Зеркало убитой Души

Общественный туалет на втором этаже — то место, куда даже взгляд старается не заглядывать. Плитка цвета забытого асфальта, с вросшими в швы следами времени, будто здесь не вытирали кровь памяти. Стены, окрашенные в тёмно-зелёный, казались чужими, болезненно злобными, вызывающими раздражение на подсознательном уровне. Хотелось закричать. Хотелось ударить. Разбить. Уничтожить. Но Арсений молчал. Он стоял, опершись на раковину. Мокрые наконечники волос слиплись и медленно стекали вдоль скул, капли тянулись к подбородку и падали вниз, на пижамную рубашку в чёрно белую клеточку, умывшись ещё раз водой из под крана от попытки привести себя в чувства, хотя бы ледяной водой. Его дыхание было почти незаметным, словно он боялся потревожить мёртвую тишину поджидающийся когда тот выдохнется и поглотит его окончательно. Голубые глаза, уставившись в зеркало, были пустыми, будто зеркало давно не отражало живого человека. На краю раковины завибрировал телефон. Ярко светящийся экран в полумраке выдал до боли знакомый буквы: «Милая». Слишком громкое для такого холодного экрана. Сообщение одно, короткое, в порыве злости: «Придурок! Ты всегда был таким эгоистом, думаешь только о себе!!». Ещё утром она плакала. Просила прощения, говорила, что не может без него. Арсений уже не отвечал. Не потому что был зол. Просто устал. Предательство — то, что он не прощал. Не потому что гордый. Просто не глупый. Дата в углу экрана телефона покрытым каплями воды — 27 октября. День, когда даже отголоски старого тепла стали холодными. Он выключил экран, оставил телефон у раковины и снова посмотрел в зеркало. Как будто что-то там должно было измениться. Как будто он ждал. Но зеркало не знало что такое любовь. Оно только показывает. Входная дверь неприятно скрипнула давая знать кто-то вошёл в помещения. Он не обернулся. Даже не посмотрел. Просто стоял. Новый звук — шаги, слишком лёгкие для персонала. Не важно. Пусть будет. Всё равно. И только когда голос вразрез с тишиной, отчётливо, почти злобно, сказал: — Voilà des putains… ("Вот ведь суки...") Тихо но злобно проговорил голос парня. Арсений едва повёл взглядом. Французский. Чистый. Не учебный. Он скользнул глазами в сторону — мальчишка, подросток, взъерошенные волосы, куртка скомканная в руке. Он принялся набирать воду в ведро. Говоривший. Громкий, живой. Как глоток воздуха… который не нужен. Взгляд не задержался. Интерес, вспыхнув на секунду, потух сам собой. Арсений ушёл, как тень. Не обернувшись, не попрощавшись. Ни звука, ни следа. Лишь дверца качнулась в пустоте, оставив лишь холодный отсвет неотвеченного сообщения. Палата встретила его звенящей пустотой. Слишком белые стены, от которых резало глаза. Цвет не тепла — цвет чистки, дезинфекции, стерильного равнодушия. Даже воздух здесь пах не воздухом — смесь хлорки, перекиси и чего-то тонко-гнилого, будто за чистотой что-то пряталось, что-то тухло под слоями ежедневного мытья. Постель скрипнула под телом, когда он осторожно сел. — Ты где шлялся?! — Медсестра Катя ворвалась в палату со всей строгостью маленькой женщины, которая слишком долго работает среди страданий. — Арсений! Я ж сказала — тебе нельзя напрягаться! Это тебе не прогулки по парку! Хочешь, чтобы я тебя к кровати наручниками приковала? Он поднял взгляд, и впервые за весь день что-то похожее на живую эмоцию дрогнуло в уголке губ. — Ну если с меховой опушкой, тогда можно… — пробормотал он, утонув голосом в одеяло. Он показательно лёг, закутался в тонкое больничное покрывало, которое едва ощущалось на коже. В боку под майкой больно кололо, а шея вообще ломила как будто бы ей тяжело держать голову, но сейчас это не важно. Покрывало не согревало — наоборот, делало всё вокруг ещё холоднее. Как будто накрывался кусочком осени, пропитанным ветром. — Вот только этого мне не хватало… — Катя тяжело выдохнула, натянула на него одеяло повыше и, склонившись ближе, пригрозила пальцем: — Если швы разойдутся, когда я завтра бинты менять буду, я тебе шею сверну. Пауза. — Со всей нежностью, конечно. Он коротко фыркнул. Как-то печально улыбнувшись. — Всё хорошо, Катя. Прирасту я к кровати, клянусь. Пустите только немного корней. —С иронией проговорил Арсений, закрывая глаза и переворачиваясь на другой бок. Она качнула головой, отступая, и уже у двери, смягчив голос, пробормотала: — Спокойной ночи, заноза. И ушла. Комната затихла. Свет выключился. Он лежал, не двигаясь. Смотрел в окно. Слушал, как гудит отопление, как тикают стрелки настенных часав, как скрипит что-то под окнами — может, дерево, а может, не дерево, но это второй этаж. Здесь не было сна. Не было тишины. Только больничный запах, только глухой холод, только раздражающее понимание ситуации, только он — один, среди белого мертвого. И тогда он вспомнил. Телефон. Он так и остался в умывальнике. На краю раковины. Арсений закрыл глаза. И хорошо… Он не хотел слышать. Не хотел читать. Не хотел видеть. Пусть там остаётся. Пусть вибрирует, звонит, вспыхивает экранами, загорается тревожными "прости" и "почему". Пусть. Он не собирался возвращаться в это. Не собирался жалеть. Не собирался вообще ничего. Он устал. Даже злится уже не может. Только бы заснуть. Он думал о завтра. Но завтрашнего не существовало. Только зыбкая, ломкая мысль, дрожащая, как мокрое стекло: «А что потом?..» Он не знал ответа. И уснул. Первый раз за долгое время — не потому что хотел, а потому что устал, сильно устал. *** «Они» сидели на тёплом покрывале, которое принесла она. Тот самый плед — с узором, который он всегда считал уродливым, но ей он нравился. Корзина была полна: фрукты, бутерброды, сок. Сверху — букет ромашек. Её любимые. Она лежала у него на бёдрах. Чёрные волосы волнами сползали на колени, путаясь в складках ткани, и он осторожно распутывал их пальцами. Медленно. Аккуратно. Как будто боялся причинить боль, даже случайно. Она улыбалась — безмятежно. Без тревог. Всё было… правильно. Но в одно мгновение всё исчезло. Он стоял в темноте. Один. Воздух был пуст и глух, будто с него содрали звук. Обернувшись, он увидел её. Идущую к свету, в противоположную сторону от Арсения, Она смеялась, обнимала какого-то мужчину. Слишком близко. Слишком искренне. Словно всё, что было с ним, — выдумка. Парень обнял её, склонился к уху, что-то шептал, а она смотрела — на Арсения. Долго. Словно что-то хотела сказать. Но мужчина стоящий рядом закрыл её, будто бы защищая, от чего? От него? Но почему? И лица исчезли. Вместо черт — морды. Животные. Менялись с каждым морганием: козлиная, волчья, рыбья, лошадиная. Их рты хохотали. Без звука. Только скрежет, будто стекло трескалось прямо у него в ушах. Он хотел закричать. Хотел умолять. Хотел рвать себя изнутри, но не мог. Что-то не давала ему это сделать, и от этого внутри всё жгло, кололо, в него вонзили нож, он посмотрел на этого человека и это была она, она. Его смысел жизни. Его конец. Она улыбалась. Резкий вдох. Он проснулся, сев так быстро, будто выпрыгнул изнутри самого себя. Грудная клетка сжималась от учащённого дыхания. Пот стекал по вискам, скапливался на бровях. Он вытер лоб тыльной стороной ладони и глубоко вдохнул. На настенных часах стрелки уже метнулись к 7:22. Он спал. Больше семи часов. И это почему-то казалось почти победой. Что снилось — он уже не помнил. Или не хотел помнить. Это не имело значения. Опустив ноги, нашёл тапки, подошёл к окну. В теле — ломота, будто его тянули за сухожилия, пока он спал, ну это понятно, не стоила вчера перенапрягаться. Открыв окно, вдохнул влажный осенний воздух. Глубоко. Так, чтобы согнать остатки сна. Пальцы нашли знакомую пачку сигарет в ящике тумбочки. Он больше не любил курить — бросил. Давным-давно. Но запах… запах помогал. Он не курил ради вкуса. Он курил ради тишины внутри. Поджёг сигарету, сел на стул у окна и опёрся затылком о холодный подоконник. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с утренним светом. На секунду стало легче. Прошло, может, двадцать минут. Он взглянул во двор, заметив мелькнувшую фигуру у входа. Катя. Скоро поднимется. Он быстро потушил сигарету, убедившись, что запах выветрился, и закрыл окно. Лёг поверх одеяла. Закрыл глаза. Решил — хоть немного подремать. Телефон забыт. Книг нет. Дел нет. Да и зачем? Нет ничего лучше чем сон. Сон пришёл быстро. Густой, вязкий. Без снов. Пока его не выдернул из тишины знакомый голос. — Вставай, красавец, бинты ждут… Катя стояла у кровати с привычной уверенностью и коробкой в руках. Арсений открыл глаза и чуть приподнялся, вяло выдохнув. Катя была в прежнем настроении, светлая, весёлая, с запахом холодного утреннего воздуха в волосах и чем-то ванильным. Арсений поднял на неё глаза, не двигаясь. Просто смотрел. Она привычно склонилась к его плечу и принялась снимать бинты. — Ну, слава богу, не разошлось, — облегчённо выдохнула она, мягко касаясь воспалённой кожи. — И на плече, и тут... — она чуть коснулась шва под рёбрами. — Красота, одним словом. Как у терминатора после драки. Арсений смотрел в пол пустым взглядом летая где-то в облаках, не слушая Катю. Только чуть прикрыл глаза, когда та принялась наносить мазь на повреждённую кожу. — Шрамы останутся, конечно, — продолжала она, стараясь говорить легко. — Как у настоящего мужчины. Будешь девушек пугать, а они — в обморок. Липнуть к тебе будут, как мухи на варенье. — Мне не нужны другие, только ты, — бросил он сухо, как будто реплику вырезали ножом. Катя фыркнула, но губы у неё дрогнули — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от какой-то нежности. Когда закончила, поправила волосы в хвосте, посмотрела на него с каким-то почти материнским восторгом. — Знаешь, ты тут всего две недели, а уже почти в порядке. Быстро поправляешься, Попов. Гордись собой. Он только кивнул. Лёг медленно, осторожно, как будто каждое движение надо было согласовывать с болью. Укрылся поверх пледа, чтобы не сдвинуть повязки, и закрыл глаза — не чтобы спать, а просто… отгородиться. Катя всё смотрела. — Арс, ну покушай хоть что-нибудь, ладно? Ты и так весь в нитках, как тряпичная кукла. Тебе силы нужны. Он снова кивнул, на этот раз медленно, беззвучно. Катя вздохнула, как женщина, которая знает, что её сейчас проигнорируют. — Принесу тебе книжку, — сказала, уже в дверях. — Или раскраску. С котами. Не забуду, обещаю. — Ещё кубики с буквами прихвати, — отозвался он, не открывая глаз. Катя повторно фыркнула — почти с нежностью — и ушла. Дверь тихо прикрылась. Арсений остался один. Он не собирался есть. Он вообще не собирался ничего. Еда здесь — это химический фарс, будто её сначала стерилизовали, потом сварили, потом решили обратно сделать съедобной, но не вышло. Даже запах у неё был… пустой. Медицинский. Как будто вместо соли добавили таблетки. Он когда-то ел из вежливости, потом Катя пару раз принесла что-то домашнее, но быстро перестала — "не привыкай, Попов, это временно". Он и не привык. Просто перестал есть. Обед пропустит. Вечером, может, чай с булочкой возьмёт. Или, если повезёт, кофе. Хотя… вряд ли. Сейчас он хотел только одного — забыться. В провале сна, в его ватной, глухой пустоте. Хоть на полчаса. Завтра должен