Я же Ваш ангел...

Небеса разверзлись, обрушив на Петербург нескончаемый поток воды. Дождь лил как из ведра, сливаясь с разбушевавшейся Невой в единую клокочущую массу. Ветер, словно обезумевший дикий зверь, рвал паруса на прибрежных судах, ломал деревья и срывал вывески с домов. Осень, обычно тихая и умиротворяющая, в этот день обернулась яростной стихией. Нева вырвалась из своих берегов. Вода стремительно прибывала, затапливая набережные, мостовые и парки. Фонтаны, обычно радующие глаз, скрылись под водой. Великолепные дворцы, гордо возвышавшиеся над рекой, теперь напоминали осаждённые крепости, отчаянно сопротивляющиеся натиску стихии. Вода хлынула на улицы, сметая всё на своём пути. Опрокидывались повозки, срывались с цепей собаки, переворачивались лотки торговцев. Люди, охваченные паникой, бежали в поисках спасения, спотыкаясь и падая в ледяную воду. Крики о помощи, плач детей, предсмертные стоны смешивались с грохотом бушующей стихии, создавая кошмарную картину. Вода проникала в дома, затопляя первые этажи, заливая подвалы и погреба. Мебель плавала по комнатам, как щепки, а люди, запертые в своих жилищах, молили о спасении. Многие, не сумев выбраться, цеплялись за крыши и деревья, ожидая помощи. На улицах плавали обломки домов, сломанные деревья, трупы животных. Запах гнили и сырости смешивался с запахом грязи и крови, создавая тошнотворный смрад. Город, обычно блистательный и величественный, превратился в грязное, бурлящее болото. — Незамедлительно оказать помощь и содействие людям, сделать всё возможное и невозможное! Приказ Императора Александра Павловича. И с ним сложно было не согласиться. Помощь была нужна всем. Ледяная вода пронизывала до костей, сковывая движения и отнимая последние силы. Александр Христофорович Бенкендорф, оставив на время привычный строгий мундир, облачился в простой, но прочный плащ, непроницаемый для ветра и влаги. Вода плескалась в его сапогах, каждое движение отзывалось болезненным покалыванием в окоченевших пальцах. Но он не обращал на это внимания. В его глазах горел огонь решимости, затмевающий все неудобства и лишения. Он стоял по пояс в ледяной воде, координируя действия спасателей. Его голос, обычно ровный и сдержанный, сейчас звучал громко и повелительно, перекрывая шум бушующей стихии. Вокруг него царил хаос: солдаты в мокрых мундирах, добровольцы в оборванной одежде, крики о помощи, плач детей.

Петербург тонул.

— Лодку туда! Быстрее! — прокричал Бенкендорф, указывая рукой на полуразрушенный дом, из окон которого отчаянно махали руками люди. — Там наверху женщина с детьми! Не медлите! К нему подплыла лодка с обессилевшей женщиной и двумя маленькими детьми. Женщина дрожала от холода, а дети плакали, прижавшись к ней. Бенкендорф лично помог им выбраться из лодки и донёс до ближайшего укрытия, где им оказали первую помощь. Он не гнушался никакой работы. Он помогал вытаскивать из затопленных домов мебель и вещи, переносил на руках стариков, успокаивал испуганных детей. Он был везде, где нужна была помощь, словно сама стихия наделила его неукротимой энергией. Подбежал запыхавшийся солдат: — Ваше Сиятельство, там обрушение! Дом может рухнуть в любой момент! Бенкендорф сжал губы. — Это не повод для промедления! Живо в лодку! Если дом рухнет, они погибнут! Выполнять! Прошло несколько часов, но вода продолжала прибывать. Ветер усилился, а дождь стал ещё сильнее. Бенкендорф чувствовал, как его тело окоченевает, а мышцы сводит судорогой. Жандарм видел, как тонет молодая девушка, пытающаяся спасти свою собаку. Он бросился в воду, не раздумывая ни секунды, и вытащил их обоих на берег. Девушка плакала от счастья, а собака благодарно лизала ему руки. Александр видел, как обрушивается стена дома, погребая под собой несколько человек. Он организовал раскопки и лично участвовал в них, помогая спасателям извлекать пострадавших из-под завалов. Он мёрз, промокал до нитки, уставал до изнеможения… В какой-то момент он даже подумал о том, что стихию не остановить; бесконечный поток какой-то, в прямом и переносном смысле.

