К самой смерти

«Солнце с луной озаряли друг друга. Солнце слепо утопало в Луне, а Луна — в Солнце. Их свет и тьма переплетаются так тесно, что Луна позабыла о том, кто её освещает». Шелест листвы снаружи и затянутое густыми тучами небо. Каждый вечер он приходил к нему. Влажные стены пещеры отражали шаги, капли падали на камень, будто отсчитывая время, которого впредь не существовало. Слова, сказанные шёпотом, ударялись о стены, возвращались эхом, десятками раз повторяя его тихую исповедь. Ксено говорил. Говорил обо всём. О прожитом и потерянном. О боли утраты. О вине, которая не давала спать. О мыслях застрявших комом в груди. В ответ же слышал лишь собственное далёкое эхо. В нескольких сантиметрах друг от друга они оставались разделёнными непостижимыми расстояниями. Словно звёзды в Млечном Пути, которые кажутся близки только с Земли, но на деле находящиеся в десятках световых лет друг от друга. Сейчас Стэнли был мертвецом, зарытым на десятки метров в сырую землю. А Ксено тем, кто прорывал землю голыми руками, бился в крышку гроба, вдыхал в разлагающееся тело жизнь, надеясь воскресить солнце, без которого каждая ночь становилась всё холодней. «Солнце слепо в своей яркости, пока Луна не коснётся его света, превращая пламя в мягкое сияние». Не в силах обнять, прикоснуться, услышать. Душа молила о воссоединение с разделённой частью себя. Сердце стонало в агонии, извивалось в груди, скребло, зажатое в тисках невозможности. Касание к камню зарождали мысли о смерти. Хотелось встать рядом. Окаменеть. Разделить вместе со Стэнли такое существование. Пальцы скользили по загрубевшим волосам, задерживались на холодном лице, проходились по острым плечам, торсу, спине. Ксено вглядывался в чужие окаменевшие глаза. Мёртвые. Неподвижные. Принявшие поражение. Принявшие саму смерть. И даже так, находясь совсем близко, они по-прежнему оставались непосильно далеки. Мысли рвались наружу потоком и выходили через уста исповедью, которую Стэнли не услышит. Никогда не услышит. Каждую ночь Ксено повторял её вновь, каждый раз презирая себя за то, что все эти годы тонул в собственной мании и гордости, совсем позабыв о том, кто ради его прихотей всегда выжигал себя. И теперь, искупив грехи, исправив то, что сам же и натворил, в наказание собственноручно похоронил Стэнли. Из раза в раз обжигаясь о холодный камень, он оказался в заслуженном аду, где сам же отнял у себя тепло. «Луна никогда не светит без Солнца, она одиноко тонет в собственной тьме». В ночь, когда волки истошно выли в лесах, камень, политый водой, раскололся. Первый сделанный вдох и рука Стэнли на щеке. Тело охватило пламя, а мир вокруг вновь приобрел смысл. Он прощен. Прикосновения к Стэнли ощущались будто касания к самой сути жизни. Теперь он утопал не в тяжести гордыни, а в вожделенных объятиях. В забытом тепле. В запахе табака и чужого тела. В янтарных глазах где отражался целый космос. Они тонули друг в друге. Забывались друг в друге. Растворялись и наслаждались. Пульс сплетался в единый ритм. Дыхание переходило из уст в уста. Тела подрагивали от прикосновений. Каждый шёпот и вздох отзывался эхом внутри. Слова о любви и сплетенные пальцы. Нависшее тело и с крепящие под ними доски. Ночь наполнилась жизнью. Любовью. Искуплением и прощением. «Солнце и Луна в редкой сизигии, их свет и тьма переплетаются, пробуждая дрожь в самой Земле».