зайти врач. Врач — значит, разговоры. Значит, выводы. Значит, пора готовиться к выписке. А он не хотел. Не сейчас. Там, за этими стенами, жизнь. Громкая, мокрая, грязная. Там воздух дышит прошлым. Там "Она". Там всё. Всё, к чему он не готов. Пусть ещё немного. Пусть он побудет тут. В этом стерильном междумирье. В кровати, где можно не думать. В полутемноте, где можно не чувствовать. В паузе. Арсений уснул почти сразу, это даже удивительно, ему это всё легче даётся, — в том особенном, обволакивающем сне, когда тело не сопротивляется, а разум впервые за долгое время не пульсирует тревогой. Арсений проспал до самой ночи. Тишина в палате была вязкой, тёмной, как чернила. За окном уже давно село солнце, и над больничной территорией повисла чернота, будто кто-то выключил свет во всей вселенной, оставив только слабое мерцание фонаря под окнами. Сон оборвался. Скрип двери и полоска тёплого, почти жёлтого света располосовала тьму. Арсений вздрогнул, не сразу поняв, где находится. В сознание медленно возвращалась тяжесть тела и боль в боку. Он перевернулся набок, хмуро сощурившись в сторону входа, приподнявшись и сев протирая глаза, решив, что это, должно быть, Катя. Хотя... не должно. Её смена должна давно закончится по времени на часах 21:53, а характер — не тот, чтобы шляться по больнице в поздний час. Тем более она бы заговорила сразу. А тут — тишина и чей-то высокий силуэт. Он напрягся, пытаясь сфокусировать взгляд, и увидел фигуру. Молодой. Подросток? Да, определённо. Парень лет семнадцати, может восемнадцати, в медицинском синем поло. Ни халата, ни бейджа — не пациент, но и не медперсонал по виду. Ловко, уверенно пересёк порог, как будто к себе домой пришёл. — Закрой рот, а то муха залетит, — протянул парень с лёгкой ухмылкой, видя замешательстве мужчины, надменно сощурив зелёные глаза. Голос у него был чёткий, дерзкий. Тот тип, кто знает, как сказать, чтобы ты запомнил. Он протянул Арсению телефон. Его телефон. Тот самый, который он забыл в общем туалете. — Это ваше? — почти лениво уточнил парень и, не дождавшись ответа, просто положил аппарат на тумбочку, будто бы зная что это точно его. Рядом с неприметным подносом, на котором доживал свои последние минуты суп и тёмный кусок хлеба. Катя явно надеялась, что он проголодается. Напрасно. — Ага, если это всё, попрошу тебя... — начал Арсений, но остановился. Парень подошёл к окну и приоткрыл его. Без спроса. Как будто здесь живёт. Брови Арсения сдвинулись в раздражении. — Тут душно, — спокойно пояснил тот, даже не глядя на мужчину. Потом, как ни в чём не бывало, добавил: — И советую покушать. Если, конечно, выписаться поскорее хотите. Сел на подоконник. Лунный свет мягко осветил его лицо: светлые, почти золочёные волосы, немного кудрявые, тонкие черты, и та самая ухмылка — кошачья, как у тех, кто смеётся над миром, но при этом всё о нём знает. Щуплый, хрупкий. На вид — ветром сдует. Но в глазах — абсолютная уверенность в себе. Арсений не любил такие взгляды. Они напоминали о нём самом лет десять назад. Фиркнув и откинув мысли куда-то подальше он резко сел, забыв про швы. Боль мгновенно вонзилась в тело, скрутив его изнутри. Мужчина скривился и выругался сквозь зубы. — Ну и дебил, — с укоризной выдохнул парень, подойдя ближе. — Надо себя беречь. Он протянул руки, будто собирался помочь, уложить его обратно. Но Арсений тут же перехватил его запястье, сжал, не слишком сильно, но достаточно, чтобы показать границу. — Не лезь. Я и сам знаю, что мне делать. А ты — убирайся, — злобно прорычал мужчина. Арсений не то что бы злился, скорее так ситуация подвернулась, предательство, больница, отвратительное настроение, недосыпания и этот раздражающий парень. Они