Тануки

ХХ

      Он не знает, в какой момент это происходит, просто однажды… Джисон устаёт.       Не случается ничего особенного, он не переживает никакого потрясения. Привычно заходит в пустую квартиру, небрежно бросает рюкзак у двери, грузно привалившись к стене, медленно съезжает вниз и больше не двигается. Всё до смешного обыденно, совершенно нормально.       Вечерний сумрак неторопливо обволакивает небольшую комнату. Дверцы тёмного книжного шкафа смутно бликуют под тусклым светом уличного фонаря, причудливые тени расплываются по потрёпанным обоям. Пустая. Маленькая комната кажется неестественно большой.       Однажды Джисон ловит себя на мысли, что «не существовать» больше не вызывает привычного ужаса.       В памяти ещё свежи долгие весенние ночи, когда он задыхался от одной лишь мысли, что его конец может быть собственноручно предрешён. До боли кусая запястья, Джисон боялся вдохнуть, двинуться хотя бы на миллиметр, будто в следующую секунду его ждало неизбежное. Ему не угрожало ничего в действительности — но холодные руки иррационального страха сжимали горло, словно тиски.       Джисон помнит, как его трясло от одной только мысли закончить эту жизнь по собственной воле, но он больше не мог так жить. Это разрывало на части, делая опостылевшую реальность до боли похожей на кошмарный сон. Самый страшный, липкий, лишающий воли, последних сил и сознания, вытягивающий из него всё до последней капли. Тогда ему наивно казалось, что хуже быть уже не может. Теперь же он чувствует разницу.       Мгновение назад мысль «не существовать» не вызвала даже здорового ужаса.       Джисон старается вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то похожее на страх. Когда на днях едва не потерялся в чужом районе? Когда опоздал на последнюю электричку? Когда остался совсем один в незнакомом городе?.. Кажется, это было почти два года назад.       Неожиданно это становится отправной точкой туда, откуда уже нет возврата.       Он не драматичный, вовсе нет. Джисон не собирается кричать об этом на весь мир, судорожно звать Хёнджина и устраивать долгий вечер душещипательных разговоров. Это всё ещё нормально? Пропажа такой незначительной эмоции не определяет его будущее. Он просто устал.       Слипшиеся в вязкую массу серые будни кажутся вечностью. Холодное утро влечёт за собой унылый вечер, а тихая ночь украдкой обещает короткую передышку, за которой уже притаился новый день. Отвратительно такой же, безысходный и запредельно выматывающий. Этому нет ни конца, ни края.       Джисон знает, что должен хоть что-то сделать, прекратить безумную карусель монотонных будней, но у него не осталось сил. Он должен прийти к финалу. В конце концов, он ничего не потеряет, если попытается снова. На этот раз уже как в последний. Будто жизнь стала иметь новый срок, до боли короткий и вместе с тем дарующий безграничные возможности. Будто дни утекают сквозь пальцы, но бежать уже никуда не нужно. Только пробовать и пользоваться каждым выпавшим шансом.       Кажется до безумия глупым вести пафосный счёт, как это принято во всех посредственных книгах. Джисон не собирается на самом деле умирать. Он просто даёт себе время. Время, чтобы найти себя. Время, чтобы сделать выбор. Лучший или худший в его жизни.       Месяца три, не больше. И всё же ему жутко интересно, сколько это будет в днях.

