Красное солнце Геаса: Новый Октябрь

22 июня 1963 года, 12:00 по Гринвичу Тот день начинался как любой другой день Великой Европейской войны. Где-то на границе Франции и Германии артиллерия вела свой привычный, бесцельный диалог. Где-то в небе сходились в схватках редкие истребители, чей рёв стал для людей таким же привычным, как шум ветра. В окопах, растянувшихся от Ла-Манша до Адриатики, солдаты в выцветших мундирах двух враждующих коалиций механически чистили оружие, глядя на противоположную сторону без ненависти, но и без надежды. Война длилась уже двадцать шесть лет. Она стала фоном, данностью, вечным состоянием мира, в котором успели родиться, повзрослеть и умереть целые поколения. Ровно в полдень по Гринвичу эфир взорвался. Это была не одна радиостанция. Это были все частоты, все диапазоны, все громкоговорители в окопах и на кораблях, все гражданские приемники от Лиссабона до Данцига. И на всех прозвучала одна и та же фраза, произнесённая спокойным, твёрдым голосом на десятках языков: «Над вольной Европой чистое небо. Над вольной Европой чистое небо. Над вольной Европой чистое небо.» Повторяющаяся, как мантра. Простая, как истина. И абсолютно чуждая для мира, который двадцать шесть лет не видел ничего, кроме свинцовых туч и зарева пожаров. Сначала была ошеломлённая тишина. Затем началось. В немецкой траншее под Верденом молодой лейтенант, чей отец погиб на этом же участке фронта десять лет назад, медленно поднял голову. Он посмотрел на своих солдат, видевших в нём лишь очередного посланца смерти из штаба. Потом на серое, воронёное небо. Он с силой швырнул свой пистолет в грязь.— Хватит! — его крик был сиплым, но его услышали. — Я больше не буду! Чистое небо... Чёрт возьми, я хочу его увидеть! Он вылез из окопа и пошёл в сторону ничейной земли, не обращая внимания на окрики старших по званию. За ним, сперва неуверенно, а потом всё смелее, потянулись другие. Во французском тылу, на заводе, производившем снаряды, женщина, не отлынивавшая от работы ни дня с 1937 года, опустила деталь на конвейер и выключила свой станок.— Чистое небо, — повторила она шёпотом. — Моя дочь его никогда не видела. Она сняла рабочий фартук и пошла к выходу. Её примеру последовали другие. В Париже, в кабинете Шарля де Голя, зазвонили все телефоны сразу. Генерал, пытавшийся десятилетиями удерживать хоть какую-то стабильность, подошёл к окну. Он видел, как на площади перед дворцом начинают собираться люди. Они не кричали лозунгов. Они просто смотрели на небо. И их молчание было страшнее любого бунта. В Берлине Карл Дёниц, сменивший безумного Дреслера, слушал панические доклады из всех групп армий. Целые батальоны отказывались выполнять приказы. Офицеров, пытавшихся остановить братание, разоружали свои же солдаты. Лозунг был один — «Чистое небо». Это был не заговор. Не план какой-то одной стороны. Это была квинтэссенция двадцатишестилетней усталости, вырвавшаяся наружу в виде единого, мощного импульса. Кто-то, обладающий невероятными ресурсами и пониманием ситуации, нажал на спусковой крючок. И Европа, которую десятилетиями заставляли воевать, внезапно вспомнила, что хочет жить. Началось стихийное, массовое братание. Немецкие и французские солдаты встречались на ничейной земле, бросая оружие, и просто сидели вместе, не в силах поверить в происходящее. В городах люди выходили на улицы, требуя от своих правительств немедленного прекращения огня. Война, казавшаяся вечной, остановилась за один день. Остановилась не из-за военного поражения, а из-за того, что её главный ресурс — воля людей — окончательно иссяк. Но это было лишь начало. Генералы и политики по обе стороны фронта приходили в себя от шока. Кто-то видел в этом шанс. Кто-то — угрозу всему порядку. Силы, десятилетиями наживавшиеся на войне, не собирались просто так сдаваться. Восстание за мир началось. Но самая сложная часть — построение этого мира — была ещё впереди. А в тихом кабинете в Москве, Лекс, наблюдая за докладами о европейском цунами, нахмурился. Его расчёты не учитывали такого стремительного развития событий. Европейский пасьянс начинал складываться сам собой, без его участия. И это было… непредсказуемо. А всё непредсказуемое было потенциальной угрозой.

