Этюд

Emigrate (feat. Marilyn Manson) — Hypothetical

Хуа Чэн ощущал жизнь в Призрачном городе так, словно тот был его неразрывной частью. Бабочки-разведчики таились на каждой улице, в каждом доме, присматривали за демонами и заблудшими душами, передавали градоначальнику обо всём, что происходило в городе, нашёптывая ему чужие тайны и желания, открывая скрытых под чужими личинами небожителей, решивших проникнуть на чужую территорию. А ещё оберегали единственное сокровище Хуа Чэна, спрятанное за сотней замков. Никто не смел заходить в Зал Благодарности и Сострадания, даже о его существовании знали немногие, а сила, оберегающая тайную обитель, была настолько велика, что только демон, равный Хуа Чэну по силам, мог противостоять ей. И в этом мире не существовало никого, кто сдерживал бы в себе подобную мощь. Никого — ровно до того момента, как в Призрачном городе не объявилось новое бедствие. Водный гуль, едва обретший силы, влез на чужую территорию, но не за тем, чтобы отнять её. И это послужило началом сотрудничества двух сильнейших демонов. Хэ Сюань хоть и стал для Хуа Чэна полезным союзником, в то же время оставался головной болью. Жажда мести и безграничная своевольность в исполнении демона, переполненного огромной силой, создавали гремучую смесь, которая могла в любой момент взорваться, и Хуа Чэн желал, чтобы это произошло подальше от города, который он долгими годами выстраивал, укрепляя свою власть. Но Хэ Сюань, не желающий томиться в одиночестве на опустевшем острове, подходящим его энергии как ничто другое, большую часть времени проводил в Призрачном городе, тренировался на его жителях, пытаясь оставаться незамеченным ими, и осваивал новые… возможности, как он сам их называл. Теперь в Призрачном городе можно было столкнуться не только с небожителем, притворяющимся каким-нибудь человеком, демоном или призраком ради того, чтобы прикупить себе на рынке запрещённые в Пантеоне амулеты, заклинания, выпивку и еду или же сыграть в игорном доме. Даже встреча с простым человеком, случайно забредшим в город демонов, ощущалась куда опаснее, ведь невозможно было предугадать, за какой личиной сегодня спрятался Хэ Сюань. Доставал он Хуа Чэна своими мальчишескими выходками до белого каления: то воровал с прилавков еду, а демоны после бежали к градоначальнику с криками и плачем о помощи; то вселился в одну из демониц, прислуживающих Хуа Чэну, и, подобравшись совсем близко, приставил нож к горлу с противной усмешкой, что, дескать, охрана у градоначальника так себе; то поднимал из-под земли тёмные воды, затапливая улицы, позволяя разгуляться по ним водным гулям — последнее, по его словам, он делал от скуки, но лучше ситуация от этого не становилась. И в тот день, когда о выходках Хэ Сюаня ничего не было слышно, Хуа Чэна не покидало дурное предчувствие. Он сам не понимал, чего опасался, ведь Хэ Сюань никогда не переходил границы дозволенного, да и вред от него оставался до сих пор безобидным. По демоническим меркам. Но сила, таящаяся в нём, вызывала у Хуа Чэна некоторые опасения. Пусть в их первой схватке ему удалось одолеть Хэ Сюаня, но тогда тот был ещё юным, неопытным демоном, не успевшим оправиться и выдохнуть после прохождения испытания в горе Тунлу, а теперь… Теперь Хэ Сюань не был тем демоном, которого изнутри разрывают на части новоприобретённые силы, грозясь уничтожить в первую очередь его самого. Хуа Чэн самолично приложил руку к тому, чтобы тот поскорее освоился с ними. Он как никто другой знал, какую мощь Хэ Сюань скрывал в себе. И мысль о том, что может натворить его новый знакомый на этот раз, зудела на задворках сознания, а когда к ней присоединился ворох сообщений от призрачных бабочек, Хуа Чэн без раздумий поспешил во дворец Золотой Яшмы. Хэ Сюань посмел нарушить запрет, и если Хуа Чэну придётся оторвать ему голову или самому напороться на чужие когти, то так тому и быть. Возможно, по силам выходцы из печи Тунлу и были равны, но сейчас речь шла совсем не об этом. Хэ Сюань посмел затронуть то, что не имел права касаться, посмел приблизиться к чему-то глубокому и невероятно важному, предназначенному не для его глаз. Хуа Чэн распахнул двери дворца и замер на пороге, втянул носом воздух и поморщился, ощутив чуждую ему энергию. Ошибки быть не могло — Хэ Сюань точно был здесь, и даже не потрудился скрыть своё присутствие. Злость в миг переполнила Хуа Чэна. Никто не имел права находиться во дворце, предназначенного только для Его Высочества, и уж тем более не смел спускаться в потаённые комнаты — святыню, предназначенную для поклонения давно исчезнувшему Божеству. Скрипнув зубами, Хуа Чэн резко развернулся и поспешил в правое крыло, ведущее к Залу Благодарности и Сострадания. Призрачные бабочки разлетались в стороны от его шагов, белёсой дымкой следовали за ним по пятам, опасаясь приближаться слишком близко — в гневе неуёмная энергия отказывалась подчиняться Хуа Чэну, сокрушая всё на своём пути: и врагов, и даже собственно созданных им союзников. Двери, тщательно скрытые за ещё десятком таких же дверей, оказались приоткрыты. Хуа Чэн недовольно провёл по ним пальцами — заклинание сокрытия рассеялось, словно его здесь никогда и не было. Хэ Сюань постарался. Удивительно, что дворец остался в целости после подобного взлома. С того дня, как Хэ Сюань вошёл в Призрачный город, его умение взламывать самые хитрые заклинания и проникать куда вздумается значительно возросло, и это открытие ещё одним неприятным, тревожащим камнем осело внутри. Пальцы Хуа Чэна сжались в кулак. Огромных усилий ему стоило сдержать собственную ярость, чтобы не ворваться вихрем и не устроить кровавую бойню в стенах его сокровенного святилища, а затем он твёрдым шагом вошёл в Зал. Хэ Сюань обнаружился сразу: он стоял посреди зала, задумчиво осматривался, но, услышав шаги за спиной, обернулся. — Ты… Ещё и рисуешь? — спросил он, перестав жевать. Хуа Чэн смолчал. Хэ Сюань остался верен себе и даже сюда умудрился прийти с мясными булочками. Но сейчас Хуа Чэна это заботило меньше всего, он скрестил руки на груди, ожидая объяснений — исчерпывающих объяснений, — которые могли в достаточной мере обрисовать причину пребывания незваного гостя здесь. — Ладно, — сказал Хэ Сюань, примирительно вскидывая руки. — Меня взбесило, что у тебя есть от меня секреты. — Тебя? Взбесило? — по слогам отчеканил Хуа Чэн, подходя к нему ближе. Ему хотелось стереть с лица это самодовольное выражение. Хотелось заставить Хэ Сюаня убраться из Призрачного города. Разорвать его в клочья, напившись демонической крови, чтобы больше не смел осквернять Зал его Божества своим присутствием. — Ты и при жизни был таким засранцем? — прорычал Хуа Чэн, сторговавшись с собой на то, чтобы мирно вышвырнуть Хэ Сюаня из Зала как можно скорее. — Врываешься, куда не просят, делаешь, что вздумается, не считаясь ни с кем. Взгляд Хэ Сюаня в миг стал тяжёлым — Хуа Чэн невольно вспомнил ту ночь, когда… Не смей, не смей, это предательство, предательство, предате — Не был, — недовольно выплюнул Хэ Сюань и повёл плечами, сбрасывая с себя наваждение о человеческой жизни. — Но какая теперь разница? Какой толк быть прошлой версией себя, которую только и могли, что окунать лицом в грязь и использовать вместо мешка для битья? В чём смысл продолжать существовать добродетелью и позволять другим использовать себя? Хуа Чэн не отвечал. Чувства Хэ Сюаня были ему знакомы как никому другому. Они оба стали Непревзойденными не от хорошей жизни, да и цель у обоих была общая — месть. Только Хэ Сюань мстить собирался за себя и свою семью, а Хуа Чэн — за Божество, которому отдал когда-то и свою жизнь, и своё сердце. — Можешь не соглашаться со мной, но я имею право знать, что ты скрываешь, — продолжал наступать Хэ Сюань. — Ты ведь тоже жаждешь использовать меня. Можешь даже не скрывать, на лице написано. Хуа Чэн и не собирался. Общая цель заставляла его поумерить пыл. — Ты всегда можешь отказаться, давить не стану, — признал он. Скрывать что-либо от Хэ Сюаня не имело смысла, всё равно куда угодно