***

      Они однокурсники, не друзья.       Джисон сомневается, что может заинтересовать хоть кого-то. Он не на своем месте, чужой, — самозванец, затесавшийся по ошибке. Он не понимает, о чём говорят вокруг. Слышит отдельные слова, которые никак не желают складываться в осмысленные речи. Ему неинтересно — Джисон старается — он опускает руки через месяц. Спустя ещё два он хмуро сидит перед человеком в белом халате, в пол уха слушая что-то о двух миллионах вон. Джисон не собирается сюда возвращаться. Он пытался. Он соберётся сам, своими руками.       На обеденном перерыве Джисон вяло пережевывает булочку. Чувство насыщения протестует. Ему не нужно есть, но так он останется совсем один. Он не хочет снова быть один. Он должен постараться, должен потерпеть ещё немного. Он должен быть интересным, должен быть хотя бы случайным собеседником.       Джисон не знает, как это сделать. Он всегда был изгоем. Тёмной лошадкой в глазах других, полной презрения к ближним. Такие выпадают из внимания общества самыми первыми.       Однокурсники увлечённо беседуют о проекте, где он лишний. Джисон не хочет здесь находиться. Он украдкой обводит взглядом едва знакомые лица скрывая гримасу за стаканчиком кофе. Бан Чан хороший — ему не нравится Бан Кристофер Чан. Волна отвращения медленно поднимается внутри.       Невольно он задаётся вопросом, заметит ли кто-нибудь его отсутствие. Нет — Джисон заранее знает ответ. Он чувствует отвращение к одной лишь мысли об этом. Он не должен быть инициатором своего же одиночества.       Джисон вовсе не хочет быть частью проекта, он всё так же не понимает ни слова, но до боли хочет быть частью этой жизни. Той частью, которой так постыдно завидовал, глядя из своего тёмного угла.       Ему не предлагают.       Еще бы. Кто бы ему предложил, когда Джисон не скрывает своего презрения к специальности с самого первого дня. Он понимает, что должен брать свою жизнь в собственные руки, но всё, что он может, — это беспомощно смотреть, как возможности утекают сквозь пальцы.       Лишний. Джисон не умеет в социализацию. Он не может вынести ни минуты технической тематики вне стен этого здания. И всё же у него нет выбора. Он должен представлять из себя хоть что-то.       Он сдаётся: пытается улизнуть, скрывается за полотнами сетевых диалогов, сбегает на концерты за сотни километров, на мгновения чувствуя себя живым. На своём месте. Нужным.       Ложь всё больше входит в привычку. Он учится глупо шутить, прикрывается дружелюбными улыбками и беззаботно пожимает плечами на серьёзные вопросы. Он никогда не умел так раньше, из него ужасный лжец, но, кажется, это работает. Он дурачок, он жалкий — от таких ничего не ждут. На удивление это оказывается приятно.

92

      Он шумит, бегая по кругу, удирает от Ли, азартно дразня очередной шуткой. Прячется за людьми, щемится между колонн, едва не попадая прямо в руки, чудом проскальзывает мимо и заливисто смеётся, начиная всё сначала. Лёгкие касания заставляют что-то прокричать; Джисон ускоряется из последних сил, чувствуя, как сбивается дыхание, и тихо проклинает слабое тело.       Проказливый ветер треплет волосы, игриво забираясь под куртку, под рёбрами заполошно бьётся дурное сердце. От перерыва остаётся не больше минут пяти, но возвращение в душное здание кажется почти что преступлением вселенского масштаба против столь погожего осеннего дня.       Когда его в конце концов обхватывают крепкие руки, Джисон картинно возмущается и слабо трепыхается, никак не желая мириться с поражением, но губы так и норовят расплыться в широкой улыбке. Он знает, что на них так или иначе смотрят, невольно оценивают каждый шаг, не в силах найти занятие интереснее. Джисон жадный. Он хочет этого внимания. Ему больше нет до него никакого дела.       Дурачась, словно ребёнок, он не чувствует за это ни капли вины. Когда ещё, если не сейчас?       Довольно выдыхая, Джисон расслабляется в чужих руках. Он слышит, как Ли прерывисто выпускает воздух следом, пытаясь восстановить дыхание после спонтанной пробежки. Хитрая улыбка не заставляет себя ждать. Промелькнувшая мысль кажется чертовски забавной, а кто он такой, чтобы себя останавливать.       — Я думал, ты будешь зажимать меня только в тёмных переулках, чаги-я. Неужели я настолько обворожителен?       Ловко выворачиваясь из ослабевших объятий, Джисон игриво смеётся. Конечно же, нет, на такого, как он, даже не посмотрят. Недостаточно амбициозен, недостаточно талантлив, недостаточно интересен, недостаточно красив. Зато шутки получаются просто огонь. Его всё равно не воспринимают всерьёз. Так почему бы тогда не использовать это ради себя?       Джисон слушает такой же дурашливый ответ, ни на секунду не сомневаясь в его шутливости, но не разбирает слов. Они не предназначены ему — он не хочет их воспринимать. Джисон хочет веселиться, гримасничать, играть, будто всё это происходит с его лучшей версией себя.       Он хочет на мгновение почувствовать, каково это, когда всё это для тебя. Но не хочет слышать, насколько неподходящими кажутся чужие слова. Джисон снова солнечно улыбается, стирая все признаки реальности с лица.       Глаза чуть поуже, улыбку чуть пошире, смех чуть погромче. Он репетировал с пятнадцати — Джисон знает, что ему поверят. И совсем неважно, что в глубине души с каждым разом становилось всё темнее.