***

Берн, Швейцария, 20:00 по Гринвичу Берн, формально разделённый на германский, французский и итальянский сектора, в тот вечер был един. Не по указке комендантов, а по воле своих жителей. На площади перед Федеральным дворцом, том самом, что десятилетия служил лишь декорацией для оккупационной администрации, собралась толпа. Но это была не обычная толпа. Она не кричала. Не скандировала. Она стояла в ошеломляющей, напряжённой тишине, нарушаемой лишь шёпотом, который переливался от человека к человеку, словно ветер в листве. «Чистое небо… Чистое небо…» Спустя восемь часов после начала восстания, сюда, в нейтральный, но растерзанный город, съехались те, кто годами, тайно, готовил этот момент. Не политики. Не генералы. Студенты, писатели, профсоюзные активисты, учёные, бывшие солдаты, дезертировавшие с обеих сторон ещё годы назад. Молодые и не очень, но все — идеалисты, не желавшие умирать за чужие амбиции. В подвале старой типографии, пахнущей краской и пылью, шло последнее совещание. Воздух был электрическим. Карла, швейцарка, её семья была разлучена границей между секторами, держала в руках потрёпанную папку. — Все группы подтверждают готовность, — её голос дрожал, но не от страха, а от возбуждения. — Париж, Берлин, Милан, Рим, Вена… Всюду одно и то же. Люди выходят на площади. Солдаты отказываются стрелять. — Это ещё не победа, — мрачно заметил Жан-Пьер, француз, чьё лицо хранило шрам от штыка, полученного в первой же атаке в 37-м. — Генералы очнутся. Наведут порядок. Утопят это в крови, как всегда. — Не успеют! — воскликнула юная немка Анна. Её брат-близнец погиб под Верденом. — Они не могут расстрелять всю Европу! Сигнал «Чистого неба»… он был слишком точен. Кто-то могучий стоит за этим. Кто-то, кто дал нам шанс! — Неважно, кто, — тихо, но властно сказал пожилой человек с профессорской внешностью — бывший дипломат из Женевы. — Важно, что мы делаем с этим шансом. Мы не можем просто требовать прекращения огня. Война остановится, а через год начнётся снова. Мы должны предложить новую реальность. Не просто мир. Единство. Он развернул на столе лист бумаги. На нём был нарисован эскиз знамени — синее полотно с венком из двенадцати золотых звёзд. — Европейский Союз, — прошептал кто-то.— Да, — кивнул профессор. — Не империя, не директория, не рейх. Союз. Суверенных, но единых народов. Без границ. Без таможен. Без общей армии, но с общим парламентом. Свободное передвижение, свободная торговля, общие законы. В подвале повисло молчание. Идея казалась безумной. Утопичной. После двадцати шести лет взаимной ненависти, пропаганды и крови представить себе немцев и французов, сидящих в одном парламенте… — Это единственный способ, — твёрдо сказала Карла. — Иначе мы просто сделаем паузу, чтобы накопить силы для новой резни. Мы должны убить саму идею войны между нами. Навсегда. — Они назовут нас предателями, — пробормотал Жан-Пьер.— А мы назовём себя строителями будущего, — парировала Анна. Решение было принято. Они вышли из подвала и растворились в безмолвной толпе на площади. Профессор, Карла и ещё несколько человек поднялись на импровизированную трибуну — крышу заваленной ящиками повозки. Тысячи глаз устремились на них. Тишина стала абсолютной, давящей. Карла сделала шаг вперёд. Она не кричала. Она говорила, а её тихий, чёткий голос, подхваченный цепью людей, повторявших её слова, пополз по площади, из улицы в улицу, по всему Берну. — Граждане Европы! — начало её послание. — Война не закончилась. Она лишь замерла. Чтобы она не началась снова, мы должны построить нечто новое. Мы, народы Европы, должны… В этот момент с края площади послышался рёв моторов. Колонна армейских грузовиков с германскими опознавательными знаками, пробиваясь через толпу, резко остановилась. Из них стали выпрыгивать солдаты в касках, с автоматами наизготовку. Их офицер, молодой, с перекошенным от ярости лицом, что-то кричал, но его слова тонули в звенящей тишине. Он поднял пистолет, целиясь в трибуну. Время замерло. Собирались ли они стрелять? Или… или они просто наблюдали? Может быть, они сами не знали, что делать? Карла, не дрогнув, посмотрела на солдат, а потом снова на толпу. Она сделала глубокий вдох, чтобы закончить фразу, от которой зависело, станет ли этот день рождением новой Европы или кровавой точкой в её долгой агонии. — …должны создать… — начала она, и её голос, полный веры и страха, парил над площадью, над городом, над затаившей дыхание целой страной, разорванной на части, но в этот миг чувствовавшей себя единой. Солдат в германском мундире, целясь в Карлу, дрогнул. Его палец не нажал на спусковой крючок. Вместо этого он опустил пистолет, срывая с головы каску.