засунет свой любопытный пронырливый нос. Да и ссориться с ним в ближайшем будущем он не собирался, тот и правда был ему нужен, потому Хуа Чэн добавил: — Но всё же, мне бы очень пригодилась твоя помощь. Хэ Сюань хмыкнул, и Хуа Чэн едва сдержал желание стереть кулаком самодовольство с его лица. — Избавься от еды, — устало добавил Хуа Чэн, сжимая переносицу пальцами. — Устрою тебе экскурсию, всё равно выгонять тебя отсюда бесполезно. Выражение лица Хэ Сюаня вновь стало непроницаемым. Пожав плечами, он щёлкнул пальцами — Хуа Чэн узнал этот жест, сам же и научил его, как использовать заклинание уничтожения. Что же, видимо Хэ Сюаня действительно взволновало увиденное, раз он не думая избавился от своей обожаемой еды и с неподдельным интересом осматривался. Зал Благодарности и Сострадания напоминал собой храм. В центре у стены располагалось возвышение со стоявшей на нём курильницей, которую Хуа Чэн когда-то случайно нашёл в своих путешествиях, заглянув в одну из придорожных лавок — заприметил он эту курильницу только потому, что узнал на ней орнамент государства Сяньлэ. Над возвышением висело полотно с изображением Божества, чей облик Хуа Чэн давно высек в своей памяти и всё время пытался воплотить в жизнь, пока не добился идеального результата. Но и этого страждущей душе Хуа Чэна было недостаточно, потому в Зале хранились и другие картины, на которых был изображён только наследный принц Сяньлэ, а ещё расписаны стены с его изображением и даже хранились скульптуры, прикрытые сейчас шёлковой тканью, к счастью Хуа Чэна. Приводить Хэ Сюаня в своё место он не собирался, но и врать себе — тоже, а потому пришлось смириться с пребыванием Хэ Сюаня там, где тот не имел права находиться. Он нужен был Хуа Чэну, как союзник, как тот, с кем можно разделить отчаяние и одиночество, как боевой напарник. И потому Хэ Сюань имел некоторые привилегии и благосклонность Хуа Чэна, даже если последний старался лишний раз не показывать этого. В конце концов, Хэ Сюань тоже успел к нему привязаться, если его постоянный интерес к Хуа Чэну можно было так назвать. Неудачная смертная жизнь и прохождение испытания в горе Тунлу закалили Хэ Сюаня, довели до абсолюта его упёртость и напористость и в то же время выжгли из него всю человечность. Жажда мести застилала ему глаза, а искажённое желание справедливости вывернуло душу наизнанку. Хэ Сюань остро реагировал на любые секреты и недоговорки, особенно со стороны Хуа Чэна, и готов был пойти на любые безумства, ради того, чтобы докопаться до самой сути, дотошно найти и сожрать все сведения, до которых мог дотянуться. Он постоянно лез не в своё дело, стараясь узнать всё, — особенное удовольствие ему доставляло копаться в самых тёмных тайнах души Хуа Чэна, и необходимость держать оборону от прожорливого демона, откровенно, выматывала. Пусть Хэ Сюань прямо говорил, что Хуа Чэн стал его верным соратником, а потом своего рода исключительным случаем. Но это был лишь вопрос времени, когда Хэ Сюаню надоест копаться в нём, его мыслях, и он предпочтёт новую тактику — начнёт сжирать Хуа Чэна заживо, в попытках выведать, куда можно надавить своему ненужному исключению больнее всего. Вот и сейчас Хэ Сюань критично рассматривал одну из картин — не самую удачную, по мнению Хуа Чэна. — А ты можешь нарисовать хоть что-то другое? Журавлей, бамбук, водопад? Фрукты, в конце концов? — спросил он. — Фрукты и водопады? Ты серьёзно? — усмехнулся Хуа Чэн — Хоть какое-то разнообразие в… — Хэ Сюань взмахнул рукой, обводя рукой расписанные стены просторного зала, — …твоей одержимости. Раздражение вновь вспыхнуло на кончиках пальцев. — Что так? Не похож? — спросил он, шагнув к Хэ Сюаню и хищно оскалившись. Хэ Сюань и бровью не повёл на его провокацию. — У тебя были работы получше, — заявил он, тем самым ударив Хуа Чэна под дых. Оскал Хуа Чэна стал ещё шире. Как бы тот не пытался убедить себя, что высеченный в памяти образ за пятьсот лет ни разу не поблек в его воспоминаниях, правда заключалась в том, что облик наследного принца уже некоторое время стирался из его памяти. Затухал, как костёр, залитый чёрной морской водой в буйстве ревности стихии. — Так хорошо запомнил? — съязвил Хуа Чэн, хватая Хэ Сюаня за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Насмотрелся за двенадцать лет, — выдохнул ему в губы Хэ Сюань, а после выскользнул из цепкого хвата, как будто произошедшее было чем-то самим собой разумеющимся. Хуа Чэн покачал головой. Возможно, Хэ Сюань сожрёт его даже раньше, чем он предполагал изначально. Потому что то, что Хуа Чэн увидел в его глазах, сложно было с чем-либо перепутать — алчность и безграничное самодовольство. — Докажи, — припечатал Хуа Чэн, не желая отпускать Хэ Сюаня так просто. — С чего бы? — безразлично отозвался Хэ Сюань, расположившись в единственном кресле. — Ты — самый умный среди смертных в прошлом, талант среди демонов в настоящем. Неужели не сможешь воссоздать то, что видел когда-то? Если вообще видел. Хуа Чэн льстил ему, подслащивая ту горькую пилюлю, которую вернул ему с лихвой. Может Хэ Сюаню и удалось проникнуть в пещеру, в которой Хуа Чэн когда-то, в попытках не сойти с ума от пожирающей его силы горы Тунлу, самозабвенно отдавал всего себя на воссоздание образа своего божества. Но доказать этого Хэ Сюань точно не мог, а напоминание о том, что его слова — лишь пустой звук, разнёсшийся по комнате, должны были больно ранить. Хуа Чэн это точно знал. Хэ Сюань передёрнул плечами, выказывая невероятное раздражение. Выражение его лица при этом оставалось непроницаемым, и Хуа Чэн усмехнулся — слишком хорошо он знал эту наносную маску. Возможно, других ему удавалось дурачить, но только не Хуа Чэна — такой хладнокровный вид Хэ Сюань принимал только тогда, когда был по-настоящему взбешён. — Могу показать, — глухо ответил Хэ Сюань, скрещивая руки на груди — Покажи, — взял его на слабо Хуа Чэн, подходя вплотную. И очень — очень-очень-очень — сильно прогадал, сказав это. Облик Хэ Сюаня подёрнулся чёрной дымкой, скрывающей в себе его и в последнюю очередь — его самодовольную ухмылку, а следом перед Хуа Чэном возник тот, кого он жаждал увидеть сильнее всего. Сердце Хуа Чэна давно перестало биться, но он всё равно ощутил, как оно пропустило удар. Белоснежные праздничные одеяния очерчивали статную фигуру наследного принца — подчёркивали его первозданную красоту. Благоговение охватило Хуа Чэна, его ноги подогнулись в желании пасть на колени перед своим Божеством. Но прежде, чем это случилось, изо рта «наследного принца» вырвалось грубое: —Насмотрелся? Голос Хэ Сюаня смазал желанную картину перед глазами. Благоговение тут же улетучилось, возвращая Хуа Чэна в паршивую реальность, где Его Высочество был лишь фальшивой личиной, не более. — Закрой рот! — рявкнул Хуа Чэн намного резче, чем ему хотелось, а потом добавил: — Хватит. «Наследный принц» фыркнул и перевоплотился, а у Хуа Чэна потемнело в глазах от осознания того, что Хэ Сюань сделал сейчас и чей облик принял. — Доволен? — с вызовом спросил Хэ Сюань. Он, безусловно, выиграл их небольшой спор и наглядно показал, чего на самом деле стоит. — Пошёл вон, — процедил Хуа Чэн, с трудом владея собой и борясь с желанием разорвать Хэ Сюаня на месте за сотворённую дерзость. Хэ Сюань опасно сощурил глаза, но возражать не стал — гордо вздёрнул подбородок и покинул Зал Благодарности и Сострадания. Хуа Чэн обессиленно прижал пальцы к вискам, болезненный приступ стыда разрывал его изнутри. От осознания, что его единственное сокровище, спрятанное за сотней замков, оказалось осквернено подобным образом, его рассудок помутился, не обещая в ближайшем будущем ничего хорошего. Если бы Хуа Чэн только мог уничтожить Хэ Сюаня, стереть того единственного нечеловека, кто знал его слабость и мог ею воспользоваться, существовать дальше было бы намного проще. Но всё, что ему оставалось — держать Хэ Сюаня как можно ближе к себе. Враждовать с равным по силе будет недальновидно, успокаивал он себя, вот только присутствие Хэ Сюаня никогда не сулило ему спокойствия.