***

      Всё, как всегда, начинается с шутки.       Музыка никогда не была тем, что Джисон радостно открывал всему миру. Скрытая тяга просачивалась витиеватыми строками на страницы невзрачных тетрадей, затерянных на дальних полках, и находила своё место среди бесчисленных сетевых текстов. Казалось бы, увлечение такое очевидное для того, кто никогда не расстается с наушниками, но слишком глупое, чтобы кто-то действительно мог его заподозрить.       Спустя время Джисон даже не может вспомнить, как это вообще всплыло на поверхность.       Однако, сцепившись однажды, Ли внезапно подхватывает спектакль. Теперь Джисон — величайший музыкант, а сам он — верный фанат, преклонивший колени перед его талантом. Это ужасно глупо и вместе с тем смешно до колик. Джисон не понимает, какой в этом толк для Ли, с которым прежде они вели только вялые разговоры по делу, но ночная темнота и тусклый свет экрана подталкивают к глупым решениям.       Они устраивают шуточный фанмитинг.       Переспрашивать страшно. Они перекидывают последнее слово друг на друга, как горячую картошку, пока Ли не спрашивает о встрече всерьёз. Джисон не верит до самого конца. Разве кто-то захочет потратить свободный день так безумно? Просто на него, без смысла, настолько впустую, когда впереди горит сотня дедлайнов? Но уже через несколько часов они действительно встречаются, неловко пытаясь начать один из первых личных разговоров вживую.       Им нечем заняться, у них нет ничего общего, и всё же следующие несколько часов они бесцельно бродят в окрестностях старого города. В этом нет никакого смысла. Джисон впервые ощущает что-то подобное. Он уверен, что это не повторится, однако днём позже Ли предлагает снова, прикрываясь какой-то бессмыслицей.       Совершенно внезапно это становится традицией, маленькой, но такой значимой, одной из многих, что вскоре составят их повседневность.       Разговоры становятся всё дольше, сообщения в сети — всё длиннее, а паузы сокращаются всего до нескольких минут. Джисон гордится их диалогами, восторженно читает длинные строки и тщательно размышляет над ответами. Это ощущается необычно, это ощущается захватывающе, это ощущается тепло.       Лето начинается с чувства беззаботности и неожиданной окрылённости, а он впервые допускает мысль, что оно может пройти совершенно иначе.