— Чистое небо… — прошептал он, и его голос, сорвавшийся с привычной командирской твердыни, прозвучал как детский лепет. — У меня… у меня там, в Кёльне, сын родился. Я его ни разу не видел. Это стало сигналом. Волна, которая начала нарастать восемь часов назад, обрушилась на последние бастионы старого мира. Не с яростью, а с неотвратимостью прилива. Солдаты, посланные усмирять толпу, сами присоединялись к ней, бросая оружие, обнимая тех, кого вчера считали врагами. В Париже толпа, ведомая ветеранами и студентами, мирно окружила Елисейский дворец. Шарль де Голь, глядя в окно на море лиц, в которых он видел не бунт, а избавление, приказал охране сложить оружие. Его арест был похож на почётные проводы. В Берлине солдаты, братаясь с рабочими, вошли в Рейхсканцелярию. Карл Дёниц, поняв, что его его любимый флот не только бессилен против этой новой стихии, но и поддержал воставших, подписал бумагу о сложении полномочий, прежде чем его кабинет заполнили люди с повязками на рукавах, на которых были те самые двенадцать золотых звёзд. По всей Европе — в Риме, Мадриде, Амстердаме, Вене, Варшаве — национальные правительства, державшиеся все эти годы лишь на силе и страхе, падали, как карточные домики. Их брали под арест не как преступников, а как реликты ушедшей эпохи. И повсюду, от солнечных площадей Италии до задымленных промзон Рура, из миллионов глоток рождался один и тот же крик, сливавшийся в гимн новой надежды:— ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОЮЗ! EUROPA! EUROPA! EUROPA! …А в Лондоне, на заброшенном причале у Темзы, сидел немолодой мужчина. Он смотрел на мутные воды, омывавшие его когда-то великий город, теперь лежавший в руинах под властью французской Директории Альбион. В руке он сжимал старый револьвер. Рядом с ним стояла женщина с волосами цвета ядовитой зелени. — Они сделали это, — тихо сказал мужчина, и в его голосе не было радости, лишь бесконечная усталость. — Без меня. Ты сказала, что однажды шум битвы стихнет. И он стих. Спасибо тебе, Ведьма. За эту тишину. Он вспомнил сына, сгинувшего где-то в окопах Фландрии. Вспомнил жену и маленькую дочь, на которых три года назад рухнул их дом во время одной из бесчисленных бомбёжек. Война забрала у него всё. И теперь, когда она наконец закончилась, ему не для кого и не для чего было жить. Его личная война могла прекратиться только одним способом. C.C. смотрела на него своими бездонными глазами. В них не было ни осуждения, ни одобрения. Лишь древняя, неизбывная грусть, словно она видела эту сцену в тысячный раз.— Люди всегда находят столько способов причинять боль себе и другим, — тихо произнесла она. — И так мало — чтобы исцелить. Мужчина поднял револьвер к виску.— Передай им… тем, кто будет строить этот их Союз… пусть постараются. Чтобы больше никому не пришлось ждать чистое небо так долго. Грохот выстрела был негромким, его заглушил шум ветра с реки. Тело бывшего профессора Оксфорда, а впоследствии — простого дворника, безуспешно пытавшегося спасти книги из горящей библиотеки, бесшумно сползло на камни. C.C. постояла над ним ещё мгновение, поправила прядь своих зелёных волос и медленно, словно растворяясь в тумане, окутавшем Темзу, исчезла. Она снова уходила в тень, оставляя за спиной рождённый ею же мир — мир, который, как она знала, рано или поздно снова потребует её присутствия. Но не сейчас. Сейчас Европе предстояло научиться жить без войны. А это, возможно, была самая сложная битва из всех.

