Искра надежды

Тик-так! Тик-так! Старые потертые часы издавали свои последние звуки в детской. Хотя на детскую это было мало похоже: кровати здесь давно не было — теперь она грела тело Бьерну, соседу напротив, который выиграл её в карточной игре у отца; остался лишь матрац, весь в дырах, но такой родной и мягкий, как облачко. Именно это сравнение приходило в голову маленькой девочке Люции, лежавшей на нём сейчас. Она была счастлива, ведь завтра наступал День возрождения. Именно в этот день 250 лет назад на хрупкий голубой шарик пришла инопланетная жизнь, после которой всё на Земле переменилось: люди стали делиться на смертных и бессмертных. Всего через несколько часов Люция сможет попробовать пирожное «Искра надежды» — её любимую сладость, такую недоступную в обычные дни. Мама весь год копила деньги, поэтому у неё будет такой же день, как у Виктории, героини романа, который смотрела её мама. Виктория всегда была в платьях, ела разные пирожные и спала на мягкой перине, и самое главное была бессмертной. «Когда мы сбежим, то я смогу тоже так жить», — мечтала маленькая Люци, глядя на часы и ожидая новый день, который приблизит её к взрослой жизни. Вдруг в ночной тишине раздался скрип двери. «Отец», — промелькнуло в мыслях девочки, и она тут же спряталась под тонким выцветшим одеялом. Но вся её тревога прошла, как только она услышала мягкие, тихие шаги. «Отец не ходит так. Это мамочка вернулась с работы», — радостная догадка поразила мозг девочки. И когда родная рука легла на её спину, та сразу же с хитрой улыбкой выглянула из-под одеяла. — Мамочка, ты вернулась! Доминус Филог тебя не обижал? — воскликнула девочка, увидев, что на сухой коже матери появился свежий синяк. – Лю, почему ты не спишь? Поливия присела на край кровати, мягко касаясь руки дочери. В свете ночника ее лицо казалось усталым, но на губах играла теплая, ободряющая улыбка. – У нас с тобой завтра такой важный день. Ты не забыла нашу миссию? – её голос был тихим, полный заговорщицкого доверия. Люци тут же перевернулась на бок, и её глаза, широко раскрытые от возбуждения, засияли в полумраке. – Конечно, нет! – она прошептала с таким пылом, будто делилась самой великой тайной. – Я буду маленькой доминой Викторией, а ты – взрослой! – Именно так, – Поливия нежно провела рукой по её волосам. – А потом нас ждёт самое настоящее чаепитие с клубничными пирожными, – пообещала она, старательно поправляя одеяло и укутывая дочь. Люци на мгновение задумалась, её брови хмуро сдвинулись. –А там будут… Они? – она произнесла это слово с придыханием, подразумевая инопланетян, и приподнялась на локте. Поливия вздохнула, и её взгляд на миг ускользнул в сторону, в темное окно. – Не думаю, солнышко. Они редкие гости у нас. – Но ведь это и их день тоже! – не сдавалась Люци, её голосок звенел от упрямства. – Они же к нам прилетели когда-то. Может, они просто стесняются и поэтому не приходят? Женщина наклонилась и поцеловала дочь в лоб. – Всё возможно, моя дорогая Люци, – её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась легкая усталость. – Но сейчас самое возможное – это сон. Закрывай глазки. Завтра тебе понадобятся силы. – Хорошо, мамочка, – с привычным послушанием произнесла девочка, укладываясь в кровать. – Надеюсь, мне приснится завтра. –Обязательно, дорогая, – приободрила её мать, целуя в лоб. Люци резко открыла глаза, будто её толкнули, и несколько секунд не могла понять, что разбудило её среди ночи, в доме стояла непривычная, гнетущая тишина, но сквозь сон она явственно услышала нечто, заставившее её маленькое сердце забиться с безумной частотой. И вот звук повторился — пронзительный, полный такого отчаяния и боли, что его нельзя было спутать ни с чем: это кричала её мать. Внутри у девочки всё похолодело, инстинктивное, животное знание подсказало ей причину этого хаоса — отец вернулся. И вернулся не один. Не раздумывая, на автомате, она свесилась с кровати и на ощупь, в полной темноте, нашла свой маленький, почти игрушечный рюкзачок, всегда стоявший наготове. Дрожащими руками она надела его на спину и, затаив дыхание, стала спускаться по скрипучим, неровным ступеням вниз, в гостиную, каждая