88

      Он понимает, что делает не слишком здоровые вещи. Не настолько, чтобы это заметил кто-нибудь со стороны, — меньше всего на свете он хотел бы привлечь чьё-то внимание, — но достаточно для того, чтобы его и без того хлипкое тело постепенно начало сдавать позиции.       Джисон не делает этого специально. Он спит по пять часов, игнорирует существование обедов и ходит в тонком пальто, совершенно не защищающем его от промозглых осенних ветров. Не то чтобы Джисон не замечает разницы, но физическая пустота слишком приятно растекается по телу, так естественно заполняя душевную. Ему слишком нравится.       Всё это признаки слабого человека. Джисон, болезненно морщась, разминает заледеневшие пальцы. Телефон настырно жужжит — Хёнджин, неделю назад снова встретивший «того самого избранника мечты», наверняка опять строчит по тысяче хвалебных сообщений в час. Джисон и так знает, что там увидит.       «Он самый интересный человек, которого я когда-либо встречал».       «Мне ещё никогда так не нравилось слушать чужие голосовые».       «Мы переписывались всю ночь, я впервые не спал ради кого-то».       «Он понимает меня, как никто другой».       Джисон искренне рад за друга. Хёнджин, как никто другой, заслуживает любимого человека рядом. В тайне жадный до заботы и внимания, он был до невозможности чувствительным и хрупким. Обладая невероятной харизмой и умением располагать к себе, Хёнджин всегда был в центре компании, способный уделить частичку себя каждому желающему.       Было бы глупо отговаривать его от нового знакомства. Джисон никогда бы не лишил друга по собственной воле столь ярких эмоций — того самого шанса, что в этот раз всё обязательно получится. И пусть Хёнджин чересчур увлекается, откидывает здравый смысл, пропадает в человеке целиком и полностью, но Джисон понимает, каково это — хотеть быть нужным. Он может только наблюдать, как в очередной раз всё постепенно идёт по наклонной, пытаясь притормозить чужой запал, пока не станет слишком поздно.       Люди всегда уходят: забывают написать, отдаляются, прячутся за делами, оставляя за собой выжженное поле.       Их двоих сложно назвать друзьями в привычном понимании этого слова. Они познакомились в сети, когда им было по шестнадцать, они готовы были сцепиться в жарком споре на любую тему с тех пор, как им исполнилось семнадцать, и они знали друг о друге больше, чем кто-либо другой, к тому моменту, когда им перевалило за восемнадцать. Они спасали друг друга, подставляли, вытягивали из ям, в которые по глупости загоняли сами, ругались долгими ночами и смеялись как ни в чём ни бывало уже на следующее утро. У них не было ничего общего, кроме горы проблем и редкостного упрямства.       Они вообще не должны были общаться сейчас, спустя месяцы, как их старая компания окончательно развалилась. Они были самым неожиданным дуэтом, который сохранил контакты, но совершенно внезапно это работало. Разделённые сотнями километров, они умудрялись оставаться такими же близкими, но одновременно такими далёкими.       Зная о друге друге самые страшные секреты, они понятия не имели, какие хлопья каждый из них предпочитает на завтрак. И это была непреодолимая пропасть. Гораздо большая, чем трёхчасовый путь из Пусана в Сеул. Потому что Джисон не знал, хотел бы Хенджин её преодолеть.       Казалось, для него Джисон всегда был безопасным вариантом: что-то неизменное, что всегда было, есть и будет где-то рядом. Запасной вариант, который не исчезнет, даже если забыть о нём на время, который не уйдёт, что бы ни услышал, и который был до невозможности привычным по сравнению с теми, кто парой слов захватывал всё внимание. Иногда Джисон невольно задавался вопросом, что, кроме общего прошлого, их до сих пор связывало.       Когда-то давно они были теми самыми людьми, которые не спали ночами за долгими разговорами, разделяли даже самые потаённые страхи на двоих и до хрипоты убеждали друг друга обратиться за помощью, когда были на грани. Сейчас Джисон не осмелился бы сказать и малой части — повзрослевший Хёнджин ясно дал понять, что от проблемных быстро избавляются.       Джисон не хочет становиться проблемой.       Телефон нерасторопно возвращается в карман, скрывая десятки так и не прочитанных сообщений. Он обязательно ответит позже. Просто… не сейчас.       Джисон ёжится.       Холод снаружи ощущается давним другом: приятное покалывание пальцев, которые почти потеряли чувствительность от мороза, сжавшиеся плечи, пронизывающий ветер и заторможенная сонливость дарят ложное спокойствие. Он не может не думать, каково это будет ощущать в сотни раз сильнее.

***

      Он ненавидел это место всей своей душой. Оно напоминало ему о худшем, и Джисон поклялся себе никогда не возвращаться. Месяцы одиночества и сомнений, долгие ночи без сна — отправная точка, после которой он достиг дна. Здесь не пахло разбитыми надеждами или верой в лучшую жизнь, но он как никогда отчётливо ощущал отголоски той безысходности и желания смерти, которые захлестнули его тогда в один миг. Но разве он мог кому-нибудь об этом сказать?       Джисон неосознанно сжимает руку, вложенную в аккуратную ладонь Ли. Странно. Надёжно. Тепло.       Он сомневается, что в любом другом случае смог бы пережить эти воспоминания заново, но неловкие смешки и странное веселье неожиданно перекрывают всё былое.       Смущённые смешки, скованные движения, глупые шутки глупого Ян Чонина, потешающегося со стороны, — неловкость грозит затопить Джисона прямо с головой. Он храбрится, провоцируя Ли, но внутри всё искрит от напряжения.       Он слабо осознает, как вообще началась эта шутка про отношения.       В очередной раз наигранно разнывшись, что хочет жить с человеком, талантливым в кулинарии, Джисон восторженно восклицает: «Выходи за меня!» тем же вечером, когда Ли готовит на ужин пибимпап. Он обычно не ест эту глупую говядину, ему не нравится столь насыщенный и хаотичный вкус, но Джисон и сам, похоже, донельзя глупый, потому что ему неожиданно нравится. И дело вовсе не во вкусе.       С тех пор он повторяет эту фразу слишком часто. Она никогда не вызывает лишних эмоций. Джисон давно понял, что люди не привлекают его физически, а потому ему ничего не стоит, играючи, прижать к стене несопротивляющегося Ли, проникновенно растягивая очередной подкат из сети. Или наоборот оказаться на месте объекта «обожания».       Пускай Джисон никогда не прочувствует этого в реальности, ему нравится эта игра. Как и самому Ли, который поддерживает её не менее охотно.       Это весело. Это увлекает. И внезапно очень помогает сблизиться.       Джисон прекрасно знает, что это неправда, выдумка, спектакль для двоих. Однако это не мешает чувствовать тепло чужой руки в своей — так непривычно, неловко, но отчего-то правильно.       Он не видит в этом ничего двусмысленного. Джисон знает, что ещё недавно Ли был в ком-то заинтересован, — в первые же дни он потратил целый вечер, изучая плейлисты и сохраненные аудиозаписи в попытках угадать, заладится ли у них общение. Угадать он так и не смог. Зато теперь точно знал, что этот кто-то не он.       Так почему бы не повеселиться?

