Логика смерти

– Будь что будет, верно? Когда ты уверен, становится неважно, начнут тебя презирать десять человек или десятки тысяч, – Сомнус смеётся горько, идёт прямо, не смотрит на Давида, – Должное случится.       Вода бьётся о края бетонных блоков. Вечерняя набережная веет тревогой, разбавоенной запахом попкорна и сахарной ваты. Он едва уловим из закрытых ларьков.       Перестали звучат детские голоса, в округе не видно даже депрессивных подростков, медленно раскачивающихся на кочелях. Редкие силуэты, отстранённо безликие, неряшливо волочат своё существование.       Уныло. Кажется, бы как сильно от мира не скрывалось приближение мрака, все всё ощущают. Понимают, где-то на другом уровне, но не могут описать. Сформулировать и прокричать.       Что уж греха таить, с подобным плохо справляются даже ангелы. – Ты готов упасть во тьму, Сомнус. А всего-то стоит прислушаться к демону на твоём плече, – Давил играет бровями, но звучит обеспокоено.       Столкнуться с ангелом здесь, так низко и далеко от громоздких зданий и высоких мостов, было неожиданно. Кажется, в закутке, забытым самим богом, они не должны были пересекаться.       Только если того не требует великий замысел. Его Давид давно перестал понимать. Ему хотелось просто брести вдоль длинной вымощенной ровными рядами бледно серой плиткой, дороге. Идти, пока не надоест стук каблуков.       Но, врезаясь глазами в настолько знакомую, однако, непривычно неприметную фигуру, он заранее знал, что мимо не пройдёт. Надо было всего навсего опустить голову, шмыгнуть носом, пнуть камешек под ногами. Развернуться и пойти прочь. – Я избегал тьмы, – через несколько долгих минут, наконец продолжает Сомнус. Прячет ладони в карманы классических, тёмно каштановых брюк на высокой посадке. То ли от холода, то ли скрыть нервное подрагивание, – Не по своей прихоти, для вас, для людей. Но, слепая вера подводит в самый нужный момент. Противоречит пониманию, так, что споры внутри себя, становятся совсем неподъёмными.       Он отворачивает к реке, когда слышит взмах крыльев. Провожает взглядом чайку, мчащуюся прочь, так быстро упархнувшею из его поля зрения. Ангел мажет взглядом вдоль берега, по мачтам стоящих ряд к ряду лодочек. Чайки сидят хаотично, кажется, готовятся взлететь следом. – Ты всё ещё полон решимости? – Давид останавливается рядом, пытаясь проследить за траекторией чужого взгляда.       Смотрит на сияющие окна домов с соседнего берега. Там натянуты светящаеся ленты. Одно окно горит фиолетовым, другое синим. Все разом, они мерцают не хуже, чем мириады звёзд на которые поднимать глаза Давиду не хочется.       Он устал от звёзд. В свете лапм по вечерам куда больше тепла. У каждого огня есть своя история. А звёзды далёкие и невыносимо пустые. – Этого у меня ещё вчера было не отнять, – Сомнус отмирает, поворачивает голову, плавно разворачивая корпус. Тянет слова, мешая их с длинными паузами, – Что же до сегодня, я смотрю, даже вода течёт иначе. Другие отблески фонарей, запах другой. – И ты тоже, – Давид делает шаг к нему, встаёт совсем рядом, так, что рукав его пиджака касается чужой белоснежной рубашки, – Верно, Сомнус? Ты бы не предложил пройтись, если бы не хотел, чтобы кто нибудь склонил чашу весов за тебя.       Ему в ответ фыркают, машут рукой. Без направления, просто отмашка.       Давид замечает, как ангел дёргается от протяжного гула заводящегося мотора. Реагирует заторможенно, хмурясь и по глупому моргая. Демону не ясно, что тяготит чужие мысли, но, отчего-то хочется раскрыть, достать из Сомнуса пульсирующую правду.       