***

То, что для Хэ Сюаня не существует закрытых дверей, он успел наглядно показать в следующие несколько месяцев. Особенно его забавляло заявляться в Зал Благодарности и Сострадания — особенно, когда Хуа Чэн пытался там самозабвенно воссоздать образ того, кого желал и ждал больше всего. — Скажи… — вкрадчиво произнёс Хэ Сюань. Хуа Чэн дёрнулся — слишком непривычным прозвучал его голос. Особенно в стенах Зала. — Что? — отозвался Хуа Чэн, оторвавшись от полотна, и тут же соскочил с места, перехватывая руку Хэ Сюаня. — Я говорил тебе, ничего здесь не трогать. Хэ Сюань развёл руками в стороны, выскальзывая из его хватки и всем видом показывая, дескать, ничего он и не трогал, а шёлковая ткань сама слетела со скульптуры, обнажая высеченную в камне фигуру наследного принца. — И всё же, — вновь заговорил Хэ Сюань, хищно сверкнув клыками, — мне интересно. — Он наклонился к Хуа Чэну так близко, как только мог, и глухим голосом спросил: — Трахаешься ли ты с ним? Хэ Сюань скользнул взглядом по обнажённому торсу скульптуры и остановился на бесстыдно приподнятом каменном члене. Кулак Хуа Чэна полетел Хэ Сюаню в лицо и замер в цуне, едва не свернув нос — нет, не демону — Его Высочеству. Чёртов Хэ Сюань в миг сменил облик, выбивая из Хуа Чэна весь гнев, заставляя задохнуться от вида желанного человека рядом с собой. Хуа Чэн даже не мог заставить себя сказать ему: «Проваливай». Головой он понимал, что перед ним — иллюзия, но язык не поворачивался сказать подобное, глядя в глаза Его Высочества. И единственное, на что ему хватило сил, — развернуться на пятках и зашагать прочь из собственной обители, чтобы не видеть, не поддаваться на наглые уловки демона, позволяющего себе слишком многое. Я так долго Вас ждал, так долго хотел Вас увидеть и прикоснуться это невыносимо

***

Его Высочество никак не выходил у Хуа Чэна из головы, лишь туманил разум, внося смуту в мысли. Желанный образ всё время стоял перед глазами — казалось, только руку протяни, и можно прикоснуться. Хуа Чэн никак не мог перестать вспоминать черты его лица и с новой силой рисовал, рисовал и рисовал, желая, чтобы божество с его картин ожило, пришло к нему хотя бы на мгновение, одарило ласковым словом или даже просто своим присутствием. Хуа Чэн готов был отдать всё, что у него было, за то, чтобы вновь услышать голос Его Высочества, — за то, чтобы знать, что с ним всё в порядке. Но даже такой роскоши у него не было. Единственное, что ему оставалось — натыкаться на призрак. Вернее сказать, личину Хэ Сюаня, который появлялся во владениях Хуа Чэна так часто, что казалось, попросту решил навсегда остаться здесь, сменив жажду мести на новую одержимость, направленную отчего-то на Хуа Чэна. Хэ Сюань расхаживал по Призрачному городу как у себя дома, постоянно ошивался в покоях Хуа Чэна, ходил с ним по улицам, прикрываясь общими делами, и неустанно заявлялся в Зал Благодарности и Сострадания, наверняка решив своим присутствием свести Хуа Чэна с ума. Оставленная на столе кисть для каллиграфии, новые книги в библиотеке, недоеденные лепёшки в столовой — Хуа Чэн тут и там натыкался на следы присутствия Хэ Сюаня в своей обители и это начинало переходить все разумные границы. Оставленная на одной из скульптур чёрная накидка, вышитая серебристыми волнами на легчайшем шёлке, стала последней каплей. Хуа Чэн когда-то подарил её Хэ Сюаню, потому рассудил, что в праве спрятать её — затолкать проклятую тряпку подальше в один из своих сундуков. А Хэ Сюань пусть помучается, разыскивая дорогую для него вещь. Впрочем, о пропаже тот не вспоминал, и это почему-то бесило Хуа Чэна только сильнее. Занятия каллиграфией и литературными дебатами были одним из условий Хуа Чэна, позволяющих Хэ Сюаню постоянно присутствовать в Призрачном городе. Конечно, Хуа Чэн в ответ передавал Хэ Сюаню навыки ведения боя, но того куда больше интересовало изучение собственных демонических сил, чем очередное оружие, лежавшее в руке. И это Хуа Чэна тоже неимоверно раздражало, особенно когда на месте Хэ Сюаня он представлял Его Высочество. Страх, что тот точно так же не примет его, с безразличной холодностью отмахнётся от всего, что Хуа Чэн тщательно собирал, неприятно пробирался под кожу. Но бояться рядом с Хэ Сюанем было себе дороже — тот с довольным оскалом впитывал это чувство, и потому наряду с изучением каллиграфии и ведения полемики в список дел Хуа Чэна добавился новый пункт — научиться скрывать собственные страхи от всех, даже от самого себя. Только выходило у Хуа Чэна скверно. Образ Его Высочества дурманил, разъедал похуже любого из существующих ядов и делал жизнь по-настоящему невыносимой.