встретились взглядами. Парень задержал взгляд, немного дольше, чем вежливо. А потом, как будто принял какое-то внутреннее решение, просто кивнул самому себе, отдёрнул руку и направился к двери. — Я Антон. В последнее время будем часто видеться. Так что привыкай, — сказал он негромко, голос был мягким, но с тем самым оттенком уверенности, который выводит из себя. И ушёл. Закрыл за собой дверь. Свет в коридоре погас, снова наступила ночь — тёплая, вязкая, густая, которая так нужна было Арсу. Но окно осталось открытым. Лунный свет упал на простыню, белесый и раздражающий. Арсений уставился в потолок, тяжело выдохнув. Непрошенный пацан, каким-то чертом появившийся тут. Улыбка, телефон, слова. Всё не вовремя. Всё не туда. Всё выматывающе живое. Он лёг обратно, чувствуя, как прохладный ветерок касается ступней. Это немного успокаивало. Немного отвлекало. Мысли начинали стираться. Ветер укачивал. Сон снова подбирался, как вор. Что за Антон? Почему именно сейчас? И какого чёрта он так улыбается? Впрочем, всё это — на потом. Сейчас — только тишина и ветряной шелест, проникающий в щели. Всё остальное — пусть подождёт. Утро выдалось особенно мерзким. Арсений проснулся в скверном настроении — такое чувство, будто сама луна всю ночь за ним подглядывала, перемещаясь по небу только ради того, чтобы не отпускать свои лучи с его лица. Свет лез под веки, как назло, именно тогда, когда начинало получаться забыться. Плюс открытое окно, которое ночью казалось свежим спасением, к утру обернулось ледяной пощёчиной. Закрыв створки и укутавшись в одеяло, он всё же попытался снова уснуть. Условно успешно — за ночь он проснулся шесть раз: то от холода, то от обрывков снов, в которых всё было не к месту — люди, улицы, чьи-то крики и звон стекла. Бессвязный бред, который всё равно оставлял послевкусие. Нехорошее. Катя заглянула раньше обычного. В её руках привычно побрякивала аптечка. — Ну что, как делишки у принца? — усмехнулась она, проверяя повязки. — Местный климат не к королевским задницам, как погляжу. Арсений только фыркнул, не удостоив её комментарием. — Кстати, Антон должен был заглянуть к тебе вчера. Телефон передал? Это твой был? — добавила она, возвращая в коробочку бинты с мазью. — Да, передал. Кто это вообще такой, м? — без особого интереса уточнил Арсений, дожёвывая печенье, которое Катя принесла специально ему. — Мальчишка тут помогает... Волонтёр, что ли. Мать у него у нас работает, вот он и... — она на секунду задумалась, — ...будет иногда заглядывать вместо меня, если что. — Прекрасно, — буркнул Арсений. — Хоть кто-то будет нарушать мой аскетичный дзен. — Ой, блин! Я же книги принесла тебе! Две. Чтобы не скучал! Ща, подожди, сбегаю! — с этими словами она схватила чемоданчик и уже почти исчезла за дверью, как услышала: — А кубики? — с усмешкой протянул мужчина, глядя ей вслед. Катя обернулась и щурясь посмотрела на него, сдерживая ухмылку. — И не забудь, — уже уходя, добавила она, — сегодня к тебе врач зайдёт. Подготовь речь и страдальческое лицо. Когда за ней закрылась дверь, Арсений глубоко выдохнул, пальцами машинально провёл по бинтам на животе, чувствуя, как кожа натягивается. Всё ещё жгло. Книги — это неплохо. Он и сам понимал, что если не займёт голову хоть чем-то, то начнёт разносить стены по ночам или разговаривать с мухами. Хотя кому он вообще нужен, кроме Кати? Кто знает, где он? Да никто. Осторожно поднявшись, он подошёл к окну. Внизу тянулся двор, аккуратно уходящий в небольшой лесок. Далеко, очень далеко от всего, что он называл своей жизнью. Глушь. Тотальная, неприличная глушь. Он не помнил всего того дня. Помнил чувства — ярость, опустошение, резкое, почти животное желание исчезнуть. Он