держись – умрешь, отпустишь – умрешь. Старк закрыл глаза, надеясь увидеть не холодную роскошь пентхауса, а бесконечную тьму своего одиночества. Там, по крайней мере, ему по прежнему было спокойно. Спокойствие. Этого Тони хотел даже больше, чем свободы, но никогда не получал. Его сердце билось часто-часто, как птица, впервые оказавшаяся за прутьями своей новой тюрьмы. И Баки, кажется, чувствовал этот испуганный стук через кожу. Он улыбнулся, той самой редкой, безрадостной улыбкой солдата, нашедшего мину на поле боя. – Вот так, – едва слышно прошептал он, снова целуя бледную шею, так беззащитно выставленную напоказ. – Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Никто не причинит тебе боль. Никогда. И в тишине дорогой, осточертевшей давно клетки Тони понимал, что самый большой вред ему уже причинен. Его тюремщик был его единственным утешителем, его мучитель – единственным, кто видел его слезы. И это знание было холоднее любого металла и страшнее любой высоты. Он цеплялся за Баки, как жертва кораблекрушения за тонущий обломок судна, понимая, что это и есть то, что не дает ему всплыть.