***

Промучавшись с пол года от постоянного пребывания Хэ Сюаня подле себя, Хуа Чэн всё же не выдержал. В тот вечер, когда Хэ Сюань в очередной раз учил его каллиграфии — а точнее бился над тем, чтобы научить его более-менее аккуратно писать — Хуа Чэн позволил себе маленькую слабость и затерялся в собственных мыслях, представляя, что его мог обучать другой человек. Не Хэ Сюань, а Его Высочество мог быть сейчас рядом с ним, касаться его руки, показывая, как правильно держать кисть, вести ею по бумаге, вырисовывая иероглиф за иероглифом. Наваждение стало таким явным, что Хуа Чэн встряхнул головой, отгоняя его, отложил кисть и глухо произнёс: — Ты можешь ещё раз принять облик Его Высочества? Рука Хэ Сюаня, выписывающего очередной иероглиф, дрогнула. — Не насмотрелся? — отозвался он с сарказмом. — Мне казалось, тебя это бесит. — И поэтому ты решил смилостивиться надо мной и перестать по любому поводу перевоплощаться? — в тон ему ответил Хуа Чэн и покачал головой, отгоняя будоражащие мысли. Хэ Сюань осклабился, выставляя острые клыки напоказ. — Зачем? — спросил он с возмущением, будто просьба Хуа Чэна была для него оскорбительна. — Хочу точнее передать его образ на новой картине, — честно ответил Хуа Чэн, вставая из-за стола и окидывая Хэ Сюаня внимательным взглядом. Тот прожигал его взглядом в ответ, и Хуа Чэн уже было решил, что Хэ Сюань откажется. Он должен был отказаться. Но вопреки всему Хэ Сюань ответил: — Ладно. Хуа Чэн кивнул и направился в сторону дворца Золотой Яшмы. Хэ Сюань последовал за ним тихой тенью, не проронив по дороге ни слова. Коснувшись дверей Зала Благодарности и Сострадания, Хуа Чэн заметил, что его руки мелко дрожат. Приказав себе собраться, он толкнул лакированные двери и уверенным шагом прошёл внутрь. Зал в полумраке отчего-то казался ему непривычным. Оглядев его хмурым взглядом, Хуа Чэн зажёг затаившиеся по углам свечи. — Встань у алтаря, — приказным тоном отозвался Хуа Чэн, показывая Хэ Сюаню место, где тому лучше встать, а сам начал подготавливать кисти, краски и холст. Хэ Сюань не спеша прошёл до алтаря, окинул безразличным взглядом картину, висевшую над ним. Хуа Чэн недовольно наблюдал за ним. Хэ Сюань не торопился, будто впитывая чужое изображение, а после развернулся, принял другой облик и спросил: — Так? Во рту у Хуа Чэна пересохло. Его Высочество будто сошёл с картины и смотрел на него таким живым взглядом, что внутри всё стянуло тугим узлом. Хуа Чэн тяжело сглотнул и кивнул, отводя взгляд, а затем принялся за работу. Руки не желали слушаться, линии кривили под мелко дрожащими пальцами. Хуа Чэн никак не мог собраться. Его Высочество позировал ему, а мысль о том, что тот — не настоящий, тонула где-то в глубине сознания. — И долго мне так стоять? — спросил «наследный принц», и Хуа Чэн дёрнулся от того, что даже тон голоса на этот раз оказался другим, более похожим. — Пока не догорит палочка благовоний, — глухо ответил Хуа Чэн, заставляя свои пальцы поторапливаться. Втянувшийся в процесс рисования Хуа Чэн позабыл о мире за пределами Зала, и обо всех заботах и тревогах, что крутились всё время в голове, тоже. Он то и дело вглядывался в своё божество, стоявшее у алтаря, сравнивая с обликом, получавшимся на холсте. — Не получается? — нарушил тишину хриплый голос Хэ Сюаня. — Подойди и рассмотри получше. Хуа Чэн яростно отшвырнул кисть. Лучше бы Хэ Сюань молчал, не смея разрушать атмосферу и образ его Божества. Чужой тон голоса на осколки разбивал то, что Хуа Чэн едва смог восстановить по крупицам. Такой тон голоса совершенно не подходил его Божеству! Слишком холодный, безэмоциональный, портящий всё, не похожий ни капли на то, что ему было нужно. И Хуа Чэну стоило прогнать проклятого, разрушившего всё, Хэ Сюаня. Но вопреки собственному желанию, он подошёл к нему ближе. В конце концов, Хэ Сюань это предложил, а Хуа Чэн был не в том состоянии, чтобы отказаться. Хэ Сюань — Его Высочество — смотрел на Хуа Чэна в упор, не моргая, и напряжённо молчал. Он был похож на ожившую статую, одну из тех, что Хуа Чэн оставил в пещере горы Тунлу. Лишь в глубине взгляда плескалось что-то непонятное, отдалённо напоминающее неутолимый голод — совершенно несвойственный Его Высочеству, но во всём остальном облик оказался поразительно безупречным. Хуа Чэн, словно в забытье, положил ладонь на лицо Его Высочества. Аккуратно провёл по щеке, тёплой, приятной на ощупь. Одно прикосновение заставило остановившееся сердце ёкнуть. В голове крутилась мысль, что у Его Высочества наверняка такая же… Так хотелось коснуться ещё. Хотелось прижать его к себе, провести носом вдоль шеи, смакуя запах, провести яз… Остановись! Это не он! Мысль обожгла сознание, и Хуа Чэн отпрянул. Хэ Сюань вопросительно поднял одну бровь: — Что-то не так? Хуа Чэн в ответ отрицательно покачал головой и вернулся за холст. Пальцы снова мелко задрожали, стоило взять новую кисть, но картина на этот раз получилась лучше, чем во все последние его попытки — более живая, словно сам наследный принц застыл во мгновении, запечатлевшись в холсте. Если бы Его Высочество был рядом… Если бы всё, что происходило сейчас, происходило на самом деле, не было иллюзией, Хуа Чэн бы… Его рука дрогнула, а следом за ней дёрнулась и кисть, перечёркивая кровавым росчерком лицо. Краска, стекая вниз, оставила ярко-красное пятно на месте сердца. Пальцы сжались на кисти, ломая её пополам. Хуа Чэн едва слышно выругался. Он словно наяву почувствовал во рту привкус железа, ощутил запах серы, прямо как тогда, в жерле горы Тунлу, словно прямо сейчас проходил через очередное испытание в Медной Печи. А, может, и проходил. Расплывающаяся красная линия багровела как кровь, льющаяся когда-то по его рукам. Крики и лязг эхом раздавались со всех сторон, невозможно было понять, где находится небо, а где — земля. Калейдоскоп перед глазами не позволял ясно мыслить, и лишь белые одеяния, окрашенные кровью, вели его за собой. Хуа Чэн кромсал всё на своём пути, следуя за своей путеводной звездой, пытаясь дотянуться до наваждения, но желанный образ всё время ускользал сквозь пальцы, а яростный стук барабанов отбивал гул битвы в голове всё сильнее и сильнее. Хуа Чэн потерял контроль, позабыл кто он и где находится. Эхо войны гулом отдавалось внутри, сердце подстраивалось под этот мерный звук, а образ Его Высочества всё сильнее отдалялся. Казалось сколько бы Хуа Чэн ни пытался, как бы ни старался, он никогда не сможет его догнать. Казалось, что он никогда не будет нужен Своему Божеству по-настоящему, что все его деяния, вся служба и любовь, которую Хуа Чэн вкладывал в каждый свой поступок, что они… Что этого никогда не будет достаточно. Что этого мало, мало, мало. Дыхание Смерти окутывало его, грохот нарастал, крики множились, оглашая поле брани, меч в его руке стал невероятно тяжёлым, а образ Божества…. Чья-то ледяная ладонь опустилась на его плечо, и Хуа Чэн тут же развернулся, хватая наглеца за горло. Но пальцы тут же разжались, стоило ему увидеть в расплывающемся мареве перед глазами лицо Его Высочества. Хуа Чэн отступил, растерянно оглядываясь по сторонам. Наваждение тут же рассеялось, поле битвы вновь приобрело очертание Зала Благодарности и Милосердия. Там, где ещё недавно Хуа Чэн видел неустанно наступающих врагов, лежали обломки статуй. Расписанные стены — разодраны в клочья, алтарь — перевёрнут, курильница — разбита, а по полу рассыпались краски. И во всём этом учинённом Хуа Чэном безобразии непоколебимо стоял Его Высочество и придерживал его, не позволяя окончательно уничтожить дорогую его сердцу обитель. Благодарность, веками лелеемая в душе Хуа Чэна вырвалась наружу. Он шагнул ближе — Его Высочество даже не дрогнул, не думая отступать, — и прижался к его губам. Может, так подействовало то, что в глубине души Хуа Чэн понимал — это не Его Высочество, но в помутнённом сознании по-другому поступить просто не мог. И за то, что тот не оттолкнул его, Хуа Чэн был благодарен не меньше. Поцелуй, казалось, длился целую вечность — столько же, сколько он искал Своё Высочество, — но оторвавшись от него, Хуа Чэн горько осознал, что Хэ Сюань уже был в своём обличии, и это неприятной пощёчиной ударило по лицу. — Поможешь всё восстановить, — угрюмо бросил Хуа Чэн, отвернувшись. Он ощущал себя обескураженным, не понимающим, что ему делать дальше и как исправить оплошность.