***

Промокший насквозь, дрожащий от холода и усталости, Александр Христофорович добрался до своего дома, когда вода отступила. В ногах гудела невыносимая боль, каждый шаг отдавался эхом в голове. С трудом преодолев ступени, жандарм вошёл в свой кабинет. Тишина и полумрак после шума затопленного города показались ему нереальными. Слуга, обеспокоенный его долгим отсутствием, бросился навстречу, но Александр жестом остановил его. — Оставьте меня, — прохрипел он, и слуга, повинуясь, бесшумно удалился. Бенкендорф, с трудом сдерживая дрожь, попытался раздеться. Замёрзшие пальцы не слушались, пуговицы не поддавались. Наконец, сбросив с себя мокрый плащ и мундир, он ощутил облегчение. Ноги подкашивались, голова кружилась. Он понимал, что нужно согреться, выпить горячего чая, переодеться в сухое. Но сил не было. Он просто не мог заставить себя сделать ещё хоть одно движение. Преодолевая слабость, он доковылял до спальни и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить шум в ушах и боль в теле. Но сон не приходил. Холод пронизывал его насквозь, озноб бил немилосердно. Он попытался укрыться одеялом, но оно казалось ледяным и бесполезным. Наконец, силы оставили его, и он провалился в беспамятство. Тело его дрожало, зубы стучали, а во сне ему мерещилась бушующая Нева, поглощающая Петербург.

***

Мир вокруг расплылся, потерял очертания. Александра Христофоровича окутала вязкая пелена жара, сжигающего изнутри. Он лежал, будто в кипящем котле, чувствуя, как каждая клеточка тела пульсирует болью. Реальность смешалась с кошмарными видениями, сплетаясь в один неразрывный поток страданий. Ему казалось, что он снова на затопленных улицах Петербурга, чувствует ледяную воду, обжигающую кожу, слышит отчаянные крики о помощи. Он снова и снова бросался в воду, вытаскивая тонущих людей, но их становилось всё больше и больше, и он уже не мог спасти всех. Потом видения сменились. Он стоял на берегу бушующей Невы, и на него надвигалась огромная волна, готовая поглотить целиком. Жандарм пытался бежать, но ноги не слушались его, а волна, ревя, становилась всё ближе и ближе… В этой безумной картине Бенкендорф стал различать голоса: «Воспаление лёгких, Ваше Величество. Тяжёлый случай. Переохлаждение…» «Его Превосходительство отдал всего себя спасению людей во время наводнения, и теперь организм истощён до предела…» Слова кружились в голове, не складываясь в осмысленную картину. Ему было всё равно. Всё, что он чувствовал — это всепоглощающая усталость и боль. Бенкендорф попытался открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. В хаотичных видениях сквозь пелену мелькнул силуэт в белом мундире, должно быть, врач. Касание холодной руки ко лбу принесло лишь мимолетное облегчение, тут же сменившееся новой вспышкой жара. Где-то в глубине сознания теплилась слабая надежда. «Ваше Величество…» — он услышал это краем уха. Император? Он не чувствовал страха смерти. Лишь глубокую, вселенскую усталость. Ему хотелось лишь одного — покоя. Но даже в бреду долг гнал его вперёд, заставляя вновь и вновь переживать кошмары Петербургского наводнения. В момент короткого просветления Бенкендорф попытался пошевелиться, прошептать что-то, но лишь сухой кашель вырвался из груди. Он закрыл глаза, позволяя жару и бреду вновь завладеть им.

***

Александр I сидел за массивным дубовым столом, усыпанным бумагами. Кабинет поражал своим великолепием: высокие потолки с лепниной, украшенные позолотой, огромные окна, из которых открывался вид на заснеженный Зимний сад, тяжелые бархатные портьеры, приглушающие свет. В камине потрескивали дрова, наполняя комнату теплом и ароматом сосны. Но вся эта роскошь казалась императору сейчас пустой и бессмысленной. Только что к нему явился лейб-медик, доложивший о состоянии Бенкендорфа. — Ваше Величество, состояние Александра Христофоровича по-прежнему тяжелое. Жар не спадает. Началось сильное воспаление лёгких. Мы делаем всё возможное, применяем самые современные методы лечения. Александр нахмурился. «Всё возможное» — это звучало неутешительно. — Какие прогнозы, доктор? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Трудно сказать, Ваше Величество. Организм очень истощен. Болезнь протекает тяжело. Но мы не теряем надежды. — Какие-то улучшения? — настаивал император. — Были короткие моменты просветления, Ваше Величество, — ответил доктор. — Кажется, он бредит, вспоминает наводнение, людей, которых пытался спасти… Император нахмурился: — Дежурьте у его постели круглосуточно. Предоставить ему все необходимое для выздоровления. Докладывать мне о его состоянии каждый час.