сел за руль, сжал пальцы до белизны на руле и ехал, пока глаза не начали слипаться. Плевать было, куда — хоть в Новгород, хоть за границу. Дорога глотала километры, а он глотал тишину. Не смог, удержать в своих пальцах ту скорость и влетел прям в дерево. Странно, конечно, что в итоге попал именно сюда. И встретил Катю. Подругу с колледжа. Улыбка судьбы? Плевать. Он не хочет больше думать о судьбе. Хватит. Он продолжал смотреть в окно, пока холод стекла не начал пробираться сквозь бинты к ребрам. Закрыл глаза. Хотелось снова провалиться в темноту. Но тишину прервал стук. Арсений приоткрыл глаза, повернулся к двери — ожидал увидеть Катю с книгами, но это была не она. В проёме стоял знакомый мальчишка. Тот самый, из ночного бреда, в синем поло — теперь с белым халатом, облокотившись на косяк и разглядывая Арсения с наглым интересом. Прошёл внутрь без приглашения, сново как к себе домой. — Опять ты… — почти зарычал мужчина. В нём не было злости, но раздражение вспыхнуло мгновенно. Этот взгляд. Эта походка. Эта сраная улыбка. Всё в этом Антоне выводило его из себя. — Не опять, а снова. — Парень расплылся в ухмылке, протянул книги. — Катя передала. У неё там, видимо, землетрясение. Срочные дела, короче. Он положил книги прямо на кровать, игнорируя нахмуренный взгляд Арсения. — Да расслабься ты. Мне самому не в кайф тут как посыльный бегать. Не дуй щёки, обиженка. — И, не спросив, потянул мужчину за щёку. Идиот. Бесящий идиот. Арсений резко сжал зубы, вдохнул воздух сквозь их, готовясь схватить парня за шкирку и хорошенько встряхнуть, но из коридора донёсся голос. — Антон! Антон? Ну ты где там? Помощь твоя нужна, бегом! Женский голос был как скрип мела по стеклу. Арсений скривился, а Антон закатил глаза и, выдохнув "Бля", начал метаться глазами в поисках выхода. Потом, не колеблясь ни секунды, юркнул под кровать. — Ты что творишь?! — Арс подался вперёд, глядя на него с полным недоверием. — Вообще с катушек слетел? — Может и слетел, — спокойно отозвался Антон, перекатившись на спину. — Но точно не вылезу. — Вылезай, — строго сказал Арсений. — Ага, щас. Чтоб эта карга меня загнала мыть сортиры бесплатно? Нет уж. Лучше тут полежу. — Голос из-под кровати звучал весело, но взгляд был растерянный. — Антон! Мальчик мой, ты где? — Голос стал ближе. Женщина была уже у самой двери. — Ты мне лучше помоги, — шепнул Антон, улыбаясь. — У меня обед вкусный. Почти ресторан. — Блять, какой же ты… — Арсений сжал кулаки. Всё внутри кричало — выкинуть этого наглого подростка в коридор, пускай сам с этой гарпией разбирается. Но что-то в этом абсурде тормозило. Стук в дверь. Вошла она. Морщинистая, полноватая, с тяжёлым взглядом и мерзким голосом. Женщина, от которой веяло хроническим раздражением к жизни. — Вы тут парня не видели? Высокий, светловолосый. Мимо проходил. Арсений посмотрел под кровать. Антон сложил руки в мольбе, моргал невинно, будто в каком-то дешёвом спектакле. Пародия на кота из "Шрэка". — Нет, — коротко ответил Арсений. — Не видел. Не потому что обед. Не потому что взгляд. А просто... ну, не имеет он симпатии к этой физиономий. Да и странно будет, если Антон вылезет из его под кровати. Но если бы это была Катя, мужчина бы, без огрызения совести, отдал парня на растерзание подруги. А пока пусть живёт. Не было у него под кроватью никакого парня. И точка. Женщина окинула взглядом палату, выдохнула как будто разочарованно, и пошла дальше, снова выкрикивая имя Антона. Из-под кровати послышался долгий выдох облегчения. Срань господня, что я делаю. Арсений тихо выдохнул это в пространство, в котором — к его ужасу — всё ещё находился этот мальчишка. Он опустился на корточки, глядя прямо в наглые глаза парня, что