Ревность

Су Бонг в последнее время конкретно нарывался. Постоянно лез, ныл, заёбывал. Но это было ещё цветочками. Больше всего выбешивало Нам Гю то, что тот специально выводит его на ревность. То на танцполе облапает кого-то, то придёт с засосами на шее. То переспит с кем-то, и фотографию кинет — мол, смотри, с кем ночь провёл. Нам Гю терпел. Просто молча глотал всю эту хуйню, а внутри всё горело. Хотелось выбить уёбку зубы, переломать ему руки, выколоть глаза, чтобы больше не смел ни на кого пялиться. Он видел, как тот целует кого-то на автостоянке, видел, как тот кладёт голову на плечо другой, видел в его телефоне переписки, где Су Бонга называют милым или "тот, кто всегда придёт". И каждый раз после — тишина. Нам Гю молчал, сидел в машине, смотрел на дым и считал до ста, пока пальцы не сводило от злости. В конце концов Нам Гю не выдержал. Они тогда просто в баре пили. Воскресенье, выходной — хули ещё делать. Расслабиться перед новой неделей, побухать, покурить, забыться. Су Бонг, как обычно, не сидел спокойно. Сначала к какой-то бабе прицепился: руки на талии, рожа довольная, будто специально проверяет, сколько Гю стерпит. Нам Гю его отдёрнул, вернул на место. Но тот только ухмыльнулся и снова полез. Дальше хуже — к какому-то смазливому пацанчику подкатил, чуть ли не на ухо что-то шепчет, пальцы скользят слишком низко, явно на провокацию. И вот в этот момент у Нам Гю что-то внутри хрустнуло. Не обида, не разочарование — чистая ярость, такая, что руки зачесались. Бросив деньги на стол, он встал, схватил Су Бонга за шиворот и поволок на улицу, не обращая внимания на его протесты и ухмылки. Протащил за двор, где никого, и сразу врезал кулаком в скулу так, что тот отшатнулся, ударился спиной о стену.       — Ты, сука, в край охуел!? — прошипел Нам Гю, впиваясь пальцами в его воротб — Тебе самому не противно, мразь? Су Бонг рассмеялся — глупо, натянуто, слишком громко. Но смех дрожал. Глазки то метались по лицу брюнета, ища хоть тень чего-то, кроме злобы. Нихуя. Там не было ни жалости, ни сомнения — только хищный, голодный гнев, который не оставлял места для игры. Су Бонг хотел огрызнуться, привычно, дерзко — по-другому он не умел. Уже открыл рот, но новый удар — прямо в рёбра — сбил дыхание, и вместо слов вырвался сдавленный вскрик. Воздух перехватило, во рту — горький вкус паники.       — П-постой... — жалобный всхлип вырвался сам, тихо, почти неуверенно. Голос сломался, предал его. Значит, умеет он говорить по-другому, если прижать как следует. Нам Гю занёс руку, чтобы врезать ещё раз, но остановился. Злобно выдохнул, развернулся и пошёл в сторону дома. Су Бонг, шатаясь, выпрямился, едва не на грани слёз. Поплёлся следом. Хотел подколоть, кинуть в спину что-то вроде "чё ты взъелся, долбоёб?", но язык не повернулся. В груди всё жгло, ребро будто раскололось. Смеяться сейчас? Да хуй там. До дома добрались быстро. Частный, маленький, но им хватало. Дверь за спиной захлопнулась, и в тишине стало давить. Нам Гю замер в прихожей, смотрел куда-то в пустоту, явно что-то прокручивал в голове. И что дальше? Толку, если тот всё равно будет творить свою грязь, снова нарываться, снова выводить его. Су Бонг хотел уйти в ванную — смыть кровь с губы, отдышаться. Но шаг не успел сделать: Нам Гю резко схватил его за руку, рванул в комнату и толкнул на кровать. Сам начал срывать ремень.       — Что ты делаешь? — тихо спросил Су Бонг, почти с надеждой. Думал, может, сейчас про секс, привычная разрядка после ссор. Но нет — Гю выдернул ремень из джинсов полностью, и сразу стало ясно, что нихуя не про это.       — Раздевайся, — холодно бросил он. Су Бонг сглотнул, дёрнул уголками губ в дурацкой попытке улыбнуться, будто ещё верил, что это шутка. Но по лицу Гю видно было — никаких игр. Всё серьёзно. Су Бонг неуверенно привстал на колени, дрожащими пальцами начал расстёгивать джинсы, стянул их вниз. На белье замялся, задержал руки. Но Нам Гю ждать не стал: толкнул его обратно, перевернул на живот. Дёрнул вниз и джинсы, и бельё разом, до самых бёдер. Всё быстро, резко, без шанса сопротивляться. Су Бонг уткнулся лицом в матрас, руки сжал в кулаки, будто хотел за что-то ухватиться. Простынь затрещала под пальцами. Он слышал, как позади медленно шуршит кожей ремень — Нам Гю специально тянул момент, чтобы заставить его ждать. Чтобы внутри поднималась тревога, стыд и злость вперемешку.       — Думал, блять, шутки тут? — голос Нам Гю был низкий, холодный, почти спокойный. И от этого становилось только страшнее, — не хочешь по нормальному решать всё? Значит, будем по-другому. Первый удар пришёл резко. Кожа обожгла, Су Бонг вскинулся, рванулся вперёд, зубы вцепились в простынь, но он не крикнул. Только резкий вдох, и короткий стон в ткань.       — Потерпишь? — усмехнулся Нам Гю и сразу же дал второй удар, пониже. Тот уже вывел из равновесия — Су Бонг коротко всхлипнул, но снова упёрся лбом в подушку, не дал себе расклеиться. Удары падали один за другим. Некоторые резкие, с хлёстким звуком, от которых кожа будто вспыхивала огнём. От самых сильных он начинал скулить в матрас, низко, тихо, как собака, загнанная в угол.       — Что, герой, нравится тебе выставлять меня идиотом? — слова Нам Гю звучали над ним, впивались в него сильнее, чем ремень, — на танцполе лапать шлюх, с пацанами целоваться, а домой приползать и делать вид, что тебе похуй... ты у меня теперь каждый удар считать будешь. Су Бонг зашипел, прикусил губу до крови, но не ответил. Руки дрожали, простынь он тянул так, будто хотел порвать. Глаза заслезились, но он прятал лицо, не показывал.       — Молчишь? — Нам Гю снова ударил, ещё сильнее,— правильно. Молчать у тебя лучше всего выходит. На большее ты не способен. Су Бонг всхлипнул громче, не выдержал, но сразу захрипел, будто заглушил это рычанием. Ему хотелось огрызнуться, кинуть что-то в ответ, но каждый новый удар сбивал дерзость. Вместо слов выходило только дыхание — тяжёлое, сбивчивое, полурасстроенное.       — Жалкий, — бросил Нам Гю, держа его за плечо, прижимая к матрасу, пока второй рукой снова заносил ремень, — ты же любишь позорить себя. Вот и получай. Су Бонг уже не пытался поднять голову. Сжимался, принимал удары, кусал матрас и шептал себе под нос что-то нечленораздельное. С каждой хлёсткой полосой по коже он будто ломался на секунду, но упрямо собирал себя обратно. Скулёж, дрожь, слёзы — всё это выходило наружу, но внутри он цеплялся за остаток упрямства, не давая Нам Гю полного удовлетворения. Нам Гю не останавливался. Ремень со свистом рассекает воздух и падает на кожу, оставляя красные, вздутые полосы. С каждым ударом боль накатывала всё сильнее, будто каждое движение выжигало в нём остатки упрямства. Сначала Су Бонг держался — сжимал зубы, рвал простынь, пытался не дать ему удовольствия. Но долго не получилось. В какой-то миг всё внутри треснуло, и с губ сорвался сдавленный всхлип. Потом второй. А через пару секунд — уже настоящий крик, горький, жалкий. Слезы потекли сами, солёные, горячие, он уткнулся лицом в матрас и захлебнулся собственными рыданиями. Хули уже держаться за гордость, если там, у баре растоптали к чертям? Там, в подворотне, он ещё мог держать ухмылку, показать зубы, но здесь — нет. Здесь всё сорвалось, оборвалось.       — Хватит... пожалуйста... — сквозь рыдания выдавил Су Бонг, выгибаясь после каждого удара, — я больше не буду... правда, не буду... Он говорил сбивчиво, захлёбывался, но умолял. Глотал слёзы и слова, хватался за простынь так, будто это могло его защитить. Но Нам Гю только сильнее злится от этих жалких просьб.       — Не будешь? — голос его был хищный, почти насмешливый. Новый удар опустился резко, пониже. Су Бонг взвизгнул, дёрнулся, — ты уже это говорил. Потом шёл и с первым встречным тёрся. Я тебе не сука для украшения, понял? Су Бонг тряс головой, бормотал что-то, снова молил остановиться, но удары продолжались. Каждое слово Нам Гю резало не меньше, чем ремень.       — Ты думаешь, я слепой? Думаешь, я буду терпеть, как ты лапаешь других, а потом приходишь домой и улыбаешься, будто всё нормально? Ты меня за долбоёба держишь, да? — ещё один удар, — Скажи, блять!       — Н-нет...— прохрипел Су Бонг, давясь слезами.       — Громче, — Нам Гю снова взмахнул.       — Н-неет! — вскрикнул он, задыхаясь от боли и унижения. Голос сорвался, перешёл на всхлипы, каждое слово выдавливалось через рыдания. Нам Гю наклонился ближе, прижал его к матрасу ладонью, дыхание горячее, тяжёлое.       — Вот так. Ты только и умеешь ныть. Жалкая псина. На других хватает наглости прыгать, а со мной? Со мной — только ревёшь и умоляешь, как последняя тряпка. Су Бонг зажмурился, слёзы катились по щекам. Он хотел что-то ответить, огрызнуться, но язык не слушался. Каждое слово Нам Гю впивалось под кожу глубже ударов, делая его маленьким, ничтожным. И он только плакал громче, пытаясь сквозь всхлипы хоть как-то вымолить пощаду. В конце концов Нам Гю наскучило. Рука уже устала, а на коже Су Бонга было достаточно следов, чтобы любой понял, что это не игра. Задница и бёдра пылали алым, будто обожжённые, а в тех местах, куда ремень ложился особенно сильно, стали проступать фиолетовые, грязные пятна. Су Бонг уже не стонал, а просто хрипло ревел в матрас, не пытаясь ничего скрыть. Нам Гю занёс ремень ещё раз — и со всей силы опустил, так, что тот дёрнулся всем телом и захлебнулся рыданием. После этого брюнет бросил ремень прямо на кровать, будто ненужную тряпку. Схватил Су Бонга за волосы, рывком поднял его голову и тут же толкнул вниз, на пол.       — Встань на колени, — прохрипел он низко, без эмоций. Не просьба — приказ. Сам он в это время стянул с себя джинсы вместе с бельём и опустился обратно на край кровати. Посмотрел сверху вниз, прищурился.       — Посмотрим, на что ещё годен твой грязный язык. Су Бонг всхлипнул, не поднимаясь сразу. Всё тело дрожало. Колени дрожащие, руки скользили по простыне, пока он пытался подняться. Сил не было — и в то же время не было и выхода. Он еле как встал, покачиваясь, и рухнул на колени напротив. Лицо мокрое от слёз, губы прикушены, дыхание сбивчивое. Он поднял глаза вверх, туда, где сидел Нам Гю. Надеялся найти хоть что-то — остаток злости, ярость, презрение, но живое. Но в этих глазах не было уже даже этого. Ни тепла, ни ненависти — пустота, равнодушие, словно он смотрел не на человека, а на вещь. Эта пустота обожгла сильнее любого удара. Су Бонг опустил взгляд вниз. Знал, что выбора нет. Хотел отвернуться, хотел плюнуть, огрызнуться, но губы сами дрогнули, а тело подчинилось. Горечь унижения накрывала сильнее боли — и он понимал, что сейчас это только начало. Су Бонг дрожащими руками упёрся в край кровати, потянулся ближе. Слёзы по щекам так и текли, смешивались со слюной. Он всё ещё тихо всхлипывал, но подчинился, открыл рот, медленно наклонился. Не успел он даже толком взять в рот, как Нам Гю резко сжал его за волосы и рванул вниз, глубже. Воздух тут же перекрыло, глаза распахнулись. Су Бонг захрипел, забился, но назад его не отпускали. Гю держал крепко, направлял его голову, будто игрушку, и только давил, загоняя всё дальше. Су Бонг давился, слёзы ручьями