85

      В ожидании начала занятий Джисон с любопытством наблюдает, как Ли, нахмурившись, пытается пройти тест в дуолинго. Плавные линии иероглифов на первый взгляд кажутся бессмысленным набором символов, но отголоски давно забытой привязанности к японскому языку не дают отвести взгляд.       Ребячливо бросая себе вызов, Джисон пытается отгадать хотя бы парочку из них — сразу вспоминаются далёкие школьные годы, когда он, обложившись горой маленьких карточек, изо всех сил пытался выучить незнакомые азбуки. Вроде бы, это было «ка»? А две чёрточки…       Не успевает он закончить свою мысль, как Ли переходит к следующему заданию. С губ срывается удивлённый вздох.       — Хён так хорошо знает, вау, — впечатлённо тянет Джисон.       Даже понимая, что это самая база — Джисон не увидел ещё ни одного кандзи — он все равно не может сдержать восхищения, наблюдая, как медленно утекает время в правом углу.       — Не лучше, чем твой английский, — легко отбивает Ли, не отрываясь от своего занятия. Глаза внимательно бегают по строчкам.       Джисон испускает неловкий смешок, отводя взгляд.       — Скажешь тоже.       Английский. Как же.       Джисон возненавидел этот язык примерно тогда же, когда впервые задумался о бессмысленности своего существования. Отчаянно сжимая отложенные деньги, он отчётливо понимал, что их не хватает.       Выпускной год. Его записывают на сотню дополнительных курсов, у него больше двадцати часов в неделю одного только английского, не говоря уже о пресловутых точных науках. Ему твердят: он должен быть лучшим. Но этого недостаточно. Никогда не достаточно. Ему говорят, что он никогда не сможет достичь вершины, так успешно поддающейся другим.       «Не дано», «не его область таланта», «другой склад ума» — Джисон считает, что никаких способностей у него и вовсе нет.       Одна осечка и следующий месяц родители принципиально не вносят оплату. Оплату за те самые курсы, которые выбрали против воли Джисона. Ему даже нет восемнадцати, он спит по пять часов в день, откуда у него должны появиться сотни тысяч вон?       Джисона съедает жгучий стыд, когда он понимает, что рано или поздно ему придется признаться в этом чужим людям. Джисона сковывает ужас от одной только мысли, что с ним сделают родители, когда это произойдёт. Они хотят его проучить, заставить отдать все свои накопления, полученные в качестве единственной награды за годы бесчисленных олимпиад и соревнований.       Джисона никогда не спрашивали, хочет ли чего-то из этого он сам.       Ему осознанно приходится отказаться от давней мечты. Он рассыпается в извинениях от имени матери, внося оплату позже срока. Лишения последних нескольких лет больше не имеют смысла. Ему едва хватает до конца семестра, и Джисон даже не представляет, как решать эту проблему в следующий раз.       Он хочет быть обычным, ничем не примечательным. Он не хочет быть «способным, но никогда не дотягивающим до других». Других, искренне увлеченных, блистающих на первых местах.       Старое воспоминание почти не режет. Это было давно, почти что в прошлой жизни. Или, по крайней мере, скоро станет. Плавно накатывающее безразличие вскоре даёт о себе знать. Он возвращает взгляд на экран телефона в руках Ли, заторможенно следя за уверенными нажатиями.       Было время, ещё в средней школе, когда Джисон и сам горел Страной восходящего солнца. Смотрел блоги, строил планы, расчерчивал тетради и не выпускал из рук карточки с иероглифами. Это было сродни помешательству. Культура, природа, мифология — он восхищался всем и сразу, тогда как его сверстники горели одним лишь аниме. Джисон хотел разделить с кем-то эту страсть: мечтать, учиться вместе, стремиться к большему и обсуждать днями напролёт. Это было частичкой его самого.       Сейчас о былом напоминало лишь затерявшееся среди старых подписок сообщество с фотографиями и ставший за долгие годы до боли родным канал одного из иммигрировавших блогеров.       Джисон смотрит, как Ли аккуратно, чёрточка за чёрточкой, выводит иероглиф, старательно нахмурив брови, и… не ощущает ничего. Пустота, разлившаяся внутри ещё несколько лет назад и поглотившая всё, что когда-то было дорого, не даёт и шанса поймать отголоски тех чувств.       На чужом экране высвечивается практически идеальный результат, а Джисону даже не приходит в голову упомянуть, что когда-то в этом была вся его жизнь. Теперь всё это было неважно.       Впереди у него оставалось ещё восемьдесят пять дней.

