Забвение

No one’s gonna save me from my memories

Nothing to lose, but I would’ve given anything

To get closer to you and all your enemies

Sleep Token — Gethsemane

Осенняя сонливость давила на сознание, а офис монотонно шумел над ухом. Над головой жужжали холодным светом лампы, монитор резал слипающиеся глаза пока пальцы врезались в клавиатуру. Юри писала статью в прострации, слова привычно складывались в скучающие публицистические предложения, а мысли то и дело витали где-то возле Мун Бэка. Весь прошедший день она провела рядом с ним. Слушала, запоминала, наблюдала. Чувствовала, как замирает сердце. Любопытство скреблось под кожей, мешало мыслить рационально. Юри понимала, что это из-за того, что Мун Бэк с самой их первой встречи чем-то выделялся для нее, хотя обычно люди не вызывают в ней столько эмоций. Иногда они раздражают и вызывают недоумение, но не больше. Мун Бэк же вызывал ядерную смесь восторга, желания и нежности и ради этого чувства она словно была способна на многое. Кажется, люди называют это чувство одержимостью. Он не попросил ничего невозможного. Для неё это и вовсе было пустяками: написать пару статей о несправедливости, чтобы раззадорить и без того стоящее на грани безумия общество, а ещё время от времени искать людей, чьи судьбы были разрушены до того состояния, когда больше не остаётся ничего, что можешь потерять. Когда терять нечего — нажать на курок легко. Юри устало откинулась в жестком кресле, невидящим взглядом буравя свой заголовок. Интересно, а она бы смогла? Смогла бы нажать на курок? Убить кого-то, кто причинил ей боль? Это был сложный вопрос, на который вряд ли возможно ответить, не держа в руках заряженный пистолет, который направлен на того, кого ненавидишь всем сердцем. Мун Бэк смог. А она? Покосившись на телефон, смиренно лежавший на ежедневнике, Юри не удержалась от тяжелого вздоха и потерла лицо. Сегодня утром она уже покопалась в свежих публикациях и отыскала нескольких человек, чья жизнь была разрушена корпорациями или мошенниками. Люди теряли близких, дома, лезли в кредиты, оставались ни с чем и всё это без шанса получить хоть каплю справедливости. Она быстро сфотографировала имена и контактные данные, хотела отправить, но палец завис над кнопкой и не хотел опускаться. Что она, черт возьми, творит? Позади неё зашептались коллеги: — Слышали? Минут тридцать назад кто-то спрыгнул с крыши здания HL Holding Group. Говорят, это был сын женщины, которая недавно погибла на работе. Я разошлю оружие курьерами. Представь… люди, не получившие справедливости от государства, смогут сами восстановить её. Рука сама собой потянулась к телефону. Он невесомой тяжестью уместился на ладони. Юри разблокировала экран и посмотрела на неотправленное сообщение с вложениями. Она убеждала себя, что делает это ради справедливости. Совершает благо для всех, кто, как и она, оказался сломан и выброшен на задворки жизни. Но всё это было обманом. Она обманывала себя. Потому что единственной причиной был страх снова остаться совершенно одной. Потому что если она не будет полезной — он уйдет. Исчезнет из ее жизни также быстро, как и появился. И мир, сотканный из серого одиночества, ночных кошмаров и неприкосновений, вновь сомкнётся вокруг неё. Палец легко коснулся синей стрелочки. Сообщение было отправлено. И тут же прочитано. Юри наблюдала за статусом «печатает…» и улыбнулась, увидев простое: Принято. Когда она уже отложила телефон, экран вновь вспыхнул: Отправил курьера с картой от лифта здания. Не возвращайся в ту квартиру. Мне удобнее, когда ты рядом. Юри замерла, скользя взглядом по сообщению вновь и вновь. Втянув щёки, она задумчиво провела пальцами над экраном. Наверное, она может отказаться. Или нет? Юри подумала о своей пустой квартире, прикинула время, за которое она дошла до офиса сегодня утром, и о теплом поле, по которому можно ходить босиком. Хорошо. Сообщение было доставлено. Юри вновь посмотрела на монитор. День обещал быть долгим.