***

Исправить, конечно, ничего не получилось. Хуа Чэн не смог остановиться и просил Хэ Сюаня приходить ещё и ещё, всё сильнее сбиваясь при написании очередной картины. Восстановление облика Зала Благодарности и Сострадания оказалось отличным предлогом не только для того, чтобы исписывать одно полотно за другим, но и для того, чтобы создать иллюзию, что Божество Хуа Чэна всё ещё существует и находится рядом с ним. Хэ Сюань вёл себя, как и в первый раз, за парой исключений: больше он не разговаривал и смотрел непроницаемым взглядом, не позволяя понять, что же творилось у него на уме. И этого Хуа Чэну оказалось достаточно, чтобы воображение дорисовывало своё. Вот Его Высочество держит в одной руке цветок, а в другой — меч. На другом полотне смиренно принимает Небесную Кару, а на третьем едва заметным силуэтом очерчивается на фоне горящего города. Набросок за наброском, фреска за фреской, и даже редкие скульптуры — Хуа Чэн, помешавшийся с новой силой на воссоздании жизни Его Высочества, создавал одно произведение за другим. Словно это могло заставить застывший облик ожить. Хэ Сюань больше не портил божественный образ. После окончания очередной сессии он возвращался к собственному облику и только тогда позволял себе временами критиковать получившиеся работы. Но для Хуа Чэна гораздо важнее было то, что в облике Его Высочества Хэ Сюань не отзывался о них плохо. Это грело душу, позволяло не останавливаться и в то же время заставляло желать большего. С каждым разом Хуа Чэн заходил всё дальше. Он почти — почти ли? — верил, что к нему приходит Его Высочество, позирует для него, проводит с ним время и позволяет себя касаться. Прикосновения — то, что для Хуа Чэна имело сакральное значение. И то, что он позволял себя касаться Хэ Сюаня, пусть и под личиной, неприятно бередило душу. «Предатель», — так кричал Хуа Чэн про себя. «Отчаявшийся», — видел он насмешку в глазах Хэ Сюаня. И желание стереть эту насмешку с его лица перемешивалось с желанием быть со своим Божеством. Ненависть и любовь сдавливали всё внутри, подталкивали Хуа Чэна к необдуманным поступкам. Хэ Сюань же со своей стороны никогда не отказывал ему. Он вообще никак не реагировал на жадные прикосновения Хуа Чэна, словно и правда был статуей, высеченной из камня. Не отталкивал, не останавливал, позволял продолжать, не дрогнув ни единым мускулом. Наверняка, рано или поздно Хэ Сюань потребует плату за своё терпение, но Хуа Чэна это особо не заботило. Он изучал его тело — облик Его Высочества — медленно, прикосновениями запоминая каждый изгиб мускулов, вспоминая, где могли остаться шрамы от той сотни ранений, что ему довелось когда-то безвольно наблюдать. И гладкая, ничем не тронутая кожа, разжигала в нём противоречивые чувства ещё сильнее. — Здесь немного не так, — поправлял Хуа Чэн пряди облика Его Высочества так, словно уже чужое тело стало его холстом. И Хэ Сюань беспрекословно откликался. Смирение и покорность, проявившиеся в его характере, приятно удивляли, окончательно усыпляя бдительность Хуа Чэна. Зал Благодарности и Сострадания из тайного храма Божества, превратился в место, таящее в себе секреты двух Непревзойдённых. Хэ Сюань самовольно влез в тайны Хуа Чэна, но никому не открыл их, а разделил вместе с ним. И это значило для Хуа Чэна намного больше, чем обычное сотрудничество. Интимность, царящая в Зале, позволяла раскрываться им обоим: отдыхая, делиться теми крохами сокровенного, что они давно похоронили в своём прошлом; а в очередной работе над картиной позволять себе то, что в другой ситуации они оба никогда бы себе не позволили. Хуа Чэн растворялся в этой близости, отчаянно желая большего. И Хэ Сюань позволял ему это большее, словно насмехаясь над его выдержкой и проверяя, как далеко тот сможет зайти. И, как выяснилось, зайти Хуа Чэн мог очень далеко.