Слой за слоем снять выстроенную оборону из битых кирпичей. – Каждому из нас угатован свой терновый венец, мне не в чем гневить Шепфу, – в голосе ангела нет ничего. Смирение великомученника, он сам вогрузил на себя это бремя. У Сомнуса дёргается кадык, когда он сглатывает, ведёт плечами, опуская их, ждёт долго, прежде чем облизнуть губы и продолжить, – Несправедливость? Мы все знали, какой мир пытаемся удержать.       Он переминается с одной ноги на другую. Дует северный ветер, и, вынимая руку из кармана, Сомнус придерживает раздуваемые волосы. Белые, серебрящиеся пряди играются с холодными потоками, как звуковые волны скользят прочь, оставаясь на месте.       Давид пропускает вдох, засматриваясь. Аристократичные движения, нет, скорее божественные. Тяготы мыслей, только добавляют обворожительно печального шарма. Манят, в полусумерках светясь мягким, золотистым ореолом. – Твои руки не единственные для Шепфы, но, они одни у тебя, – Давид поднимает руку, накрывает ладонь Сомнуса, старается аккуратно заправить волосы за ухо. Внутри по детски смеётся с нелепицы своих действий, – Сможешь смотреть на них так же, м? Боюсь, никто после, их и не отлечит, а ты возненавидишь.       Он старается не думать о том, как дрогнули чужие ресницы. Не может отделаться от желания прикоснуться губами к покрасневшему кончику носа ангела.       Давид трёт большим пальцем по бархатистой коже Сомнуса, стараясь согреть.       Мимо проходит парочка, и демон уверен, будь это возможно, у них были бы змеиные языки, иначе как объяснить это ядовитое перешёптывание им в спины, он не знал.       Не принадлежи сейчас его внимание Сомнусу он бы не заставил себя ждать с ответом. Оригинальнее, чем заезженные, похотливые шутки. Злобнее и злее.       Только вот, вместо этого, он тепло улыбается, отпускает чужую руку, подменяя их контакт своим пиджаком на чужих изящных плечах.       Накидывая, он чувствует, как ангел благодарно выдыхает. Не комментирует, но, облокачивается на Давида, заставляя того задержать руки около чужих локтей. И не отпускать. – Поддаться личным эмоциям, слабость, нам недоступная. В своё время, решился даже Иуда. – Где он теперь? – Скитается заблудшей душой, неприкаянной, одинокой. – Так хочешь скитаться с ним бок о бок? – Хватит вопросов, если я чего-то и хочу, так это растянуть нашу прогулку, отпустить мысли, – Сомнус морщится, сжимаясь. Хочет оказаться ближе к чужому теплу, спрятаться с демоном, – Лица ваши забыть.       Он думает о том, что если бы мог, то непременно закурил бы. Выдыхая едкий дым в лицо Давиду, наблюдая, как серые клубья превращаются в тонкие ленты, и, поднимаясь вверх, растворяются.       Если он начнёт тянуться к небесам, тоже растворится? Его образ размоет временем? Останется ли пепел, который после сметут и выкинут?       Нет. Теперь тянутся к нему, воспеть грех. Собственную гордыню, через которую переступить кажется непосильно. Мерзко. Сомнусу мерзко от себя, и от того, насколько жалки попытки прогнать все мысли.       В шелесте листы и дребезжании карабинов, он глядит на одиноко бегущего вверх по стене паучка. Он ничтожен. Такой крохотный, совсем бесполезный, но до этого ему нет дела.       И до Сомнуса дела нет. И до его переживаний. Бежит и бежит. – Так уж всех нас? – Давид обрывает нить чужих размышлений, заставляя Сомнуса запутаться, подцепляет пальцами подбородок ангела, – Даже перед смертью дышится легче. А тебе и умирать не предначертано.       Он опускается, приближаясь к лицу ангела, но, задерживается перед чужими губами.       Наконец заглядывает в глаза, отчаянно ища в них ответы. Ища в них луч надежды, в пучине отчаяния тот самый пузырёк воздуха, стремящийся к поверхности.       