***

Прошло пару дней, может целая неделя — состояние Бенкендорфа не улучшилось, а оставалось на одном и том же месте. Александр Павлович себе места не находил. Горячка не спадает, бред становится все более бессвязным. Придворные лекари, светила медицинской науки, казались бессильны. Александр Первый готов был рвать и метать. Слухи о болезни расползлись по Дворцу. Говорили о том, какой же Александр Христофорович бедный, как же он самоотверженно спасал людей из воды во время наводнения, как теперь расплачивается за свою доброту. Другие, напротив, злорадствовали, предрекая скорый закат карьеры ненавистного всесильного жандарма. Разное твердили… Цесаревича Николая Павловича эти слухи тоже стороной не обошли. Он знал Бенкендорфа всю жизнь, уважал его за преданность и честность, ценил его советы и поддержку. Известие о болезни потрясло его до глубины души. Николай не мог оставаться в стороне. Он решил действовать. Ему хотелось самому поддержать бедного Александра Христофоровича. — Государь, — обратился Николай к Александру Павловичу во время вечерней прогулки по дворцовому парку, — разрешите мне навестить Бенкендорфа. Александр остановился и посмотрел на брата с удивлением. — Зачем тебе это, Ник? — спросил он, нахмурив брови. — Боюсь, ты только расстроишься… Состояние Александра Христофоровича очень тяжелое. — Я знаю, государь, — ответил Николай. — Но я не могу оставаться в стороне. Я хочу поддержать его, посмотреть на него… Ведь я им так восхищаюсь… И не могу поверить в то, что сейчас с ним… Я хочу, чтобы он знал, что мы все молимся за его выздоровление. Александр молча смотрел на брата, словно пытаясь разгадать его мысли. — Хорошо, — наконец сказал Александр. — Я разрешаю тебе навестить его. Николай поклонился брату в знак благодарности и поспешил удалиться, чтобы подготовиться к поездке. Вечером того же дня карета цесаревича понеслась по улицам Петербурга. Николай сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в окно, на проплывающие мимо дома и улицы. Его сердце было переполнено тревогой и сочувствием. В голове возникали образы Бенкендорфа, неутешительные образы. Бледный, замученный болезнью, лихорадкой… Дорога тянулась мучительно долго, каждая минута казалась вечностью, наполненной тревогой и неясным предчувствием. Наконец, карета остановилась у мрачного особняка Бенкендорфа. Выйдя из кареты, Николай ощутил на себе ледяное дыхание петербургского вечера, проникающее в самое сердце. У массивных дубовых дверей его встретил постаревший слуга, с глубокими морщинами, избороздившими лицо. — Николай Павлович, — склонил он голову в знак приветствия, его голос звучал приглушенно. — Прошу, пройдемте. Мы ждали Вас. — Как состояние Александра Христофоровича? — выпалил Николай, не в силах сдержать волнение. — Тяжко, Ваше Высочество. — отозвался слуга, опуская взгляд. — С каждым часом ему все хуже и хуже… Не узнает никого. Он повел цесаревича по сумрачным коридорам, увешанным портретами предков Бенкендорфа. Каждый шаг отдавался гулким эхом, усиливая ощущение тревоги. Через пару минут они достигли двери, ведущей в спальню жандарма. Слуга остановился, словно не решаясь войти. После задержки всё-таки медленно отворил дверь, и Николай шагнул в комнату. Первое, что он увидел — это распластанное на кровати тело, едва различимое в полумраке. Сердце Николая сжалось от ужаса. Комната была слабо освещена несколькими свечами, отбрасывающими причудливые тени на стены. В воздухе стояла удушающая жара, несмотря на распахнутое окно. Бенкендорф лежал на спине, раскинув руки в стороны, лицо было бледным, почти прозрачным, губы сухие и потрескавшиеся. Он тяжело дышал, с каждым вдохом из его груди вырывался стон, полный боли и отчаяния. Высокая температура, видимо, довела его до беспамятства. Его тело била дрожь, кожа была покрыта липким потом. Николай подошел ближе, не в силах отвести взгляд от этого ужасного зрелища. Он опустился на краешек кровати и взял руку генерала. Кожа была обжигающе горячей, он почувствовал, как его собственное тело пробирает дрожь. — Александр Христофорович, — тихо позвал Николай, надеясь, что его услышат. — Это я, Николай. Вы меня помните? Бенкендорф не отреагировал. Его глаза были