***

Шёлковая тёмная накидка Хэ Сюаня, которую Хуа Чэн как-то припрятал в порыве гнева, пришлась как нельзя кстати. В тот день Хуа Чэн захотел восстановить полотна с откровенными изображениями Его Высочества, но все варианты одеяний, что предлагал Хэ Сюань, никак не подходили тому, что представлял в своей голове Хуа Чэн. Божество в его воспоминаниях всегда носило светлые одеяния, да и сам он был наполнен светом. А то, чего жаждала душа Хуа Чэна, было наполнено низменными желаниями, тёмными. И тёмная накидка, расписанная чуждыми Его Высочеству волнами, как нельзя лучше подчёркивала эти желания. В очередной раз Хэ Сюань позировал, расположившись на мягкой постели, которая теперь стояла посередине комнаты вместо алтаря. В очередной раз Хуа Чэн из стороны в сторону вертел лицо Его Высочества, изнывая от желания коснуться губами его губ, но вместо этого заставляя себя думать о том, как вывести их кистью. Обнажённое тело едва заметно вздымалось от дыхания — такого же поддельного, как и сам облик. Но Хуа Чэну было достаточно и этого. Внутренне он в очередной раз умирал от трепета, касался пальцами выпуклых мышц, ощущая, остановись остановись что ты творишь как мысли растекаются в приятной неге. Возьми себя в руки, Хуа Чэн, это не он, не он, не~ Пальцы Хуа Чэна скользнули по краю накидки, очерчивающей белоснежную кожу, и замерли, приоткрыв налившийся кровью, бесстыдно приставший член. Хуа Чэн скользнул по нему пальцами, представляя как сложно будет подобрать такую же яркую краску, чтобы передать всю его красоту и изящество. Его Высочество дёрнулся под ним, и Хуа Чэн поднял взгляд, ожидая, что тот сейчас оттолкнёт его, но вместо этого столкнулся лишь с тёмным взглядом — в нём не читалось ни привычной насмешки, ни высокомерия, только желание, от которого перехватывало дыхание. Хуа Чэн невольно скользнул ладонью по члену, опёрся на бедро в попытках удержать равновесие, и наклонился к Его Высочеству ближе, пытаясь получше рассмотреть то, что ему наверняка никогда в своём существовании не увидеть. И Его Высочество потянулся к нему в ответ, сам коснулся его губ, давая то, на что Хуа Чэн и не смел надеяться. Что ты творишь?! В голове гудело от мысли, что может это сам Хуа Чэн, не выдержав, коснулся губ Его Высочества, но тут же отмёл её, надеясь на первое, и позволил себе раствориться в ощущениях, что дарил ему Его Высочество. Мягкими губами Он целовал Хуа Чэна, сводя с ума от осознания, что ему позволено ощутить на себе такие прикосновения его Божества. Остановись, остановись, пока не поздно! Его Высочество настойчиво провёл языком по губам Хуа Чэна, заставляя приоткрыть их, и проскользнул внутрь, позволяя себе ласкать его язык, посасывать. И от этих ощущений по телу Хуа Чэна пробежала дрожь. Слабак, ничтожный слабак Хуа Чэн отстранился, разрывая поцелуй. В золотых глазах напротив, подёрнутых страстной поволокой, отражались его собственные потаённые чаяния. Руки, которые он любил прорисовывать с особой тщательностью, обнимали его за шею, не позволяя уйти, притягивая назад к себе. Не оставляя Хуа Чэну ни шанса на то, чтобы сдержаться. Даже мысль — ЭТО НЕ ОН — тонула на задворках сознания. Хуа Чэн поддался Его Высочеству, позволяя ему откинуться на подушки, прижался к нему всем телом и жадно поцеловал, сгребая под собой, вкладывая в прикосновения всю скопившуюся внутри боль и надежду. Его Высочество отвечал так же пылко, прижимался к нему обнажённым телом всё сильнее, пальцами зарывался в волосы, вызывая по телу очередную волну холода. Ладонями Хуа Чэн скользил по плечам Его Высочества, касался привычных изгибов, но теперь ощущал, как тело под ним пылало жаром от нахлынувшего возбуждения. Настойчивый голос бил в голове набатом, пытаясь заставить Хуа Чэна остановиться, но телу было всё равно, и тогда пронёсшийся в голове страх заставил его замереть: С чего бы его Высочеству хотеть такого как ты? Хуа Чэн оторвался от губ Его Высочества, скользнул поцелуем по его щеке и попытался спуститься ниже, но Его Высочество не позволил ему этого сделать, крепкой хваткой удерживая на месте, прижимая к себе. — Я не обижу Вас, — прошептал Хуа Чэн словно в бреду. Ощутив, как хватка Его Высочества ослабла, Хуа Чэн коснулся губами чувствительной шеи. — Хочу сделать Вам хорошо, — прошептал Хуа Чэн ему на ухо, улавливая едва заметный вздох Его Высочества. — Вы позволите? Ответом ему стал поцелуй, голодный и по-настоящему страстный. Хуа Чэн позволил себе оглаживать Его Высочество ниже: провёл по рельефной спине, скользнул вдоль поясницы, заставляя выгнуться под прикосновениями, и подхватил под бёдра, позволяя себе устроиться между ног Его Высочества, — и отстранился, с благоговением глядя на любимого человека, о котором мечтал так долго. Пальцами он нежно провёл по лицу Его Высочества… Грязный, больной, ты… Не слушая настойчивый голос в голове, Хуа Чэн растворялся в пылком взгляде. Его Высочество приподнялся к нему, прикусил припухшие от поцелуев губы, и у Хуа Чэна всё внутри разорвалось фейерверком от желания дать ему больше, взять от него больше. Жар разливался по венам, Хуа Чэн целовал каждый цунь любимого тела. Некогда он позволял себе касаться его только пальцами, но теперь губами очерчивал острые ключицы, языком облизнул набухших от холода сосок, несильно прикусив его губами. Его Высочество отозвался едва различимым стоном, только сильнее распаляя пожар внутри Хуа Чэна. Чувства, которые Хуа Чэн так алчно оберегал в своём сердце, теперь сжигали его дотла, поторапливали воплотить в жизнь то, что он едва позволял себе тёмной ночью рисовать в собственном воображении. Но торопиться было нельзя. Хуа Чэн хотел, чтобы их первый раз был нежный, потому бережно оглаживал Его Высочество, губами спускаясь всё ниже и ниже. Ниже. Обводил языком крепкие мышцы пресса, целовал каждый появившийся оставшийся шрам. Ниже. Невесомо коснулся губами пупка, спускаясь к бёдрам. Ещё ниже. Пальцы покалывало от волнения и предвкушения, а губы безотрывно целовали внутреннюю часть бедра. Ещё ниже. Его Высочество нетерпеливо поддался бедрами вперёд, заставляя Хуа Чэна привстать, коснуться губами возбуждённого, истекающего смазкой члена. Хуа Чэн скользил по нему поцелуями вверх и, добравшись до головки, обвёл её языком, а после жадно взял в рот и сразу же получил сладкое вознаграждение — Его Высочество протяжно застонал, пальцами комкая простыни. Хуа Чэн медленно двигал головой, улавливая каждый вздох, пытаясь доставить Своему Высочеству как можно больше удовольствия. Но Его Высочество оказался не сдержан — сжал в пальцах волосы Хуа Чэна, направляя его, заставляя принять в себя член ещё глубже. Хуа Чэн расслабил горло, позволяя Своему Высочеству пользоваться им как вздумается. Слюна стекала по его губе, скользя вниз по ягодицам Его Высочества, но Хуа Чэн и не думал останавливаться. Он не переставал двигаться, а рукой сжал мошонку Своего Высочества, оттягивая её. Его Высочество хрипло вздохнул, поддался бёдрами вперёд, невольно вбиваясь Хуа Чэну в горло. Хуа Чэн едва смог двинуть языком, скользнув им по горячему члену. С помощью простого заклинания его пальцы стали влажными, лоснящимися от смазки, и он на пробу провёл ими меж ягодиц, смазывая сжавшееся колечко мышц. Пальцы Его Высочество сильнее вцепились в волосы Хуа Чэна, оттягивая его от себя и грубо притягивая назад, вынуждая взять особенно глубоко. Хуа Чэн едва удержался, впиваясь когтями в белоснежную кожу на бедрах, и тут же замер, ожидая, что Его Высочество оттолкнёт его за подобную выходку. Но тот, вопреки всему, не спешил отстраняться и вынимать свой член из влажного рта. Пальцами Его Высочество провёл по щеке Хуа Чэна, словно давая понять, что всё в порядке. Что он может продолжать делать то, что собирался. И Хуа Чэн, заставляя собственные пальцы вновь стать влажными, осторожно вставил один на пробу. Рука Его Высочества едва коснулась его, подталкивая не останавливаться, и Хуа Чэн задвигал пальцем, разрабатывая узкий вход. Его Высочество гортанно застонал, подаваясь бёдрами навстречу пальцу, и Хуа Чэн, осмелев, добавил второй. При мысли о том, к чему он подготавливал Своё Высочество, внутри всё затрепетало от волнения и едва сдерживаемого желания. Не желая довести Его до излияния раньше времени, Хуа Чэн выпустил изо рта член, провёл по нему языком и губами едва ощутимо прикусил кожу, при этом то раскрывая, то смыкая пальцы, растягивая сжимающееся колечко мышц. Его Высочество безоговорочно отдавался ему, насаживаясь на них, и это сводило с ума. Губами Хуа Чэн целовал внутреннюю сторону бедра. Не переставая двигаться рукой, он вынул пальцы и на пробу вставил уже три. Его Высочество громко застонал и притянул голову Хуа Чэна назад к паху, заставляя вновь взять член в рот. Творящееся в Зале Благодарности и Сострадания безумие опьяняло: кружило голову в предвкушении и в то же время наполняло душу радостью. Его принимают, его вожделеют, может быть, даже… Это Хэ Сюань, он тебя не люб… Его Высочество гортанно застонал. У Хуа Чэна звёзды заискрили перед глазами от его сильной хватки. Он попытался отстраниться, но Его Высочество не позволил ему сделать этого, громко кончил, вынуждая Хуа Чэна проглотить всё до последней капли. Вязкая жидкость скользнула по горлу, оставшись горьковатым привкусом на языке. И только тогда Его Высочество отпустил Хуа Чэна, обмякнув на простынях. Отстранившись, Хуа Чэн сыто облизнулся. Тело Его Высочества продолжало содрогаться в его руках, остро реагируя даже на самое лёгкое прикосновение, и наблюдать за этим оказалось небывалым удовольствием. Скинув с себя верхние одежды, Хуа Чэн развёл ноги Его Высочества в стороны и поднялся, нависнув над ним, осторожно прижался коленом к паху и склонился, чтобы ласково поцеловать любимое Божество в висок, а затем тихо спросил: — Можно? Вместо ответа Его Высочество скользнул руками по его талии, распуская пояс и со звоном отбрасывая его в сторону. Нетерпеливо, рваными движениями он оттягивал ткани его нижних одежд, пальцами задевая через тонкую ткань его пах в попытках высвободить приподнявшийся член. Хуа Чэн стянул с себя остатки одежды, а Его Высочество обхватил его ногами, скользнул руками между их тел. Перехватив пальцами член Хуа Чэна, он направлял его, притирался, подавался бёдрами в попытках сам насаживаться на него растраханным входом. Головка скользнула внутрь, и Хуа Чэн зажмурился, прижимаясь к своему Божеству, желая растянуть момент единения с ним как можно дольше. Дрожь волнами прокатывалась по телу. Внутри Его Высочество было жарко и узко. Это не он, опомнись, это не он Его Высочество обнял его за плечи и хрипло попросил: — Ну же. Хуа Чэн, не желая заставлять своё Божество и дальше ждать, толкнулся глубже и ритмично задвигался. Казалось, время остановилось в этот момент, весь мир задержал дыхание и сузился только до них двоих: до пальцев Его Высочества, впивающихся в его плечи, до его стонов, становящихся всё громче, до сбившегося дыхания Хуа Чэна, который не отпускал Своё Высочество, продолжая доставлять удовольствие лишь ему одному. Ему ли? Хуа Чэн приоткрыл глаза, поймал вожделеющий взгляд Его Высочества и задвигался быстрее, наращивая темп. Шлепки тел друг о друга эхом разносились по Залу, запахи перемешались в воздухе, оставляя после себя терпкое послевкусие, горячая кожа обжигала. Хуа Чэну казалось, что он горит изнутри. Умер во второй раз и вновь вознёсся, утоляя жажду Своего Высочества. Который отчего-то оказался непривычно ненасытным. С очередным хлопком Хуа Чэн ощутил, что близок к оргазму. Он хотел вытащить член, не желая осквернить Своё Божество, но Его Высочество не позволил ему этого сделать: свёл ноги за его спиной, прижался теснее, а руками притянул к себе за шею, впиваясь в искусанные губы поцелуем с новой силой. Хуа Чэн, не смея перечить Своему Божеству, не посмел отстраниться и выплеснулся в него. Позволенная ему близость, на которую он никогда уже не надеялся, казалась нереальной. Неправильной Его Высочество отстранился от него, откинув голову назад, приоткрыл рот. Хуа Чэн заметил на его лице невероятное наслаждение и вышел из него, позволяя расслабиться на кровати. — Вам было хорошо? — спросил Хуа Чэн, ложась рядом и с нежностью убирая спутавшиеся волосы с его лба. Его Высочество ничего не ответил, улыбаясь уголком губ. Он смотрел на Хуа Чэна тёмным взглядом, горящим неведомой доселе жаждой, и только сейчас Хуа Чэн начинал понимать, что смотрел в глаза не Его Высочества, а демона Чёрных Вод, принявшего облик самого дорогого ему существа. Испортил, ты всё испортил, опорочил! — Неплохо, — оскалился Хэ Сюань, и Хуа Чэн устало откинулся на простыни, не желая вновь сталкиваться с жестокой реальностью. Он прикрыл глаза, сосредоточившись на противоречивых чувствах, раздирающих его изнутри. Стыд и вина жадно пожирали его, рвали на части, и Хуа Чэн поклялся себе, что больше никогда не посмеет повторить нечто подобное. Но было и что-то ещё — одиночество и тускнеющая в глубине души вера, заставляющая Хуа Чэна захлёбываться в собственном отчаянии. Те мгновения, проведённые в самообмане, — скрасили его существование, одновременно заставляя потерять остатки себя.