***

К вечеру распогодилось и хотя Юри вышла из офиса поздно, она успела захватить взглядом краешек заката между высокими зданиями. Небо горело фиолетово-розовым и оставалось сладостью зефира на спинке языка, влажный воздух мягко обволакивал лёгкие. Отсюда до небоскреба было рукой подать. Юри крепко сжала пластиковую карту в кармане, ощущая, как ее края врезаются в ладонь и пальцы. Надо было кое-куда зайти. Улыбнувшись своей идее, она развернулась и направилась к небольшому магазинчику сладостей. Обычно там закупались туристы, но ей тоже нравилось. Яркие упаковки, разноцветная карамель, воздушные маршмеллоу и приторно сладкий запах вместе создавали ощущение детского праздника после которого ноют зубы, а к горлу подкатывает тошнота от конфет, набившихся в желудок. У неё никогда не было таких праздников в детстве, зато часто бывали во взрослой жизни. Скинув в корзину привычный набор из газировок, разноцветного мармелада и шоколадного печенья, она остановилась возле небольшой полки с зарубежными сладостями. Ее взгляд зацепился за серую упаковку Hershey’s Kisses. Кажется, это был первый раз, когда ей удалось стащить со стола парочку блестящих серебром капелек. Она сунула их в карманы своего пуховичка, а когда ее забирали, отчаянно сжимала пару конфет в кулачках. Когда они приехали назад, шоколад уже подтаял от тепла ее рук и больше не был таким привлекательным. Юри помнила, как в темноте ткнула Бэка в плечо и молча протянула ему одну. Они забились в угол матраса и, прикрыв друг друга, стали медленно разворачивать шуршащую фольгу. На вкус шоколад оказался сладким, но не похожим на корейский. Он быстро таял, а после сладости оставался на языке и зубах лёгким кисловатым привкусом. Она тогда подумала, что это какой-то странный шоколад, потому что был не похож на тот, который она пробовала в детдоме. Но Мун Бэк ел его с таким удовольствием, что оно светилось у него на лице изможденной улыбкой. Тогда Юри отдала ему свою недоеденную половинку и пообещала принести ещё, но больше они ей никогда не попадались. Были мармеладки, карамель, чупа-чупсы, но серебристых капелек больше не было. Не долго думая, она смахнула две пачки в корзину. Цена кусалась, но ничего страшного, иногда… иногда она может позволить себе подарить ему то, что обещала еще в детстве.