закрыты, а лицо выражало мучительную боль. Он продолжал тяжело дышать, словно находясь в забытьи. Николай сжал его руку сильнее, надеясь хоть как-то достучаться до его сознания. — Александр Христофорович, — повторил он громче, — это я, Николай Павлович. Ваш друг. Вдруг веки Бенкендорфа дрогнули. Он медленно открыл глаза, но в них не было ни проблеска узнавания. В его взгляде отражалась лишь мутная, лихорадочная пустота. Он будто смотрел сквозь. — Я пришел Вас навестить, Александр Христофорович. — продолжил Романов, не отдёргивая руки. Вопрос, как себя чувствует жандарм, отпал сам собой, видя состояние. Николай пододвинулся ближе и едва ли коснулся лба. Бенкендорф дрогнул, казалось, не слыша его. Взгляд блуждал по комнате, не задерживаясь ни на одном предмете. — Бенкендорф, Вы меня понимаете? — навряд ли понимает… Романов всегда восхищался генералом Императорской армии. Его выдержкой, сдержанностью даже в самых радикальных ситуациях. Его спокойствие и стержень внутри восторгали Николая. Однако, сейчас… Николай кинул взгляд в сторону и заметил кувшин с водой, потянулся за ним и за полотенцем. Смочил его и приложил ко лбу Бенкендорфа. Горячка обжигала кожу, словно пламя. Бенкендорф застонал и попытался отвернуться. — Не трогайте меня… — прошептал он еле слышно. — Я горю… Николай отстранился и сжал губы в тонкую линию. Нет, ну, не может быть так… Николай не мог просто так уйти. Цесаревич упрямо взял кружку с водой и снова присел рядом с Бенкендорфом. Сердце его сжималось от жалости, видя, как измучен старый друг их семьи. Он осторожно поднял голову Александра, поддерживая её одной рукой, а другой поднёс кружку к его сухим, потрескавшимся губам, не обращая внимания на нетвёрдые протесты жандарма. В этот момент, когда лицо Николая склонилось совсем близко, что его дыхание коснулось воспалённой кожи Бенкендорфа, произошло нечто странное. В затуманенных горячкой глазах, до этого пустых и блуждающих, вдруг вспыхнул нечеловеческий, пронзительный блеск. Взгляд сфокусировался, но не на Николае, а на чём-то ином, невидимом для цесаревича. Для Бенкендорфа, погруженного в горячечный бред, мир вокруг исказился. Мундир Николая, строгий и тёмный, расплылся, обретая неземное сияние. Золотые пуговицы на мгновение показались звёздами, рассыпанными по небесной ткани. Благородные черты лица цесаревича — прямой нос, сильный подбородок, высокий лоб — преобразились. Николай, с его светлой кожей, румянцем от волнения и беспокойства, с его пронзительными голубыми глазами, которые сейчас были наполнены искренней жалостью, превратился в нечто иное. В сознании генерала, страдающего от лихорадки и жажды, черты Николая стали тонкими, почти прозрачными, окружёнными мерцающим, неземным ореолом. Его волосы, обычно аккуратно зачёсанные, казались рассыпавшимися золотыми нитями, а глаза… глаза сияли непостижимой чистотой и скорбью, словно в них отражались все страдания мира. Вокруг его головы Бенкендорф видел мягкое, пульсирующее свечение, а за плечами, казалось, угадывались контуры огромных, сложенных крыльев. Это было видение, прекрасное и ужасающее одновременно, не имеющее ничего общего с реальностью. — Ангел… — неожиданно прохрипел Бенкендорф, его голос был едва слышен, но в нём звучали благоговение и неподдельный страх. — Ты пришёл… за мной? Николай замер, кружка в его руке дрогнула, расплескав воду. Он ощутил, как холодный пот выступил на его висках. Он недоуменно, почти испуганно, посмотрел на Александра. — Что, Александр Христофорович? — Романов вскинул бровь. В голове промелькнула безумная мысль: Что он видит? Что с ним такое? Бред? Оно понятно. Отдал всего себя спасению людей, заболел… Но… Но больше всего поразил взгляд Бенкендорфа. Это был не просто бред, вызванный болезнью. Это был взгляд, полный какого-то неземного восторга и одновременно — животного ужаса. Он смотрел не на Николая Павловича, цесаревича, а на что-то другое, что-то, что было за пределами его понимания. В его глазах отражалось сияние, которого не было в полумрачной комнате, будто он видел существо, сотканное из света и тени. Николаю стало не по себе. Впервые в жизни он почувствовал себя неловко под чужим взглядом, словно его разглядывали, оценивали, проникали