***

Сдержать данное себе слово оказалось намного труднее, чем Хуа Чэн предполагал изначально. Сперва он попытался отослать Хэ Сюаня из Призрачного города, но тот, согласившись, на то, что уйдёт, оставил при этом своих двойников, которых не так давно научился создавать. Десяток копий Хэ Сюаня слонялись по Призрачному городу в ожидании приказов своего хозяина и доставляя Хуа Чэну новую порцию головной боли. Затем Хуа Чэн осознал, что Хэ Сюань ему нужен. В попытках восстановить Зал Благодарности и Сострадания он совсем позабыл о цели, к которой неустанно шёл: он собирался противостоять Небесному Пантеону и сразиться с теми, кто в своё время посмел оскорбить Его Божество. А Хэ Сюань обладал теми знаниями, которыми Хуа Чэну не довелось овладеть ни в смертной жизни, ни после. И скрепя сердце Хуа Чэн попросил Хэ Сюаня вернуться. Их вынужденное сотрудничество превратилось в невыносимую пытку. А то, что Хэ Сюань начал говорить ему «нет», сильнее подстёгивало жажду обладать той силой — обликом, который мог воссоздать только Хэ Сюань. Помешательство, бурлящее в Хуа Чэне подобно вулкану, томилось в ожидании того дня, когда Хэ Сюань не выдержит и вновь даст ему то, чего он так страстно желал. Может, Хэ Сюань и отличался огромной выдержкой, стойкостью, но Хуа Чэн тоже умел ждать. Одержимость — их общая черта, позволяющая задержаться подольше в своём посмертии. И пусть Хэ Сюань делал вид, что ни в чём не заинтересован, Хуа Чэн подбирал ключик за ключиком, желая взломать его сердце, сломить и заразить собственной одержимостью. И вскоре настал тот день, когда у Хуа Чэна получилось это сделать. После того как тридцать три небожителя оказались повержены: унижены, а их храмы сожжены, — Хуа Чэн получил то, без чего больше не представлял своё существование. Хэ Сюань, то ли загордившись от того, сколько сил вложил в обучение Хуа Чэна, то ли по какой-то иной причине, впервые за долгое время принял облик Его Высочества. — Заслужил, — глухо отозвался он, скрывая собственный голос за несвойственным ему тоном. И Хуа Чэна сорвало. Слова сказанные не Хэ Сюанем — Его Высочеством — срезонировали внутри, теплом растеклись, пробуждая спящую внутри силу. Призрачные бабочки окружили их, скрывая от всего мира, и Хуа Чэн жадно брал то, о чём мечтал всё это время. Он тонул в мареве наслаждения от долгожданной близости и не мог не хотел останавливаться. Не сейчас. Не когда Его Высочество Хэ Сюань отвечал ему взаимностью. И подобное повторялось снова и снова. Им больше не нужен был Зал Благодарности и Сострадания, они находили место для уединения по всему Призрачному городу и за его пределами. Будто желая утолить бездну внутри, сталкивались вновь и вновь, искали новые способы ощутить удовольствие и пробовали самые безумные варианты, которые ни одно человеческое тело не способно было вынести. Хуа Чэн брал Хэ Сюаня в облике Его Высочества, и тот откликался. Даже если он говорил «нет», Хуа Чэн не обращал на его слова никакого внимания, подначивал, испытывая на нём своё демоническое очарование. Может, Хэ Сюань и успел узнать слабости Хуа Чэна, но последний обернул их в силу, подпитываясь тем желанием, которое плескалось в глазах Хэ Сюаня. Да и невозможно было не замечать, каким взглядом тот смотрел, как жадно и неотрывно следил, сжав бледные губы. Хуа Чэн стал значить для него намного больше, чем раньше, и это ощущалось маленькой победой, раскручивающей калейдоскоп их дней с новой силой. Мгновения рядом со Своим Божеством были подобны наваждению, которое не хотелось развеивать. Хуа Чэн как никогда ощущал себя важным кому-то, желанным. Его мечты постепенно становились реальностью, пусть и были созданы на лжи. И постепенно он стал искренне верить в то, что Его Божество, наконец, спустилось с Небес, даровало ему своё присутствие, близость, тело и брало всё, что Хуа Чэн мог ему предложить. А ту ночь, когда Хэ Сюань Его Высочество выразил желание взять его, Хуа Чэн не сможет никогда забыть. Собственные хрипы и стоны, наслаждение, которое даровал Его Высочество, беря его сзади, страстные поцелуи-укусы по всему телу, сводящий с ума голос, шепчущий на ухо разные непристойности, и глухой стон Его Высочества, изливающегося в него — всё это въелось под кожу, заставляя Хуа Чэна ощущать себя наполненным и до невозможного живым. В своём наваждении Хуа Чэн ощущал то, что хотел, видел то, о чём мечтал в глубине души с того времени, как был живым мальчишкой, солдатом, защищающим своего принца. Счастье разливалось внутри. Ему удалось нет воплотить в жизнь те надежды, которые он мог лишь лелеять в глубине души, будучи призраком, оберегающим своё Божество, пока тот не исчез бесследно. И пусть он стал князем демонов, оскверняющим Божество, которое когда-то боготворил, Хуа Чэн уже не мог остановиться. Он вцепился в Хэ Сюаня как изголодавшийся пёс, от тоски, от затухающей веры — от минутной слабости, которой поддался. И в тот день, когда Хэ Сюань должен был вознестись как небожитель вместо Мин И, всё внутри изнывало только сильнее. А пронзающий взгляд Хэ Сюаня говорил красноречивее любых слов. — Прекрати смотреть на меня так! — вспылил тогда Хуа Чэн. Он и так сделал над собой огромное усилие, чтобы согласиться отпустить не двойника, а самого Хэ Сюаня. Хэ Сюань же вместо ответа подошёл к нему и притянул за ворот одежд, властно и требовательно поцеловав. И с тех пор Хуа Чэн перестал замечать, в каком облике представал Хэ Сюань перед ним во время их близости. Для него больше не было разницы, Хэ Сюань рядом с ним или Его Высочество Хэ Сюань в облике наследного принца Сяньлэ. Только привкус у их близости оставался как от окислившихся красок, сажей размазывался по нутру, оставляя после себя ощущение, что это неправильно и нужно будет прекратить это рано или поздно. Это не может продолжаться вечность. Когда он найдёт своё Божество. Когда встретит настоящего наследного принца Сяньлэ, он всё тут же прекратит и сожжёт дворец Золотой Яшмы, уничтожит картины из Зала Благодарности и Сострадания, которым не будет места подле храма для его настоящего Божества.