***

Штаб показался почти безжизненным — непривычно тихим и пустым, не таким, каким был вчера или сегодня утром. Стоило выйти из лифта, как к Юри обернулось трое мужчин, сидящих за столом возле стены, они играли в карты. Мун Бэка нигде не было. Юри легко поклонилась им и, сохраняя внешнюю невозмутимость, неторопливо дошла до его стола. В пустом и тихом помещении её шаги казались неправильно громкими, а под чужими пристальными взглядами каждое движение ощущалось неловким. Напускное спокойствие давалось тяжело, самой же Юри думалось, что растущее изнутри напряжение скоро разорвет её на куски. Это была привычная реакция на незнакомую обстановку, в которой неизвестно чего ожидать и как себя вести. Она скоро привыкнет, а пока остаётся только терпеть и следить за дыханием. Достав из пакета две серых упаковки, она аккуратно положила их на стол, а затем мышкой проскользнула наверх. Возле двери в комнату, которая досталась ей волей случая, она заметила пакет доставки. Телефон завибрировал в кармане. — Если ты будешь есть одни сладости и свою лапшу, то умрешь быстрее меня, — насмешливо сказал Бэк. Юри вскинула голову и быстро осмотрела потолок, зацепилась взглядом за камеру напротив своей двери. — Невелика беда, — скорчила она рожицу. — Где ты? — Дела, — уклончиво ответил он. — А что? — Ничего, — зажав телефон плечом, Юри подхватила шуршащий пакет и открыла дверь картой. — Оставила тебе подарок на столе. — У тебя все нормально? — Да, все хорошо, меня никто не тронул, я купила сладкого для своей психики, а ты позаботился о моем желудке… этот вечер по праву может называться лучшим в моей жизни. Столько хороших событий за раз еще не происходило. Спасибо. Мун Бэк не ответил. На том конце раздалось шуршание и следом послышались короткие гудки. Юри несколько секунд смотрела на экран, размышляя, что произошло, но, не придя к однозначному ответу, просто кинула телефон на кровать и упала следом, перевернулась на спину и раскинула руки. Как же утомительно… жить. В конце каждого дня она ощущала выламывающую кости усталость, опустошение накатывало поверх искусственных масок, обнажая изломанную душу. Иногда хотелось заплакать, но сил не оставалось даже на это и только противно першило в горле. Она могла лежать так часами, смотреть в тёмный потолок и не думать, но сегодня на матовом потолке были вкрапления лампочек-звёзд. От них исходил бледный призрачно-холодный свет, мягко разгоняющий темноту и оставляющий вокруг лишь приятный, не раздражающий сумрак. От пакета с доставкой исходил приятный запах, желудок жалобно скулил от голода и почти стаскивал с кровати. Юри села. Сначала ужин, потом душ, потом газировка и шоколадное печенье — таков был её план на сегодня. Но когда она дошла до последнего, в дверь постучали. Прошлёпав босыми ногами, она, не сильно задумываясь, открыла, встречаясь с внимательным взглядом. — Больше так не делай, — предупредил Мун Бэк, оттесняя ее внутрь. — Чего не делать? — не поняла она и заметила в его руках Hershey’s Kisses. — Тебе неприятно? — Что? — он проследил за ее взглядом. — Нет. Не открывай больше никому дверь, не спросив кто это и не услышав мой ответ. Именно мой. Юри, задумчиво жевавшая печенье, издала многозначительное «о» и плюхнулась назад на кровать. Повисло неловкое молчание. Мун Бэк прошелся по спальне, отметил, что она всё съела и аккуратно сложила пустые контейнеры назад в пакет, оставив его у двери. То, что он прислал вчера, она убрала в шкаф и теперь о том, что эта комната жилая, вновь напоминала только сама Кан Юри, сидящая на заправленной постели по-турецки в пижаме и с баночкой колы в руке, и ее кроссовки, стоящие возле входа. В целом, ее присутствие было призрачным и невесомым, будто она всеми силами старалась сделать себя незаметной. — Спасибо, — Бэк потряс упаковками с конфетами. — Я помню ту ночь, когда ты принесла такие. — Я тогда пообещала тебе принести еще, но не смогла больше найти, — тихо ответила она, пряча глаза. Она услышала, как Мун Бэк вздохнул. Звук его шагов приблизился и он присел на корточки возле кровати, заглядывая ей в глаза. Юри вздрогнула, но не двинулась с места, только пальцы сильнее сжали алюминий, который с предательскими щелчком слегка смялся. Мун Бэк легко разорвал упаковку и, достав одну капельку, протянул на ладони ей. Юри нерешительно взяла ее и, оставив банку зажатой между ступней, повертела замысловатую шоколадку в руках. — Ты знала, что это шоколад в форме поцелуя? — спросил он и Юри покачала головой, ей это даже в голову не приходило. — В Америке их очень любят. Есть много вкусов и продают на каждом шагу, я ел их всё время, пока находился там. В детдоме мы частенько попрошайничали на улице и, если появлялись свободные деньги, я покупал их, пока остальные покупали сигареты. Все удивлялись, кореец и ест этот шоколад, но никто не знал, что это был первый шоколад, который я попробовал в своей жизни. Так мне его еще и девочка подарила, — ярко улыбнулся он. — Ты так тепло об этом вспоминаешь, — тихо произнесла она, наблюдая, как Бэк садится рядом, а потом заваливается назад. Она смотрела, как он лежит, изучая потолок. Руки раскинуты, глаза полуприкрыты, дыхание размеренное. Поза абсолютного доверия. — Я всегда с теплом вспоминал о тебе и том, что ты делала… почему для тебя это странно? — То время было… ужасным. Разве нет? Мун Бэк долго молчал. — Ты права… но в том ужасе у меня была ты. Я же вырос там. У меня никогда не было родителей, я никогда не знал, что значит, когда тебя любят и заботятся о тебе просто так. Просто потому что ты есть, а не потому что приносишь пользу своим телом или умом. Пожалуй, в этом мире только ты любила и заботилась обо мне просто так, без какой-либо выгоды для себя… Юри долго смотрела на него в тишине, а затем упала на бок рядом, подложив сложенные вместе руки под щеку. Мун Бэк повернул голову и посмотрел на нее. В полумраке комнаты её зрачки, казалось, перекрывают всю радужку. Тёмный горький шоколад. Умиротворенная улыбка тронула уголки губ. — Всё ещё, Мун Бэк-и. Всё ещё. Он не ответил, лишь медленно перевернулся на бок, ближе к ней. Раздалось шуршание тяжелого покрывала, и его рука легла между ними ладонью вверх в приглашающем жесте. У Юри сжалось сердце от воспоминаний, в носу предательски защипало. В те ночи, когда она просыпалась в холодной темноте от кошмаров, он всегда протягивал ей руку. Маленькая Юри, дрожа и задыхаясь от страха, всегда цеплялась за неё, как за спасательную соломинку. Он всегда сжимал её ладонь, будто успокаивая, и она вновь проваливалась в липкую темноту сна. Теперь она сделала тоже самое. Её пальцы сомкнулись на его ладони, и усталость, накопившаяся за день, растворилась. Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга, как тогда в детстве. Но теперь вокруг не было других искалеченных детей, не было боли и страха… только спокойствие, доверие и, кажется, нежность, которую никто из них никогда не знал. Постепенно они заснули. Юри не помнила этот момент, только сквозь ещё граничащий с реальностью сон смутно ощутила, что её будто обняли, прижимая к себе. Так тепло… она больше не чувствовала себя одинокой.