***

      Джисон остаётся в замешательстве, когда однажды Ли не уходит до самого вечера, на все вопросы пожимая плечами. Потом снова, снова и снова.       Каждую встречу они долго не могут решить, кто же пойдёт первым, часами топчутся на остановке. Это непривычно. Это странно. Это так неестественно.       Нет, Джисон вовсе не против — он всеми руками «за». Но…       Люди всегда уходят. Торопятся домой, бегут на ближайшую электричку, чтобы не ждать лишних минут. Люди уходят из его жизни плавно, но так естественно. Он никогда не на первом месте: дела, семья, другие люди… Джисон делает так же. Бахвалится, долго рассказывает о месте каждого человека в его жизни, цепляется за чужие слабости, боясь показаться уязвимым. Это всё такая чепуха.       У Джисона нет никакого права желать другого. Однако в глубине души он иногда позволяет себе мечтать. Всего мгновение, украдкой, поздней ночью в тишине пустой квартиры.       Он не понимает, почему Ли внезапно рушит привычный уклад.       Отчего же тот не спешит домой? Джисон не знает, но обладает достаточной тактичностью, чтобы не спрашивать. Какой бы ни была правда, он эгоистично наслаждается этими моментами, дарующими горько-сладкое, ложное ощущение нужности.       Ему достаточно и этого. Ему совсем не хочется знать настоящие причины. Джисон хочет, чтобы эта иллюзии продлилась немного дольше.

80

      Он нервничает. Долго стоит, не решаясь сделать и шага. В последний раз Джисон был здесь больше года назад и вряд ли бы решился прийти снова, будь у него хоть немного смелости для отказа.       Дом, бывший когда-то ближе родного, заставляет сердце биться в тревожном ритме. Неловкость сковывает движения. Он чувствует напряжение в воздухе почти что физически, нервно бегая взглядом по коридору, лишь бы не смотреть в глаза бабушки, которая будто стала ещё меньше. Она не молодеет — проносится короткая мысль. Нелепо вжимаясь в стену у порога, Джисон протягивает сумку, бережно собранную матерью этим утром.       Они не говорили так долго.       Ему нечего здесь делать. Джисон с горечью рассматривает покосившийся диван, ранее такой уютный долгими осенними вечерами после школы; стройные ряды полок домашней библиотеки, полной когда-то любимых книг, темнеют по стенам. Когда-то он проводил среди них всё своё время, украдкой глотая несколько страниц вместо оговоренных дел. Из комнаты с опаской выглядывают постаревшие коты, которых он притащил с улицы ещё крошками. Они давно отвыкли. Всё осталось на своих местах, и вместе с тем так изменилось. Джисон ощущает себя как никогда чужим. Ему больше не было тут места.       Он разрушил всё, что имел, своими руками. Он не справился, провалился, потратив чужие усилия и время впустую. Он не оправдал ожиданий. Он сдался, даже не попытавшись преодолеть трудности, заперся в четырёх стенах на долгий год, не желая обмолвиться даже словом. Джисон поступил как тот, кого всегда осуждал. Омерзительный. Он не имеет права тут находиться.       Время уже никогда не повернуть вспять. Поступки навсегда останутся в памяти. Джисон сомневается, что может когда-нибудь сделать лучше. Ему не хватает смелости даже попытаться.       Сбегая, он обещает себе вернуться раньше, чем месяцы спустя, но в глубине души понимает: он будет избегать этого как можно дольше. Квартира детства ощущается неправильно, пусто и одиноко. Перед глазами стоит детская игрушка, которую Джисон заметил краем глаза прямо у кровати, — это настолько не вяжется с образом вечно суровой, пусть и заботливой бабушки, что именно эта деталь добивает больше всего. Она годами одинока. Джисон знает, что поступает неправильно. Он всё ещё безмерно любит бабушку, вложившую в его воспитание всю себя, и вместе с тем он не может побороть омерзение к самому себе.       Он разочарование для семьи, его стыдятся — набатом бьёт в голове, — прячут, врут, лишь бы только не рассказывать правду. Джисон сжимается, пытаясь стать ещё меньше.       Он попробует в следующий раз. Наверное.       Джисон старается не думать, что для него следующего раза может и не быть.