в самую душу. И этот взгляд исходил не от придворного льстеца, не от просителя, нуждающегося в его милости, а от человека, чей разум помутился от болезни. Мысли вихрем проносились в голове Николая: Игра воображения? Что, если он действительно видит что-то, чего не дано увидеть ему? — Александр Христофорович, — повторил Николай, стараясь говорить твердо и уверенно, — это я. Николай Павлович. Вы, должно быть, бредите. Вам нужно отдохнуть. Кружка так и застыла в руке Николая. Но через несколько секунд он поставил её на прикроватный столик. Бенкендорф, казалось, не слышал его. Взгляд карих глаз оставался прикованным к лицу цесаревича, он пытался разглядеть в нем что-то очень важное. Сквозь пелену боли и жара, сковавших сознание, пробивался тонкий луч света. Это было не простое зрение, а скорее ощущение, как будто кто-то нежно прикасался к его душе. Бенкендорф видел не лицо Николая Павловича, а нечто совершенно иное, не поддающееся описанию словами. Лик неземной красоты, сотканный из света и сострадания. В его чертах не было ни надменности, ни высокомерия, лишь бесконечная любовь и забота. — Ты… ангел… — снова просипел Александр, как заведённый. Вся тяжесть прожитых лет, все грехи и ошибки, совершенные им на земле, вдруг обрушились на него с неимоверной силой. В нем проснулось нестерпимое жгучее чувство вины. Слезы покатились по его щекам. Но он не мог их почувствовать. — Прости… — шептал он, голос был едва слышен, в каждом звуке звучало искреннее раскаяние. — Прости меня за всё… Я не спас тех людей… Вода, они тонули… Я виноват… В голове всплывали картины страшного наводнения, бушующей стихии, уносящей жизни невинных людей. Он помнил ужас в их глазах, отчаянные крики о помощи, и свою собственную беспомощность перед лицом разбушевавшейся природы. Вина за тех, кого не удалось спасти, грызла его изнутри, отравляя его существование. Видение ангела, светлое и чистое, контрастировало с той грязью и тьмой, что царили в его собственной душе. Он чувствовал себя недостойным его милости, недостойным его прощения. Но он так жаждал покоя, так жаждал избавления от этого мучительного бремени. — Ангел, прости… Я готов… — прошептал он, чувствуя, как сознание ускользает. Слова Бенкендорфа, его взгляд, полный страха, заставили Николая почувствовать себя почти виновато. Он понимал, что сейчас Бенкендорф нуждается не в лекарствах и утешениях, а в вере, в надежде на спасение. В голове Николая промелькнула мысль: «Неужели ему так будет легче? Если он видит во мне ангела, кто я такой, чтобы разуверять его в этом?» И он решил сыграть роль ангела-хранителя, чтобы подарить ему надежду, которой так отчаянно жаждала его измученная душа. «Что вижу я, а что видит он… Наверное, оно и к лучшему…» Отбросив в сторону сомнения и угрызения совести, Романов ощутил странное, почти неземное спокойствие. Николай мягко улыбнулся, стараясь, чтобы его взгляд излучал любовь и сострадание, как он себе представлял взгляд ангела. Поймав себя на мысли, что у ангелов на самом деле нет никакой любви. Есть воля и желание. И что он делает, делает с душой. — Александр Христофорович, — тихо выдохнул Николай, его голос звучал мягко и успокаивающе, — да, я пришёл к тебе… Он увидел, как лицо Бенкендорфа слегка просветлело. — Но я не пришёл за тобой, — сказал Николай, — Я не собираюсь тебя забирать… Не сейчас… Он крепче сжал его руку, чувствуя, как обжигающе горяча кожа. Ощутил, как дрожит его тело. Холод пробирал до костей. — Ты не виноват, Александр Христофорович, — Николай точно знал о чем говорит. — Ты не виноват в том, что произошло. Ты сделал все, что мог, чтобы спасти людей. И ты не должен нести этот груз на себе… Он старался говорить убедительно, но в глубине души его терзали сомнения. Кто он такой, чтобы отпускать грехи? Кто он такой, чтобы обещать спасение? Он видел Бенкендорфа, мокрого до нитки, запыхавшегося, отдающего приказы, лично спасающего людей из воды. Он видел, как тот рисковал своей жизнью, чтобы помочь другим. Он помнил всё! И это грело душу, это было почётно. И он делал всё! — Не бойся, — продолжал цесаревич, — я здесь, чтобы помочь тебе… Бенкендорф слышно выдохнул и всхлипнул. — Тебе нужно отдохнуть, — убеждал Николай