Но, Сомнус даже не моргает. Смотрит прямо, заковывая душу, зашторивая зеркала, не позволяя отразится боли, тянущей на дно. – Но в ваших глазах завтра я умру, – он выдыхает рвано, прямо в губы Давида, вкладывая в слова всё возможное переживание. Тянется и прикасается к мягкости розовых губ, к обжигающему теплу демона. Так медленно, будто впервые отступает на шаг от правил, думает о том, чтобы рискнуть. Это нужна, и Давид отвечает на неё, сцеловывая отчаяние, сминая губы ангела до того мгновения, пока тот не отрывается на пару убивающе больших сантиметров, – В твоих в первую очередь, Давид. В небе всё только вероятно, но есть вещи, неизменные с самого сотворения.       Давид не отвечает, только целует снова. Он забывает, зачем вообще нужны слова, когда можно провести языком по нижней губе божьего создания.       Поразительно, они так далеко от особняка, так далеко от всех, в чьих жизнях играют роль. Здесь их никто не знает, они слились и стали неотличимы от людей.       Стоит рискнуть, отдаться моменту, и Давид понимает, в чём кайф ограниченности людской жизни.       Они живут здесь и сейчас. Они не знаю, что такое вечность, поэтому действуют.       Сомнус отстраняется первым, оставляет руки лежать на чужой груди, невесомо касается чёткой линии чужой челюсти губами, и, кладёт голову между шеей и плечом демона.       Слышен гул машин. Двинся они дальше, к мосту, наверняка бы увидели пробку. Может, аварию по центру. Но они не шелохнулись.       Думали каждый о своём, но дышали вместе, в один такт. Давид просто вслушивался в чужое дыхание, глубокое, мерное. Оно могло успокоить и подарить чувство защищённости. И он на самом деле, плавится от мысли, что вернул Сомнусу возможно дышать увереннее.       Ангел смотрел на луну. Наблюдал за этим желтоватым блином и, шальные мысли возвращали его к Фурию. К их последней встречи. Когда адские псы утащили того в круговорот огня и стонов боли, Сомнус не шелохнулся.       Непреднамеренно, стечением обстоятельств, он оказался тогда за спиной Давида. Плотно смыкая губы, провожал Фурия в последний путь. – О чём думаешь? – надавив пальцем между светлых, будто выгоревших бровей, поинтересовался Давид.       Сомнус дёрнулся, подобно подснежнику на заснеженных землях, встрепенлуся с долгожданным приходом весны. – Видишь бабку, – он нехотя приподнял голову, кивком указывая поодаль от них, на скамейку у скривившегося дерева, – вон, с кульком сидит. – Вижу. – Как считаешь, она думает, что может завтра умереть? – Кажется, она каждый день думает, что завтра может умереть, – смешок выдался невесёлым, нервным. Не подходящим Давиду. Может, он не заметил, как Сомнус стиснул зубы, но когда ангел неумело обнял, фыркнул и в ответ огладил длинные волосы.       Беззаботные жесты казавшиеся такими далёкими, сейчас грели остатки желания жить.       Любое создание, пока в нём ещё теплется сознание, борется и встаёт. Цепляется за просветы.       Давид, кажется, ничем не хуже обычной ящерки. Он тоже хочешь знать, что осталось то, за что он может бороться. – Верно, только не все люди как она, – выражение лица Сомнуса переменилось, на мягкой коже, горящей румянцем, проступили еле заметные морщинки. У ангелов не может быть морщин, Давиду они не нравились. Он как ребёнок, шаловливо целует чужую щёку, многозначительно улыбаясь. После, изображает серьёзность, слушает, – Многие не готовы об этом думать. А если и думают, то мимолётно, не предавая этому особого значения. Знают, что произойдёт, но не сейчас, когда-то потом. – Сомнус, можно теперь я скажу, – Давид выпускает ангела из объятий, подходит к краю набережной, поворачиваясь спинок к воде. Опирается на леденящий, железный поручень и откидывает голову, – я не ангел, я убивал людей. Без разбору, потому что так надо. Не задавал лишних вопросов, просто действовал. Не сожалею о них, потому что их не знал. Сожалею о чём-то своём, личном, но не о тех, чьи жизни отнял. Поэтому, творением света выступаешь ты, в тебе больше сомнений, скорби, душевных терзаний. – Не по этому, просто я знаю. – Что? – Знаю Одри. Её отношение к вам, ваши чувства. Она больше не безликая серость, оттого предательство, невыносимо тяжелый шаг.       