***

Видеть Хэ Сюаня в Небесном Пантеоне ощущалось чем-то странным. Напускная личина не сильно отличалась от его собственной — была не такой бледной, казалась живой, но не более. Возможно студент Хэ и при жизни так выглядел. «Повезло же ублюдку», — усмехался Хуа Чэн, подмечая, что повезло тому не только в том, чтобы щеголять в собственном обличии среди небожителей, но и в том, как на него смотрело божество рядом с ним. И этот щенячий взгляд невероятно раздражал. Хуа Чэн наблюдал за Хэ Сюанем через Призрачных бабочек и тот, замечая их присутствие, намеренно выводил Хуа Чэна из себя и излишне сближался с Ши Цинсюанем. — Не лезь не в своё дело, — слышал Хуа Чэн его голос, а затем ощущал, как одна из следящих за Хэ Сюанем бабочек захлёбывается в воде. Вот только пребывание Хэ Сюаня в небесной столице было и его делом тоже. Двойники не могли принести того удовольствия, доступного оригиналу, а бесконечные поиски пропавшего Божества не увенчивались успехом. И Хуа Чэн в своей одержимости наблюдал за тем, как Хэ Сюань пытается воплотить в жизнь свою месть. Что, впрочем, было безуспешно и обещало обернуться полным уничтожением самого себя. Проведя слишком много времени рядом с Хуа Чэном, понимание дружбы у Хэ Сюаня стало слишком извращённым — нечеловечным — и это было тем единственным, что ему не удавалось скрыть под чужой личиной. За это же цеплялось и божество, решившее с Хэ Сюанем подружиться. Совместные задания, вылазки в мир людей, прогулки по миру бессмертных, разговоры, от которых Хуа Чэн только глаза закатывал — всё это было невыносимо слащавым и будто давало надежду на то, что у этих двоих может появиться какое-то общее будущее. Тем самым оставив Хуа Чэна без его настоящего. И это выводило из себя, заставляло делать необдуманные поступки и по возможности разлучать их, призывая Хэ Сюаня назад то по одной, то по другой надуманной причине. Хуа Чэна словно поменяло с ним местами — теперь он желал привязать Хэ Сюаня к себе как можно сильнее, захлёбываясь в своей одержимости, в которой смешалось всё то, что дремало в глубине души слишком долго. Но по возвращении Хэ Сюань все разговоры сводил к своему божеству, даже не замечая, как много говорит о нём. Не видя себя со стороны, не слыша, не понимая, как меняется его взгляд и тон голоса. Ши Цинсюань то, Ши Цинсюань сё, — будто это могло вызвать хоть толику ревности в душе Хуа Чэна. Могло, но толку-то — Думаешь, у тебя может с ним хоть что-то получиться? — язвительно отзывался Хуа Чэн на очередную порцию рассказов о, так называемом, единственном небожителе, достойном своего места. Ха! Будто Его Высочество был недостойным. — О чём ты? — хмуро спросил Хэ Сюань, и Хуа Чэн самодовольно поймал на себе его внимательный взгляд, изучающий оголённое тело. — Младший брат небожителя, который как-то связан с твоей смертью. И ты с ним пытаешься дружи-и-ить, — нараспев ответил Хуа Чэн, вальяжно потягиваясь. — Думаешь, он не в курсе о делах своего брата и о том, что тогда произошло с тобой? — А я, по-твоему, что пытаюсь выяснить? — огрызнулся Хэ Сюань. Хуа Чэн, сделав вид, что задумался, скользнул взглядом по Хэ Сюаню и, удовлетворившись его недовольным видом, ответил: — Решаешь, как лучше его трахнуть? Хуа Чэн уже не мог вспомнить, сколько лет прошло с того дня, когда нечто подобное ему сказал Хэ Сюань. Но высказанный вовремя вопрос возымел нужный эффект. Хэ Сюань подорвался с места, его пальцы сжались на горле Хуа Чэна, который в ответ лишь хрипло рассмеялся, заметив во взгляде Хэ Сюаня нечто новое. То, что тот сам скорее всего не замечал, но неосознанно защищал, как и Хуа Чэн когда-то. Хэ Сюань нашёл человека, способного утолить его неумолимую жажду, и в то же время по собственной глупости мог потерять его, цепляясь не за того. Или не за то, ведь месть не отпускала Хэ Сюаня ни на мгновение его демонической жизни, а потому делала слепым и по-особенному уязвимым. Впрочем, и сам Хуа Чэн цеплялся не за того. — Присмотрись к нему, — сказал Хуа Чэн и резко дёрнул Хэ Сюаня за руку, высвобождаясь из хватки и прижимая его лицом в простыни. Хэ Сюань поддался, и это вызывало внутри Хуа Чэна яростное желание не отдавать его никому. — Может узнаешь кое-что интересное, — прошептал Хуа Чэн, переборов себя и наклонившись к нему, а затем прикусил мочку уха и добавил: — Когда мы закончим. Страх, остаться без друга, способного понять его и разделить одинокую вечность, влачить своё существование дальше без желанного обличия а точно ли в обличии дело, алчный безумец? было для Хуа Чэна подобно пытке. И цена была слишком высока.

***

Зал Благодарности и Сострадания тлел в алом пламени. Хуа Чэн наблюдал за тем, как в нём исчезают изображения Его Высочества, нарисованные в порыве собственного безумия. Секреты, которые он желал похоронить в прошлом, рассыпались пеплом на его глазах, и от того на душе теплом разливалась радость. Так бывает, когда марево спадает и рассудок становится чистым. Наверное, так ощущается, когда долгая болезнь отступает и человек приходит в себя, но Хуа Чэн уже смутно помнил те времена, когда был человеком, а потому не знал наверняка. Может быть, так чувствуется начало новой жизни, когда оставляешь позади тёмное и мрачное, давящее, высасывающее все соки. Внутри Хуа Чэна всё трепетало от предчувствия чего-то, что разделит его нежизнь на «до» и «после», но для себя он решил, что это всего лишь попытка обессилевшего от помутнения разума сбросить с себя оковы отравляющей его тайны. Так Хуа Чэн убеждал себя, видя, как огонь пожирал отвратительные остатки тёмного прошлого, липкого и страшного, как затянувшийся кошмар. Хэ Сюань уже давно не возвращался в Призрачный город, окончательно обосновавшись возле своего божества, которому собирался отомстить. Одержимый новым человеком, он обвился вокруг него как змея, а Хуа Чэн с горечью для себя осознавал, что всё это время пытался пририсовать этой змее ноги, выдавая желаемое за действительное. А с другой стороны, Хуа Чэн не мог не проводить некоторые параллели и удивлялся тому, насколько Хэ Сюань на самом деле оказался слеп и не видел очевидных вещей под собственным носом: сбегал от того, к кому его тянуло больше всего, и цеплялся за того, кто просто первым протянул ему руку помощи. Какая ирония. «Его Высочество вернулся», — отрапортовал двойник Хэ Сюаня, и Хуа Чэн довольно оскалился. Предчувствие его не обмануло, и поворотный момент в его нежизни действительно наступил внезапно, как и все по-настоящему значимые события. Когда нет сил бороться, когда вера слабеет, от надежды не остаётся и следа, а дорога к своей цели видится слишком тернистой, и не покидает ощущение, что ничего никогда не получится — именно тогда в непроглядной тьме мерцает ослепительный свет. Будущее, вновь вернувшееся в Небесный Пантеон, ждало его, и на этот раз Хуа Чэн попробует поступить так, как всё это время мечтал.