тихо. — Набраться сил. Не думай о смерти. Она ещё далеко… Романов провел рукой по лицу жандарма, нежно погладил его по лбу, стараясь передать ему свою заботу. Бенкендорф вдруг дёрнулся, слова застревали в горле, не находя выхода. — Нет… — прошептал Бенкендорф, пытаясь сопротивляться влиянию, — Нельзя… прощать… меня… Я… должен был… В его взгляде плескались мука и смятение. Он не мог принять прощения. Николай почувствовал, как его сердце сжимается. Он придвинулся ближе и прошептал ему на ухо: — Тш-ш-ш, — тихо, нежно, словно убаюкивая, — не надо ничего говорить, прошу… Не трать силы на то, что уже прошло. Отдохни. Поспи. Цесаревич провёл ладонью по его взмокшим волосам: — Я знаю, что тебе сейчас тяжело, — продолжал Николай, — Но ты должен верить, что все будет хорошо. — Я подвёл Императора… — тягостно хрипло вдохнул Бенкендорф, заставляя Николая опешить. Вздор! Полная чушь! Александр Павлович в отчаянии. Николай вспомнил слова брата о ценности и трудолюбии Бенкендорфа, о том, что он никогда не прощает себе ошибки, предвзят к себе — всегда продумывает каждый шаг, сдержан, рационален. Таких людей у трона держать и нужно. — Глупости, неправда… — умиротворяюще уверил Романов, его рука скользнула по щеке жандарма и стёрла слезу — он впервые увидел Бенкендорфа таким, каким бы в стенах Дворца не за что бы не встретил. — Ты всегда всё делаешь для других, нужно подумать о себе, Александр… — что правда, то правда. Бенкендорф отдает всего себя службе, забывая о своих потребностях. — Ты заслужил отдых, Александр Христофорович. Ты заслужил покой. Просто закрой глаза и расслабься. Предоставь всё мне… Николай не отрывал взгляда от лица жандарма. Он видел, как исчезает напряжение, как разглаживаются морщины, как уходит боль. Впервые за последние дни он увидел на лице Бенкендорфа что-то похожее на спокойствие. Бенкендорф продохнул и дрогнул, открывая глаза, глядя куда-то сквозь: — Ангел… — прошептал Бенкендорф, и слабая улыбка тронула его иссохшие губы. — Если бы ты знал… как прекрасен… Как красив… Николай Павлович… Николай вздрогнул. Он услышал своё имя, произнесённое с такой нежностью, что его сердце пропустило удар. Но больше всего его поразило то, что Бенкендорф, в своём бреду, обращался не к нему, Николаю, а к ангелу, видя в нём отражение собственной любви и восхищения. Казалось, Бенкендорф забыл о его присутствии, забыл о своём положении, забыл обо всём на свете, кроме своего трепетного чувства к цесаревичу. — Такой… сильный… Такой благородный… — продолжал бредить Бенкендорф, и в его глазах читалась нежность, которую Николай никогда раньше не видел. — Он… служит России… всем сердцем… И я люблю его… Рука Бенкендорфа, до того безвольно лежавшая на кровати, вдруг судорожно сжалась, словно пытаясь удержать ускользающее видение. — Если бы… Если бы я мог… хоть раз… увидеть его улыбку… — цедил Бенкендорф, и ещё одна слеза скатилась по его щеке. Николай замер, словно окаменевший. Он не мог пошевелиться, не мог произнести ни слова. Он понимал, что сейчас ему открывается нечто сокровенное, нечто, что никогда не предназначалось для его ушей. И в то же время он не мог оторваться, не мог прервать этот поток откровений. Он жаждал услышать всё, до конца, узнать, что на самом деле таилось в душе всесильного жандарма. Николай не шевелился, боясь разрушить хрупкую связь между мирами, боясь спугнуть это откровенное признание. — Продолжай, — едва слышно просил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Бенкендорфу. — Продолжай, Александр Христофорович. Видение цесаревича, существующее лишь в его воспаленном мозгу, затмевало все вокруг. Бенкендорф больше не чувствовал боли, не помнил о грехах, не боялся смерти. Слова, сорвавшиеся с губ, были как молитва, искренняя и страстная, полная трепета. Он говорил о том, как восхищается его преданностью России, о том, как мечтает служить ему верой и правдой. — Ангел… он такой… светлый… — не останавливаясь, бредил Бенкендорф, и слезы текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки на бледном лице. — Когда вижу… его… сердце… замирает… Хочу… быть рядом… с ним… дольше… Хочу… видеть его… каждый день… Пауза, тяжелая и мучительная, повисла в воздухе. Бенкендорф задыхался, словно