клеточка её тела была напряжена до предела. Добежав до последней ступеньки, она резко остановилась, вжавшись в липкую от прохлады стену. Из приоткрытой двери на кухню лился тусклый свет, и в её поле зрения, помимо знакомой, ненавистной спины отца, попала ещё одна фигура — незнакомый, крупный мужчина. Он стоял над её матерью, которая съёжилась на полу, прижимая к лицу руки, и размахивал своими мясистыми лапами, словно отбивая такт какой-то мерзкой песне. — Что она тут раскисла, а? Пускай встаёт и отрабатывает твой долг, Каикс, или ты думал, я просто так деньги даю? — его голос был хриплым, пропитанным чем-то отталкивающе сладким, и от него по коже Люци побежали мурашки. Отец стоял, опустив голову, и молча сжимал кулаки так, что его костяшки побелели. И вдруг Люция услышала знакомый, тупой звук удара сапога по телу, за которым последовал новый, уже почти беззвучный, захлёбывающийся крик. Каикс, по своему ужасному обыкновению, пнул лежащую женщину, и та, казалось, скрутилась в ещё более тугой клубок, хотя, казалось бы, сжиматься уже было некуда. — Вставай, идиотка, не позорь меня перед гостем! — проскрипел он, и его голос звучал так же противно и пронзительно, как скрип той самой двери, что сейчас служила маленькой Люци единственным укрытием от этих двух монстров. Девочка инстинктивно прижалась лбом к шершавой деревянной поверхности и, закрыв глаза, начала беззвучно шептать, как заученную мантру, слова, которые мама велела повторять в такие ночи: «Не выходи, не показывайся, он уйдёт, и мы сбежим, мы обязательно сбежим, сбежим, сбежим…» Эти слова глухим эхом отдавались в её сознании, пока в кухне разворачивалась непотребная драма. Незнакомец, тяжело дыша, начал торопливо раздевать её мать, с какой-то истеричной злобой, он стягивал с неё простую домашнюю одежду, а если та не поддавалась, попросту рвал её с силой. На слабые, почти беспомощные попытки Поливии сопротивляться, отталкивать его, мужчина отвечал с пугающей жестокостью, он просто ударял её головой о прогнившие доски пола, раз за разом. Потом он принялся раздеваться сам, бросив через плечо Каиксу: — А ты подержи свою драгоценную, чтоб не мешалась. И тот, словно послушный, затравленный пёс, спотыкаясь, подбежал и схватил Поливию, которая к тому моменту уже почти выбилась из сил и лишь слабо, почти незаметно, барахталась в его руках, в то время как струйка крови из рассеченной брови продолжала заливать её лицо, её прекрасные, полные ужаса красно-карие глаза, так напоминавшие Люци изображения Марса в её старой книжке. Наконец, мужчина расправился со своей одеждой, и девочка, затаившаяся в щели, увидела, как из-под расстёгнутой пряжки ремня вывалился огромный, обвисший живот, который почти упёрся в лицо её матери. — Положи-ка её на стол и держи крепче, — скомандовал этот мерзкий человек и мерзко, по-свински, ухмыльнулся, когда Каикс, без намёка на сопротивление, выполнил приказ. — Хороший кобель. И его непослушная мерзкая сучка. Сказав это, незнакомец с силой пригвоздил Поливию к столу, раздвинул её ноги и грубо вошёл в неё. Люци, сидевшая в своём укрытии, видела только широкую спину отца и то, как из-за неё выглядывало красное, похожее на раздувшийся плод лицо незнакомца, и слышала доносившиеся из-за этой живой стены крики своей матери — это были уже не человеческие крики, а звуки, которые мог бы издавать умирающий, истекающий кровью зверь, попавший в капкан. «Мамочка никогда так не кричала, ей больно, ей нужна помощь!» — эта мысль, острая и ясная, пронзила детский страх. Забыв обо всех наказах, наплевав на осторожность, Люци выскочила из-за двери и бросилась вперёд. В следующее мгновение Каикс почувствовал, как чьи-то маленькие, но удивительно острые ногти впились ему в бедро. Резко обернувшись, он увидел собственную дочь, и на его лице на миг мелькнул неподдельный испуг. Глаза. Он не узнал глаз этой всегда тихой и пугливой девочки, которая обычно смотрела на него лишь со страхом. Теперь же на него смотрел кто-то другой, в этом взгляде пылала чистая, безудержная ненависть, ненависть того, кто готов убить. Она вцепилась в него мёртвой хваткой и не отпускала, из-за чего ему пришлось