***

Москва, Кремль, 24 июня 1963 года Кабинет Генерального секретаря был погружён в свою обычную, напряжённую тишину. На столе перед Лексом-«Орловым» лежала не стопка бумаг, а несколько листов с тезисами, которые его сознание уже сгенерировало на основе тысяч стекающихся донесений. Рядом стояли «Миронов» и «Дзержинский». — Товарищ Генеральный секретарь, — начал «Дзержинский», его голос был ровным, но в глазах читалось удовлетворение. — Ситуация в Европе стабилизируется по благоприятному для нас сценарию. Временные коалиционные правительства в Париже, Берлине и других столицах де-факто признали роспуск прежних структур власти. Формируется временный общеевропейский орган — Еврокомиссия. Местом её работы избран Берн, как символ нейтралитета и место рождения идеи Союза. Лекс кивнул. Он мысленно видел карту, где прежние враждующие блоки растворялись в едином, аморфном образовании. Ослабленная, пацифистски настроенная Европа была идеальным буфером.— Идеалисты и пацифисты… С ними будет проще иметь дело, чем с милитаристскими режимами. Они будут десятки месяцев строить свои бюрократические процедуры. У нас есть время. — Однако, есть и исключение, — «Дзержинский» переключил изображение на карту Турции. — Анкара. В отличие от остальной Европы, там не было мирного восстания. Там была классическая пролетарская революция. Рабочие кварталы Стамбула, Анкары, Измира поднялись под красными знамёнами. Армия, верная правительству, была разгромлена в уличных боях. Провозглашена Турецкая Народно-Демократическая Республика. На лице Лекса впервые за весь доклад появилось нечто, отдалённо напоминающее интерес.— И? — И их временное революционное правительство, состоящее из ветеранов нашего нелегального обучения и проверенных агентов влияния, направило официальное обращение. Они просят о вхождении Турецкой Народно-Демократической Республики в состав СССР на правах союзной республики. В кабинете повисла пауза. Это был не просто успех. Это был триумф многолетней работы. Контроль над Босфором и Дарданеллами. Выход к Средиземному морю. Стратегический плацдарм невиданной силы. — Это… неожиданно стремительное развитие, — заметил «Миронов».— Это закономерный итог, — поправил его Лекс. — Пока европейские романтики мечтали о «чистом небе», наши товарищи в Турции вели конкретную работу в цехах и на улицах. Операция НКВД «Суворов» выполнена блестяще. Принимаем их предложение. Начать немедленную процедуру юридического оформления. И оказать новому правительству всю необходимую военную и экономическую помощь. — В Европе это вызовет шок, — сказал «Миронов».— Пусть, — холодно парировал Лекс. — Они сами выбрали путь разоружения и пацифизма. Они не в том положении, чтобы диктовать условия. Их «Еврокомиссия» в Берне может обсуждать квоты на молоко и стандарты железнодорожных путей. Мы же будем решать вопросы глобальной стратегии. Он подошёл к окну, глядя на ночную Москву. Карта мира в его сознании перекраивалась с невероятной скоростью. Старый порядок дел рухнул в пользу нового, доселе невиданного образования — Европейского Союза, слабого и разрозненного. И одновременно Советский Союз совершил гигантский скачок на юг, к тёплым морям. — Двадцать шесть лет войны, — тихо произнёс он. — И всё закончилось за два дня. Не из-за мудрости политиков, а из-за усталости народов. Хороший урок. Сила — не в упрямстве, а в умении выбрать правильный момент для удара… или для того, чтобы позволить противникам уничтожить друг друга. Теперь у нас есть всё: время, ресурсы и новая, огромная территория. И никто в этом новом, «чистом» мире не готов нам помешать. Он повернулся к своим соратникам.— В Европе начинается новая эра. И мы определим её правила незаметно для всех.