катились по лицу. Он пытался ухватиться руками за бедро, оттолкнуть хоть немного, но его только сильнее прижали. Горло саднило, рвотный рефлекс выворачивал, он захлёбывался рыданиями и собственной слюной, но продолжал сосать, потому что выбора не было. Слюни текли по подбородку, капали на футболку, на пол. Он захлёбывался в прямом смысле слова, но продолжал, всхлипывая, всасывая воздух носом, жалобно постанывая. От унижения передёргивало, внутри всё сжималось — но он глотал и делал то, что от него требовали. Нам Гю сидел спокойно, без эмоций, только направлял его голову. Смотрел сверху вниз и ухмылялся хищно.       — Вот так, — выдохнул он, снова рванув его вниз, глубже, так что Су Бонг закашлялся, захрипел, — громко ты в клубах орёшь, а тут вон какой тихий стал. Жалкая шавка. Су Бонг сжал глаза, простонал в ответ прямо на его члене, захлёбываясь. Он ревел в захлёб, но продолжал работать языком, пытался хоть как-то угодить, лишь бы остановить это быстрее.       — Ты посмотри на себя, — процедил Нам Гю, снова заставляя его двигаться быстрее, — на улицах — петушишься, строишь из себя героя. А тут? Ползаешь у моих ног, ревёшь, как сучка. Вот твой настоящий вид. Эти слова резали сильнее, чем хватка за волосы. Су Бонг хотел возразить, но рот был занят, дыхание сбивалось, а из груди вырывались только новые хлюпающие всхлипы. Он стонал и хрипел, двигаясь в том ритме, который задавал Нам Гю, и чувствовал, как остатки упрямства осыпаются. Нам Гю держал его голову жёстко, будто не человека держал, а вещь, и сам задавал ритм. Су Бонг пытался дышать — то носом, то рвано отстраняясь на долю секунды, но тут же снова чувствовал, как его заталкивают глубже. Волосы натянуты так сильно, что кожа на голове саднила, а шея болела от рывков. Он давился, глаза текли, по лицу ручьями катились слёзы, подбородок и грудь были все в слюне. В какой-то момент его вырвало почти до рвотного рефлекса, он захрипел и заскулил прямо ртом, но Нам Гю только сильнее прижал, заставляя проглотить остатки, не отпуская ни на секунду. Су Бонг жалобно стонал, с каждым движением всё больше звуча как сломанный, жалкий щенок. Сквозь хрип и всхлипы он пытался что-то пролепетать, но язык был занят, а голос тону в захлёбывающихся звуках. Только матрас под коленями скрипел, и мокрое чавканье заполняло комнату. Нам Гю смотрел сверху вниз с холодным презрением.       — Быстрее, — прорычал он, толкаясь сильнее, — я сказал — быстрее, сучонок. Су Бонг задрожал всем телом, послушно ускорился, несмотря на то, что от каждого резкого движения его выворачивало. Он втягивал, сосал, пытался угодить, лишь бы скорее прекратилось. Слюни капали уже прямо на пол, оставляя липкую лужицу. Нам Гю тянул его голову на себя и снова резко вгонял глубже. Су Бонг захрипел, воздух кончился и он заскулил так отчаянно, будто это был крик о помощи. Но тот только скривился в усмешке:       — Соси, я сказал. Вот твоя работа. Су Бонг послушался, продолжая, хотя внутри всё выворачивало от унижения. Губы распухли, язык болел, горло саднило, но он всё равно двигался. Он больше не выглядел дерзким — только рыдающим, захлёбывающимся куском, который делают тем, чем хотят. И чем дольше это продолжалось, тем сильнее он понимал: останавливаться Нам Гю не собирается. Нам Гю тянул его голову на себя, снова и снова, пока у Су Бонга глаза не стали совсем стеклянные от слёз. Тот уже почти не сопротивлялся — только хватался руками за его бёдра, то пытаясь удержаться, то оттолкнуться, но без толку. Горло саднило, дыхания не хватало, подбородок и грудь блестели от слюней.       — Вот так... — прохрипел Нам Гю, чувствуя, что близко. Он ещё пару раз грубо вогнал его глубже, а потом резко оттолкнул голову назад. Су Бонг, задыхаясь, свалился на колени, хватая ртом воздух, слёзы и слюни текли по лицу, смешивались в липкий беспорядок. В этот момент Нам Гю кончил прямо ему на лицо. Горячие брызги легли на щёки, губы, ресницы. Су Бонг зажмурился, вздрогнул, всхлипнул жалобно, но даже не вытерся — просто сидел, дрожал, с запачканным лицом, глядя в пол. Нам Гю смотрел сверху, тяжело дыша. В его взгляде не было ни тени сожаления. Только холодное удовлетворение.       — Вот и всё, — усмехнулся он, откидываясь на руки, — тут тебе и место. На коленях, с моей спермой на ебальнике. Су Бонг дёрнулся, хотел что-то ответить, но голос предал его — вместо слов вырвался сиплый всхлип. Он просто склонил голову, опустил глаза, слёзы снова хлынули по щекам, смешиваясь с белыми разводами на коже. Он выглядел так, словно его раздавили окончательно — и всё, что у него осталось, это жалкое дыхание и тихое всхлипывание в тишине комнаты. Нам Гю даже не дал ему вытереться — просто сжал пальцами за шею, поднял вверх и резко развернул. Прижал к кровати, нагнул. Су Бонг рухнул грудью на матрас, ещё всхлипывал, на лице липкая сперма, слёзы с размазанными соплями. Попытался что-то сказать, но Нам Гю одним движением прижал его лицом в простынь.       — Тебе мало этого, — прошипел он в ухо, — я ж только начал. Су Бонг дёрнулся, но не сильно — слишком устал сопротивляться. Да и знал, бесполезно. Нам Гю прижал его бедром, расставил ноги и рывком вошёл. Без подготовки, без жалости. Боль рванула по телу, и Су Бонг взвыл, вцепившись пальцами в простыню так, что костяшки побелели.       — Тише, сука, — Нам Гю вдавил его лицом глубже в матрас, — я тебя ебать собрался, а не слушать, как ты орёшь. Су Бонг заскулил, пытался уйти вперёд, уползти, но его тут же схватили за бёдра и резко притянули назад. Тело выгнулось, губы сжались в беззвучном стоне. Нам Гю двигался жёстко, резко, каждый толчок будто специально бил по рёбрам, что и так ныли после удара на улице. Слюни с подбородка капали на простыню, глаза снова заливались слезами. Но он терпел, как умел — сквозь жалкие всхлипы, сквозь судорожное дыхание.       — Вот так, — рыкнул Нам Гю, наклоняясь ближе к уху, — чтоб знал, своё место где. Ты ж хотел играть в эти игры? Получай. Ещё толчок, ещё один. Су Бонг захлёбывался криками, но всё равно подчинялся — куда деваться. Простынь в руках мокрая от пота и слёз. Бёдра горели от ремня, а теперь их раздирала новая боль, от которой всё тело трясло. Нам Гю навалился сверху, тяжёлым телом буквально вдавил Су Бонга в матрас. Щекой его прижал к мокрой ткани, так что тот даже головы поднять не мог. Дышать тяжело — носом в простынь, ртом только всхлипы да сдавленные стоны. Задница у Су Бонга и так пылает после ремня, каждый толчок будто обжигает, боль сливается с новой — от резких движений Нам Гю. Он жмурится, ногти впиваются в ткань, плечи дрожат. Но вырваться нереально — железная хватка держит.       — Не дёргайся, — прохрипел Нам Гю, сжимая пальцами его бедро так, что наверняка останутся синяки, — ты мой. И делать ты будешь ровно то, что я скажу. Су Бонг задохнулся от очередного толчка, пронзительно вскрикнул и сразу заскулил, захлёбываясь слюной. Горячие слёзы текли по щеке и впитывались в простыню. Он попытался что-то выдавить — "хватит", "пожалуйста", но слова тонули в его жалком скулящем шёпоте. Нам Гю ускорился, трахал резко, глубоко, будто специально доводил его до истерики. Каждое движение отдавалось болью в спине и в рёбрах, обжигало свежими ударами по жопе. Он специально держал его низко, чтоб даже пошевелиться было невозможно.       — Вот так... жалкая шлюха, — процедил Нам Гю, наклоняясь ближе к его уху, тяжело дыша, — Хотел чужим писькам улыбаться? Теперь соси матрас и терпи мою. Су Бонг застонал в голос, слёзы полились ещё сильнее. Он сжимал простыню так, что ткань буквально рвалась под ногтями, спина выгибалась от каждого толчка. Его тело уже само предавало, рефлекторно дёргалось навстречу, хоть мозг орал "хватит". Нам Гю другой рукой обхватил его поперёк живота и притянул сильнее, загоняя глубже. Чувствовалось, как Су Бонг весь дрожит, будто под током, и даже сквозь всхлипы умоляет, захлёбываясь словами.       — Тише, — глухо рыкнул Нам Гю, не останавливаясь, — ещё потерпи. Щека Су Бонга прилипла к матрасу, ткань мокрая от слёз и слюны. Он захлёбывался рыданиями, сжимал простынь в кулаках, ногти рвали её, но от этого ни хрена не менялось — Нам Гю держал его так, что даже вдохнуть толком не давал. Каждый толчок рвал изнутри, задница пылала после ремня, боль смешивалась с жаром и превращалась в сплошной ад. Су Бонг уже не стонал — он ревел, хрипло, жалобно, как загнанный в угол ребёнок. — Тише, сука, — прошипел Нам Гю, придавливая его голову к матрасу ещё сильнее. — Громче заорёшь — разорву тебе там всё к чертям. Он трахал его грубо, рвано, будто хотел наказать телом так же, как ремнём. Каждое движение глубоко, до самого дна, и каждое — сдержанный удар ярости. Другой рукой Нам Гю сжимал бедро Су Бонга, пальцы оставляли синяки, впивались до боли. Су Бонг дёргался, пытался вырваться, но куда там — его тело было полностью прижато, каждая попытка заканчивалась только ещё более жёстким толчком. Он захлёбывался в матрасе, сквозь рыдания умолял:       — Пожалуйста... не буду я больше! Но тот даже не слушал.       — Больше не будешь? — рыкнул он, вдавливаясь сильнее, — ты ж ради этого и жопу подставляешь — чтоб потом опять бегать к другим. Су Бонг всхлипнул громче, пытался отрицать, но язык путался, голос ломался. Он уже не знал, что сказать, лишь захлёбывался в жалком скуле. Нам Гю чуть приподнялся, взял его за волосы, дёрнул голову назад, заставляя смотреть в бок. Лицо распухшее от слёз, губы дрожат, глаза красные.       — Посмотри на себя, — процедил он, продолжая яростно трахать его, — шлюха заплаканная. Унизительно, да? Су Бонг не выдержал, зажмурился, заревел ещё громче, в голос, плечи тряслись.       — Да, блять! Да...! — выдохнул он сквозь рыдания, — пожалуйста... хватит... Нам Гю ухмыльнулся и ускорился ещё сильнее. Его движения стали грубее, тяжелее, удары бедер звучали по комнате, вместе со сдавленными воплями Су Бонга.       — Хватит? — он сам уже срывался на хрип, дыхание тяжёлое, пот капал с висков, — щас, сука, будет тебе "хватит". Он навалился снова сверху, вдавил его лицом в простынь, загнался до упора и стал жёстко долбить, будто выжигая в нём всё. Су Бонг уже не кричал — только хрипел, глухо и жалко, сил даже на вопли не оставалось. Его тело тряслось в конвульсиях, руки цеплялись за простынь, но ничего не держали. Последние толчки были самыми жестокими — Нам Гю просто добивал его. И когда кончил, то стиснул зубы, зажал бедра Су Бонга обеими руками и влил в него всё, рыча сквозь сжатое горло. Су Бонг захлебнулся в стоне, дёрнулся, сжался, но уже даже не сопротивлялся. Просто лежал, всхлипывал в матрас, ощущая, как всё внутри горит и ломит. Нам Гю ещё пару раз дёрнулся внутри и только тогда отпустил, выдернувшись резко. Су Бонг рухнул на колени на пол, грудь всё ещё на матрасе, он вжал голову в кровать, стараясь выть как можно тише. Дрожал весь, а по бёдрам текло горячее, размазываясь по коже. На лице Нам Гю не осталось ни ярости, ни злости — одно холодное равнодушие. Он даже не посмотрел на Су Бонга. Нам Гю отдышался, сел на край кровати и несколько секунд просто смотрел на Су Бонга. Тот лежал скрючившись, дрожал мелкой дрожью, то ли от боли, то ли от того, что его просто выжали. Щека приплюснута к простыне, вся мокрая, волосы прилипли, по губам всё ещё текли слюни.       — Жалкое зрелище, — хрипло выдохнул Нам Гю, даже без эмоций, будто констатировал факт. Он чуть подался вперёд, провёл взглядом по покрасневшей заднице, вся в алых и фиолетовых пятнах, ремнём рассечённая, живая картина наказания. И даже сам себе отметил, что довёл его почти до сломанного состояния. Почти — потому что Су Бонг всё ещё дышал и рыдал, а не молчал мёртвой тряпкой. Он наклонился, схватил его за подбородок, заставил поднять взгляд. Глаза красные, опухшие, но живые. Слёзы текут и текут, сбиваясь с подбородка на кровать.       — Слушай внимательно, — Нам Гю сжал его лицо так, что губы перекосило, — ещё раз к кому-то подойдёшь, хоть пальцем тронешь кого-то на моих глазах... я тебе пальцы переломаю. Один за другим. Чтоб ты даже подрочить потом не смог. Понял? Су Бонг дёрнулся, глаза расширились — он сразу понял, что это не пустые слова. Что этот холод в голосе, эта тяжесть в руках — Нам Гю реально сделает, если придётся. Без колебаний.       — Ясно, блять? — процедил он, встряхнув его.       — Я... понял... — сквозь всхлип выдавил Су Бонг, боясь даже шуткой отмахнуться. Нам Гю резко отпустил его лицо, так что тот уткнулся обратно лбом в кровать. И, будто в точку, приложился ладонью по заднице. Хлёсткий звук разнёсся по комнате, и Су Бонг взвыл — на покрасневшей коже сразу проступил новый, ещё ярче след от ладони, мгновенно опухший.       — Красота, — хмыкнул Нам Гю себе под нос, вставая. Он поднял джинсы, медленно натянул их, застегнул ремень и, не глядя больше на Су Бонга, пошёл к выходу. Ни слова, ни взгляда. Только шаги по полу и скрип двери. Су Бонг остался лежать один, свернувшись в тугой комок. Простыня под ним мокрая от слёз и слюней, задница горит огнём, тело ноет. Он даже не сразу понял, что снова плачет, уже тихо, беззвучно. Просто потому что тяжесть этого вечера придавила его полностью. А в ушах всё ещё звенели слова Нам Гю про пальцы — и сердце сжималось от понимания, что он, сука, реально это сделает. Су Бонг лежал неподвижно, но тело трясло мелкой дрожью, как будто его вытащили на мороз голым. Каждый вдох давался рывками, в груди всё сжималось, ребра ныли от удара, задница горела так, что даже воздух обжигал. Он прикусил губу до крови, но сдержаться не смог — снова сорвался на жалкие всхлипы. Даже уже не от самой боли, а от того, что это сделал именно Нам Гю. Тот, кто, как казалось, мог всё сожрать молча, стиснув зубы. Кто всегда терпел его ебаные загоны, истерики, шлюханье на стороне. Терпел, не бросал. И именно поэтому Су Бонг с ним и остался. Потому что знал: как бы он ни заёбывал, как бы не нарывался, Нам Гю не выкинет его на улицу. Не оставит одного. А теперь... теперь он лежал с разбитым ебальником, с задницей в красныэ полосах и со спермой между ног, и всё это — дело рук того самого человека, который должен был быть последним, блять, островом. Он всхлипывал, сжимал кулаки, но тряска не проходила. В голове крутилось только одно: "Он сделал это... он реально сделал это...". Не какой-то левый человек, не кто-то чужой — он. Су Бонг уткнулся лицом глубже в мокрую простынь, зажмурился, пытаясь не думать. Но внутри всё равно рвало на куски — злость, унижение, страх и какая-то отвратительная, липкая зависимость. Даже сейчас, в этом униженном состоянии, он понимал: уйти он не сможет. Всё равно останется. Потому что без Нам Гю — пустота. А с ним, оказывается, не всё так "хорошо", но лучше уж так. Его снова затрясло сильнее, как в ознобе, зубы застучали. Он сжал простыню, закрыл рот, чтоб не заорать, и тихо завыл в матрас, как раненый пёс.