прятался под кроватью, как в логове. — Выметайся. Немедленно. — голос сорвался на злость, сухую, колючую. Он схватил Антона за предплечье, грубо, без желания быть мягким. Потянул — не сильно, но достаточно резко, чтобы тот понял, что церемониться он не собирается. — Ай! Больно. Я сам! — возмутился парень, выдернув руку и вылезая наружу с тем видом, будто всё происходящее — просто какая-то досадная формальность. Как будто это нормально — сидеть под чужой кроватью. Как будто он не ломает чужие границы, а просто зашёл на чай. Арсений стиснул челюсти. Он не понимал, почему каждый его жест в присутствии этого юнца будто бы теряет свою твёрдость, превращается в нелепое раздражение, в бессмысленный взрыв. Он не знал, злит ли его сам Антон, а может его имя или его собственная неспособность держать дистанцию. Но злился он до бешенства. — Какой вы жестокий, ээм... кстати, как вас звать-то? А, Арсений? — раздалось с этой дурацкой лёгкостью, с приподнятой бровью, с интересом, будто они стояли в очереди за кофе, а не в его палате, и не после того, как один прятался под кроватью другого от работы. Он не ответил. Только закатил глаза, тяжело, сдержанно — и, не сказав ни слова, ухватил этого нахала за воротник его нелепого халата. Потащил к двери — быстро, целеустремлённо, как выносят мусор, который вдруг заговорил. Антон зацепился ногой за край пола, чуть не споткнулся, и это даже доставило Арсению секунду удовлетворения. Толкнув за порог парня, от чего тот чуть не потерял равновесие тот проговорил: — Для тебя — никак. — отчеканил он, и тут же захлопнул дверь. Хлопок, глухой и резкий, словно поставил точку. Он остался один. С глухой яростью в груди и тупым чувством бессилия. В груди всё еще пульсировало раздражение. И тишина. Такая, от которой хочется выть. Он провёл рукой по лицу. Ненормальный день. Ненормальный парень. *** Антон стоял за дверью, как оплёванный. Буквально пару секунд, но с таким видом, будто его только что выкинули из приличного общества. А он, между прочим, старался. Помог. Спас имущество, можно сказать. А его — бац, и пинком под зад. Он поправил ворот халата. Катин халат, между прочим, не свой, а выданный. Катя хоть добрая, не придирается, только и просит: «Антон, подай то, передай это». Не то что две тех ведьмы, что буквально вцепились в его шею и решили, что он их личный раб уборки. Разозлился он, значит, Арсений. Ну и ладно, чего уж. Хотя обидно. Вроде и не делал ничего такого, просто… ну, прятался под кроватью. Подумаешь, мелочь какая. Не каждый день же. Просто совпало, ну. Он пошёл по коридору в сторону ресепшена, чуть ускоряя шаг — знал, что за углом снова на него нападут с тряпками, швабрами и вёдрами. Лучше уж убежать к своим — к девчонкам, нормальным. Молодым. Понимающим. Не к этой злобной карге, которая его чуть не прокляла взглядом за вчерашний пролитый йогурт. Да и вообще — если подумать — сегодня всё как-то не по плану пошло. Вот, например, вчера… вчера было хуже. Вчерашний день вообще заслуживает отдельной главы под названием: "Антон, ты в дерьме". Потому что две главные завхоза ада — Ольга и Соня — решили, что уборка туалетов вполне достойна его присутствия. А сами? А сами чай гоняли в своём закутке, болтали и ели какие-то подозрительные булки, пахнущие старостью и несправедливостью. Антон, конечно, хотел отказаться. Прямо и честно. Но — не мог. Потому что если эти две решат пожаловаться, допустим, тому самому Олегу Владимировичу, а тот уже сделает маме выговор, вычтет что-то из зарплаты — Антон бы себе этого не простил. Мама болеет. Мамка — родная. А он уже не ребёнок, может заменить её хоть немного. Всё равно его тут знают. Да и не сильно они нагружали его работой — на кой чёрт им больничный сейчас? Антон может помочь, мама конечно не долго ломалась понимая их положение. Так и получилось, что он стал такой себе добровольный помощник, санитар-любитель. Медсёстрам это нравилось — Антон хоть и шумный, но толковый. Не лезет под руку, но и без дела не сидит. А сам? А сам чувствовал себя чуть-чуть полезным. Хоть капельку. Хоть кому-то. И вот, значит, вчера, когда он пошёл в уборную, чтобы выполнить задание ведьм, — а это, между прочим, не работа для юных джентльменов с мечтами, — увидел этого странного мужика. Стоял у зеркала, серьёзный такой. Красовался наверное собою, ну была такая мысль в первую очередь. Красивый, конечно, что уж. Но с таким лицом, будто только что проиграл войну с самим собой. Что-то в нём было не то… отталкивающее, но… тянущее. Загадочный, да. Вот как в фильмах показывают чуваков с прошлым, таинственных, грустных. Только этот — живой. Антон только успел повернуться за ведром и мельком рассмотреть хоромы которые ему прийдеётся вычищать, а тот уже как сквозь пол провалился. Только телефон забыл. Вообще безответственный. На экране мигнула «Милая». Брюнетка на фото, глаза — такие, как у кошки. Он, конечно, не хотел лезть, но как звонок пошёл — аж подскочил. Ответил. А там такой визг в ухо: — Арсений, блядь! Ну наконец-то! Где ты? Давай поговорим! Он сразу сбросил. Ну его. Не его дело. Телефон в карман, уборка в руки. Зато туалет после этого стал как операционная. Он же, если берётся за дело, делает всё на совесть. Не для ведьм, не. Для себя. Для мамы. Для тех, кто знает, что даже говно можно вытереть с достоинством. Когда всё было вычищено до блеска, он двинулся на ресепшен. Спросил про Арсения. Девушки то ли не знали, то ли не хотели вспоминать, но Катька как только пришла на смену, сразу сказала — 202-я палата. Вот он туда и пошёл. Телефон отдать, не больше. А там его как встретили… брр. Хмурый, колючий, как ёж, но в пижаме. Спал. Антон потом понял, что не вовремя. Не со зла ведь. Стоило утром зайти. Стоило, наверное, не прятаться. Но чёрт, это ж не специально. Антон подошёл к ресепшену и, как только увидел Катю, расплылся в широченной улыбке. — Ваще твой Арсений не душка. Как ты говорила. — с некоторой обидой сказал он, надув губы. Катя засмеялась, открывая папку: — Да ты что? Ну, может, не в настроении. Он не очень любит детей. — Да не ребёнок я! А ты тогда, мм… — задумчиво сказал Антон, словно вычисляя, как ей отомстить. — Кикимора болотная! — выпалил, довольный собой. Катя тут же заехала ему папкой по голове. Шутливо, но метко. — Я те дам! — строго проговорила она, но уже через секунду снова была вся в бумагах, как будто и не отвлекалась. Антон потер затылок и вздохнул. — Что ещё сделать, госпожа? — сложил руки на стол, уложив подбородок на них. Смотрел щенячьими глазами. Катя, не отрываясь от дел, кивнула на другую папку: — Можешь Юле бумаги отнести. Там, в другом корпусе. Он взял папку, подкинул её в руке и направился куда сказали. Девчонки всегда находили ему работу. Ничего тяжёлого, но чтобы чувствовал себя нужным. А он и не хотел сидеть просто так. В жизни так не бывает, чтоб всё просто давали. Надо заслужить. Он это давно понял. За это он их и уважал. А вот ведьмы… ведьмы вообще обнаглели. Чай, булки, сидение на пятой точке. Когда-нибудь — Антон был в этом уверен — их система рухнет. И они поплатятся. Но пока что… он с папкой. Идёт в другой корпус. И думает, сколько ещё ему заплатят за всё это, и хватит ли на новые кроссы для Лизки. Или хотя бы мороженое.

А вы знали что в Туркменистане есть "Врата ада" — гигантский горящий газовый кратер, который пылает более 50 лет.

Его подожгли случайно, и огонь до сих пор не угас. Случайно ли?