разжать руки и выпустить Поливию. — Да выкинь ты эту чертову шавку, или следующей будет она! — противно простонал незнакомец, не прерывая своих утробных движений и склонившись к шее женщины. — Уйди прочь, ублюдок! — грубо прохрипел Каикс, пытаясь силой отцепить от себя ребёнка, но девочка, словно разъярённая рысь, не сдавалась, всё так же цеплялась за его штанину и изо всех сил била его по ногам своим маленьким кулачком, громко крича: «Помогите! Помогите маме!» Терпение Каикса лопнуло. В следующее мгновение он с силой, с какой отшвыривают надоедливую собаку, оттолкнул дочь от себя. Люци, не удержавшись на ногах, отлетела назад, ударилась затылком о ножку стула и погрузилась в тёмную, беззвучную пустоту. Очнулась она лишь тогда, когда сквозь запылённое окно пробиваются первые лучи солнца. Сначала, в сладкой дремотной неге, девочка облегчённо вздохнула, кошмар закончился, всё ужасное, что происходило ночью, было просто страшным-престрашным сном. Но стоило ей повернуть голову, как взгляд упал на тёмную, бурую дорожку, тянувшуюся по полу и ведущую к неподвижно лежавшей фигуре матери. Ледяной ужас сковал её. «Это не сон. Вчера этот плохой дядя действительно делал маме больно», — пронеслось в голове, и комок подкатил к горлу, захотелось разрыдаться. Но девочка судорожно сглотнула слёзы. «Не надо плакать, а то мама увидит и тоже заплачет, ей и так было тяжело», — быстро-быстро моргая, чтобы прогнать предательскую влагу, Люци подползла к Поливии на коленях. — Мамочка, уже утро, — тормоша холодное, странно одеревеневшее плечо женщины, которая не подавала никаких признаков жизни, прошептала она. — Они ушли, не бойся, уже всё прошло. Так продолжалось несколько долгих часов. Несколько часов маленькая девочка, замирая от надежды, то подползала к матери, то отходила, чтобы приготовить ей простой завтрак, кусок чёрного хлеба, смазанный тонким слоем масла. Она представляла, как мама проснётся, улыбнётся ей своей усталой, но такой доброй улыбкой и похвалит её за смелость, за то, что не испугалась. Но Поливия не просыпалась. Вдруг Люци услышала тихое, неуверенное шарканье и тяжёлые, знакомые шаги. Отец остановился в паре сантиметров от неё и с размаху пнул ногой лежащее тело. — Хватит валяться, я есть хочу, вставай, приготовь мне что-нибудь! — Она отдыхает, не мешай мамочке! — обиженно, почти сердито пробурчала Люци, вставая между отцом и матерью. — Она уже достаточно отдохнула, вон вчера как развлекалась, — хриплым, прокуренным голосом объяснил он, наклоняясь и трогая руку жены. Внезапно мужчина резко отскочил от неё, будто она была раскалённой кочергой или прокажённой. Его лицо исказила гримаса первобытного ужаса. — Это ты… Ты её убила! — завопил он, хватая себя за голову и начиная рвать седеющие волосы. Его безумные, налитые кровью глаза уставились на дочь. — Захотела сбежать от родителей, да? Убила мать и хочешь, чтобы отца посадили, и ты стала свободной? Неблагодарная сволочь! Говоря эти лживые, пропитанные ненавистью слова, он с силой стянул с себя ремень, тяжёлая пряжка зловеще блеснула в утреннем свете. — Но ничего, я из тебя эту дурь выбью! Иди сюда! Испуганная девочка, не понимая, что происходит и за что на неё ополчился отец, в ужасе забилась в угол. В следующее мгновение в комнате послышался резкий свист и оглушительный хлопок. Люци смотрела на свою руку, где на нежной детской коже расцвел длинный красный след, и ощутила жгучую, обжигающую боль. Слёзы сами собой хлынули из глаз, и в ней что-то щёлкнуло, проснулся древний, животный инстинкт самосохранения. Когда Каикс занёс руку для следующего удара, она закричала. Это был не плач, а пронзительный, истеричный вопль. Тот от неожиданности опешил и замер на секунду. Этого мгновения хватило, чтобы Люци, как зверёк, проскочила между его ног и пулей вылетела на улицу. Она бежала так быстро, как не бежала никогда в жизни. Знакомые покосившиеся заборы, грязные лужи и лающие собаки мелькали на её пути размытыми пятнами. Она не оглядывалась, не останавливалась, бежала всё дальше и дальше, подальше от этого проклятого дома, от этого места, где за одну ночь она потеряла абсолютно всё, что у неё было.