в его груди не хватало воздуха. Он судорожно глотал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. — Ангел… не забирай… меня… — наконец прошептал он, вкладывая в эти слова всю свою мольбу, всю свою надежду. — Не сейчас… Не хочу… умирать… Я… хочу… увидеть… Николая… снова… Он замолчал, измученный и обессиленный. Лицо его исказилось от боли и страдания. Николай замер. Он почувствовал себя неловко, смущенно и вместе с тем — польщенно и тронуто. Слова близкого друга пронзили его сердце, как острый кинжал. Что ему делать? Как реагировать на это признание? Должен ли он отбросить в сторону свои сомнения и просто подыграть Александру, чтобы облегчить его страдания? Или он должен попытаться достучаться до его сознания, вернуть его в реальность, заставить его понять, что он бредит? Романов смущенно сглотнул и сжал руку Бенкендорфа сильнее, стараясь передать ему свою поддержку, свою заботу, свою… любовь? — Я здесь, Александр Христофорович, — тихо заверил Николай, его голос звучал мягко и участливо. — Я слышу тебя. И я не позволю тебе уйти. Ты увидишь Николая снова, обязательно выздоровеешь. Я обещаю… Голос Александра Христофоровича вдруг оборвался. Последний вздох вырвался из его груди. Веки медленно опустились, скрывая мутный взор. Тело обмякло, утратив напряжение, а рука, до того судорожно сжимавшая ладонь Николая, разжалась и бессильно упала на кровать. Бенкендорф уснул. Николай не шевелился, боясь нарушить тишину, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Он смотрел на лицо Бенкендорфа, на котором застыла печать умиротворения, и не мог поверить в то, что только что произошло. Слова Бенкендорфа, его горячечный бред, наполненный страстной любовью, безграничной преданностью и отчаянной мольбой, вихрем проносились в его голове. Они обжигали его, как клеймо, оставляя неизгладимый след в его душе. «Если бы ты знал… как он прекрасен… Николай Павлович…», «Я люблю его… как ангела… как свет надежды…», «Хочу… любить… его… вечно…» Николай чувствовал, как краска приливает к его щекам. Он был ошеломлён и потрясён до глубины души. Он никогда раньше не слышал ничего подобного, ни от кого. Он всегда был окружён лестью и восхищением, но это было что-то другое. Это была не показная любовь, а искреннее, почти безумное чувство, прорвавшееся сквозь пелену бреда и отчаяния. Он всегда восхищался Александром, а теперь узнает, что тот любит его…? Он никогда не выражал своих чувств так открыто. Он всегда держал их в себе, за семью печатями. Николай медленно поднялся и отошёл от кровати. Он больше не мог оставаться в этой комнате. Ему нужно было побыть одному, осмыслить всё, что произошло.

***

Прошло десять лет. Десять лет, наполненных событиями, триумфами и трагедиями, успехами и потерями. Николай Павлович, некогда цесаревич, теперь восседал на российском престоле, облачённый в бремя власти и ответственности. Он стал Императором Николаем I. В просторном кабинете, залитом приглушенным светом канделябров, царила атмосфера строгой деловитости. Тяжелые бархатные шторы плотно закрывали окна, оберегая государя от суеты внешнего мира. Величественный письменный стол, уставленный документами и канцелярскими принадлежностями, служил барьером между Императором и его гостями. На стенах висели портреты предков, взирающие свысока на происходящее. Николай статный и величавый сидел в кресле, обтянутом тёмно-зелёным бархатом. На нём был строгий военный мундир, подчёркивающий его безупречную осанку и властный характер. Перед ним, в кресле напротив, сидел Александр Христофорович Бенкендорф. Граф, генерал-адъютант, начальник Третьего отделения — верный слуга государя, его правая рука, его тень. Время оставило свой отпечаток и на его лице: седина тронула виски, а взгляд стал более суровым и проницательным. Но он по-прежнему излучал уверенность и силу, присущую человеку, привыкшему держать всё под контролем. После доклада Бенкендорфа о политической обстановке в Империи, Николай замолчал, словно погрузившись в свои мысли. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, давящей. — Александр Христофорович, — вдруг произнес Николай, нарушив молчание. Бенкендорф вскинул голову, ожидая дальнейших указаний. — Ваше Величество? Николай медленно поднялся из-за стола, окинув кабинет внимательным взглядом. Затем, не спеша, он направился к графу. — Помнишь ли ты… — начал Николай, остановившись в нескольких шагах от него, — Помнишь ли ты тот год, когда ты тяжело заболел? После наводнения? Воспоминание о болезни тенью промелькнуло на лице Бенкендорфа. Он нахмурился, словно пытаясь уловить ускользающие образы прошлого. — Смутно, Ваше Величество, — ответил он. — Помню лишь горячку, бред… Остальное — как в тумане. А что, Николай Павлович? Николай кивнул, будто подтверждая свои собственные мысли. Он помнил каждую деталь той ночи, проведенной у постели жандарма. — Ты тогда много говорил, Александр Христофорович, — продолжал Николай, и в его голосе зазвучали странные нотки. — Говорил о России, о преданности… Бенкендорф побледнел, словно его ударили. Он понял, к чему клонит император. — Ваше Величество… — прошептал он, пытаясь перебить его. — Простите! Если я сказал что-то неподобающее… Я был не в себе! Я не помню! Но Николай не дал ему договорить. Он сделал еще шаг вперед, сокращая расстояние между ними, словно желая проникнуть в самую душу. — Ты говорил… о любви, Александр Христофорович, — произнес Николай, и в его глазах вспыхнул странный огонь. — Ты говорил… обо мне. Бенкендорф застыл в кресле, как парализованный. Тишина в кабинете стала звенящей, оглушающей. Он чувствовал, как его лицо заливает краска стыда и ужаса. Николай остановился вплотную к нему, нависая над ним своей внушительной фигурой. Он смотрел на Бенкендорфа сверху вниз, пронзительным, изучающим взглядом. — Не отрицай, Александр Христофорович, — прошептал Николай. — Я знаю. Я знаю, что ты любишь меня… Бенкендорф, казалось, окаменел под этим взглядом. Он молчал, пытаясь хоть как-то объяснить то, что не поддавалось объяснению. В горле пересохло, а в груди билось лишь одно слово: предательство. Предательство перед Государем, перед самим собой, перед долгом. — Ваше Величество… — прохрипел он, собрав остатки воли в кулак, — Вы заблуждаетесь… — Заблуждаюсь? — усмехнулся Николай, приближаясь к нему вплотную. — Десять лет минуло, а я до сих пор помню каждое слово, каждое признание. Ты клялся в верности России, ты говорил о красоте, о любви… Что же теперь? Страх? Бенкендорф с трудом сглотнул. Он понимал, что выхода нет. Николай помнит. Значит, всё было правдой. Значит, в бреду, в горячке, он открыл своё сердце, обнажил свою душу перед императором. И теперь ему не оставалось ничего, кроме как признать поражение. — Возможно… — пролепетал Бенкендорф, опуская голову, — Возможно, Вы и правы. Я не помню. Но если Вы говорите… Если Вы помните… Значит… такое могло быть. Николай замолчал, словно оценивая его слова. — Могло быть? — повторил он, насмешливо приподняв бровь. — И почему же ты молчал все эти годы, Александр Христофорович? Почему только сейчас, когда я сам поднял эту тему? Почему ты скрывал свои чувства? Я ведь всё помню… Бенкендорф поднял голову, глядя прямо в глаза Императору. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Лишь грусть и какое-то странное смирение. — Я служил Вам, Ваше Величество, — произнес он. — Я служил России. Мои чувства не имели значения. Главное было — исполнять свой долг. Я думал только о том, чтобы быть полезным Вам. Защищать Империю. — И этого было достаточно? — спросил Николай, и в его голосе вдруг прозвучало сочувствие. — Тебе не хотелось большего? Бенкендорф пожал плечами. — Я солдат, Ваше Величество. Я привык подчиняться. — отчеканил он, как мантру. Николай покачал головой. — Ты не только солдат, Александр Христофорович, — произнес он. — Ты человек. Человек, приближенный ко мне. И у тебя есть право на чувства. Он подошел к Бенкендорфу совсем близко, почти вплотную. И тихо, почти шёпотом, произнес: — И почему же ты вспомнил об этом только сейчас? Бенкендорф снова опустил голову. — Потому что я увидел Вас, Ваше Величество, — тихо прошептал он, — Только сейчас… спустя столько лет… Я понял, что это… так и не прошло… Николай улыбнулся. Улыбка была нежной, доброй и немного грустной. — Что ж, Александр Христофорович, — сказал он, отступая на шаг. — В таком случае… Я надеюсь, ты понимаешь, что я всегда буду рядом. Ведь я же твой ангел…