Кровь с молоком

      Ульянка быстрая, как коза. Брови густые, с рыжиной, да гибкий, как она сама, неугомонные, словно беличий хвост. Высмотрит парня приглянувшегося среди остальных — брови вверх и сразу вниз. Глаза щурит да уже вышагивает к нему сквозь толпу. Ну вот, ещё один пропал. Старухи кудахчут возмущённо, как куры на насесте, да не спешат спасать. А он-то наивнее заяц — не от неё, а к ней, навстречу. Бежит, глупый, о свои ж сапоги спотыкается. И слышно на всю улицу: голос Ульянкин льётся плавный, горячий, и уж смех бесстыдный сердце жжёт, как расплавленная медь.       А он краснеет, глазами хлопает да улыбается. Беги ж, ну! Ну вот, отвернулась пока, пока на другого смотрит. Вас-то, дураков, в деревне много. Так беги! Не бежит. Замер, будто к земле прирос. Смотрит, как она от него уходит да снова поёт что-то ласковое, только другому уже. Видишь, глупый, надоел, да как быстро! Вспыхнуло пламя перед самым носом и погасло. Ничего, спасибо скажи, что обожгло несильно, что живым остался.       Руки у Ульянки, что глаза — шустрые да чуткие, пальцы цепкие. Усидчивая, ткёт умело, прядёт, вышивает. Вечером засядет с подругами в избе, к Олесе поближе, жмётся к ней, словно к печи. Вышивает да слушает, как та поёт. Млеет так, что аж глаза блестят. Палец иглой уколет и не заметит даже.       Олеся с лавки поднимется, потянется. Ульянка любуется ей исподтишка. Чужая ведь, обещанная давно. И не стыдно? Ульянке не стыдно, ей холодно и завидно, как волку зимой, что из леса на тёплые избы смотрит.       Нет, всё-таки девки в деревне красивые. Но Олеся краше всех, даже краше Ульянки. Гордая, словно и не крестьянская дочь, а купца какого, или дворянина. Взгляд строгий, ни искорки, ни смешинки. Глаза серые, словно горы, непокорные, дикие. Плечи покатые, шея длинная. Голос звучный, да неласковый. Высокая, важная. Знамо дело, без матери выросла, вот и заправляет всеми, подруг поучает.       А Ульянку не трогает. Смотрит на неё, горы туман заволакивает. Та будто нарочно, забралась в уголок, в тень, что и не найти её. Согнулась над пяльцами, щурится да кончик нитки слюнявит. Изображает, мол ей и дела нет ни до кого, и забыла она, в чьей избе сидит.       Олеся смотрит, да не подходит. Знает: к Ульянке подойдёшь — обожжёшься. А она, словно из снега слепленная, строгая, в семье старшая. Отцова гордость, такой обжигаться нельзя. Ульянка понимает и будто нарочно иногда на неё смотрит, руки касается, смеётся тихонько прямо над ухом, обнимает.       Олесе душно. Злится, а щёки красные. Стряхивает с юбки Ульянкину руку, будто искру, из печи упавшую. Она-то не глупая, бережётся да голову держит высоко, в глазах тучи. Того и гляди молнии полетят. Да только Ульянка не из пугливых. Глупая да настырная, вьётся за ней, как оторвавшийся от дерева листок, не робеет от взглядов грозных, только смеётся, да так, что заслушаешься.       Девки в деревне красивые, но Олесе не чета. Уж Ульянка-то знает. Утром по избе носится: то в зеркало заглянет и щёки пощиплет, то ленту ищет поярче, то в окно выглянет. Стоит, смотрит на улицу, да ждёт, может, брат Олесин пройдёт мимо. Так она за ним увяжется, будто понравился, помощь предложит, глядишь, и в гости напроситься.       Дождалась. Шагает с коромыслом на плече. Высокий, красивый. Олеся красивее. И Ульянка уже бежит за ним. Косы распустила, лента в руке развевается. Синяя, как речка. Как добежит, Олесе её подарит.