Давид не нашёлся, что ответить. Как стоял, так и застыл, только голова упала вниз, а глаза поднялись на Сомнуса. Он сопоставлял всё. – Чёрт, Сомнус, – хватая ангела за руку, тот переплетает их пальцы, тянет за собой.       Идёт долго, молча. Время от времени ругается себе под нос, морщится. Не оборачивается.       И Сомнус не начинает диалог. Не предлагает обсудить, они не на терапии. У них иначе, потому что они иные.       Но, Давиду хочется доверять. Ангел не привык делать на половину. Раз исповедь начата, душа должна быть вывернута, раздроблена, разоврана и засунута занова. Полность пересобранной.       Перед глазами пролетает комар. Раз, и его уже нет. Так и у Сомнуса. Спокойствие, вера, только показываясь, так же быстро бежит прочь. Вертит пушистым хвостом, плутовка. Ускользает.       Он долгие годы, десятки лет возводил барикады с целью жить правильно. Соблюдать заповеди. Не ошибиться в решении, которое может стоить больше, чем сокрушение одного безликого ангела. Сейчас Давид рушит всё с теми же намерениями. – До утра ещё есть время, – Давид останавливается у серого здания, прямоугольной коробки с тусклыми буквами. Подстветка перегорела, теперь разобрать названик не удаётся, – развеемся?       Сомнус жмёт плечами, но делает первый шаг на территорию. У входа на привязи лает собака, по виду дворняжка. Он смотрит на Давида, читает всё по взгляду, после присаживается на корточки и гладит пса.       На его плече рука демона, тот не присаживается, не ведёт по шерсти, но гладит Сомнуса большим пальцем. Он не хочет придавать лишнего значения событиям. Не хочет гадать, смотреть в будущее. О правильности он подумает позже.       До восхода у них несколько часов. Пятьдесят восемь поцелуев, два протяжных стона, ни одного признания в любви, но, долгие, отчаянно страстные взгляды, считать которые не хотелось.       Давид оказался бережным, осторожным. Невыносимо горячим, с его наглой, демонической улыбкой.       Он раздевает ангела медленно, элегантно. Не торопится, поочерёдно расстёгивает каждую пуговицу, пробираясь поцелуями всё ниже.       Сдерживается, не поддаётся желанию ускорить темп. Видит, как взгляд алых глаз пьянеет, довольно выхыдает, прикусывая кожу под грудью.       Руками шарит по ткани брюк, мнёт, тянет вверх. Царапает внутреннюю сторону чужих бёдер, добираясь до ширинки.       С обжигающими поцелуями в мочку уха, он подхватывает бляжку ремня, импульсивно, быстро расправялется, кидая в сторону. Металл стучит об пол, но никто не обращает на это внимания. – Когда я смотрел на античные статути и думал об их создателе, – Давид делает глубокий вдох, проникая глубже, сбивается, шальным взглядом бегая по телу Сомнуса, – я думал о том, что твою красоту запечатлеть им не удастся. Ты божественен. Это не просто слова, это твоё отражение.       На утро, демон свяжет Сомнуса, не давая и шанса выбраться. Целуя кисти рук, шею, сминая бока, он поклялся вымаливать прощения столько, сколько потребуется.       Поставит на кон всё. Так тяжело, ломать волю. До дрожащих перьев на крыльях, но Давид знает, что должен. Иначе, красный впитается не только в небесное полотно. Не вымотся, намертво въеста, без возможности размыть временем.       Но он не даст возненавидеть Сомнусу самого себя.