***

      Это начинается так глупо. Он делает снимок случайно, будучи за сотню километров от Сеула, невольно вспоминая о Ли. Колеблется, не решаясь отправить, — они общаются не больше месяца. Уместно ли вообще беспокоить? Но, в конце концов, это всего лишь шутка.       Одним движением диалог пополняется фотографией полной луны, необычайно ярко сияющей на небосводе за пределами большого города. «Луна сегодня красива, правда?» — игриво располагается ниже.       «Такая красивая, что умереть можно;)».       Шутка, которая, похоже, веселит обоих.       Глядя на небо, Джисон вспоминает об этом и завтра. Он слишком давно хотел сказать эту фразу, столь известную благодаря тиктоку, чтобы сделать это всего раз.       А потом и на следующий день. И на следующий. Шутит, что это становится традицией.       Джисон не замечает, как ежевечерние сообщения действительно перетекают в забавную традицию — едва ли долговечную, но такую желанную. Он не думает о причинах, просто видит кота, лениво растянувшегося на крыше случайной машины, и тут же вспоминает о Ли. Ему точно понравится. Джисон поглаживает мягкую шёрстку, украдкой делая очередной снимок.       Он не рассказывает Хёнджину, как это бывает обычно. Тот посчитает его глупым, опять начнёт рассуждать о высоком — трепетных чувствах и привязанностях. Джисон не хочет лишний раз думать.       Джисон впервые желает простоты и комфорта.

79

      Он бегло пролистывает несколько вкладок, брезгливо морщась.       Однажды ему сказали, что настоящие решения о самоубийстве никак не могут быть непродуманными в деталях, иначе это не что иное, как пустые слова и стремление привлечь к себе внимание. Джисон в корне с этим не согласен. Но, быть может, дипломированному психотерапевту известно куда больше.       Что ж, ему не сложно, он спланирует.       Умирать на самом деле Джисон всё ещё не то чтобы планирует. Впереди семьдесят восемь дней — два долгих месяца, которые он собирается прожить как в последний раз, отбросив стесняющие рамки. И всё же…       Джисон сворачивает приватное окно. Известные каждому способы самоубийства даже звучали отвратительно, а уж описание и подавно не несло в себе ничего привлекательного. Он слишком труслив, чтобы воспользоваться ножом, он слишком сознателен, чтобы понимать неэффективность перерезки вен, он слишком брезглив, чтобы задыхаться в рвоте после передозировки, и он слишком вдумчив, чтобы не видеть возможного паралича после падения с крыши. Эвтаназию так и не легализовали.       Прежде Джисону никогда не приходилось слышать о способах, которые не заставляют страдать хотя бы в последние минуты. Но он настойчивый — он обязательно отыщет. Время ещё есть. А пока…       Взгляд падает на неприметную тумбочку около кровати. Горы памятных вещей и откровенного мусора. Никто и представить не может, что хранится за стопкой исписанных тетрадей. Рецептурные лекарства, которые когда-то спасли ему жизнь. Сейчас они могли её забрать. Быстро и безболезненно. По крайней мере, Джисону хочется в это верить.       Снотворный эффект сработает всего через полчаса. Он проверял. Если смешать с соседней пачкой, то отрицаемый всеми аллергический отёк, перекрывающий доступ кислорода, окажет неоценимое содействие. Двойная гарантия. Джисон не оставит себе и шанса. Несколько минут кошмара, который мутное сознание едва ли воспримет за реальность, и удушающий страх. А после — только темнота и спокойствие.       Его маленький секрет, о котором никто не знает. Эта мысль разливается по телу жалящим теплом.