simplement (просто)

      Снег серебрится в ярком свете уличных фонарей. Самый разгар санкт-петербургской зимы радует (хотя больше огорчает) крепким морозом под минус двадцать.       Пущин потирает ладони, мерзнущие даже в перчатках, стоя в ожидании своего лучшего друга Пушкина. Другие бы пожалели о том, что решили идти на день рождения к еще одному другу с тем человеком, кто всегда опаздывает, но только не Пущин. Пушкина он готов ждать сколько угодно, где угодно и когда угодно.       Хлопает подъездная дверь, и на улице наконец показывается Пушкин. — Прости, брат, что заставил ждать, — говорит он тоном хоть и виноватым, но больше беспечным. — Бывает, — а вот голос Пущина срывается. Все же он успел изрядно продрогнуть. — Погнали быстрее, а то там пацаны весь торт съедят, — Пушкин берет Пущина за руку, увлекая за собой. — Да, кстати, подарок у нас на двоих.       Пущин возмущенно выдыхает. — Саша, ты что, свой не купил? Опять забыл про день рождения друга? Я думал, Малиновский был последним! — Я тоже так думал, просто слишком много дел было в последнее время, — пожимает плечами Пушкин. — Зато я Костяну стихотворение написал, он оценит, ведь лучший подарок — подарок своими руками. В данном случае — своей потрясающей способностью к стихосложению. А вот вся эта материальщина…       И Пушкин пускается в долгие рассуждения о капитализме и превосходству мира духовного над миром земным. Обычно, заговаривая о таком в школе, Пушкин неизменно ввязывался в спор с Колей Романовым или Сашей Бенкендорфом, но Пущин — не они. Пущин не возражает, а молча слушает друга, глядя на него восхищенными глазами и неосознанно сжимая руку в ответ.       Так они и доходят до дома Кости Данзаса, их общего друга, который сегодня — именинник и принимающий гостей с подарками. — С днем рождения! — хором восклицают Пушкин и Пущин, и последний протягивает Данзасу свой подарок — новую компьютерную игру. — Ваня, спасибо! — Данзас обнимает его. — Я как раз мечтал именно об этой игре. — И Саше спасибо, это наш общий подарок, — вздыхает Пущин. Пушкин бросает на него полный благодарности взгляд, однако Данзас хмыкает. — Да кому ты гонишь? Сань, забыл? Признавайся.       Пушкин виновато опускает глаза, но тут же оживляется. — Да я просто купить забыл, но зато стихотворение написал… — Пацанам расскажешь, — перебивает Данзас. Они заходят в квартиру и, избавившись от верхней одежды, направляются на кухню, где уже находятся все остальные члены их компании: Кюхельбекер или Кюхля, Иван Малиновский и Антон Дельвиг. — Кюхля, проспорил, — усмехается Малиновский. — Я же говорил, что Пущин тоже опоздает, потому что Пушкина будет ждать. С тебя полтинник. — А ты мне, Казак, проспорил, — парирует Данзас, заходя следом за друзьями. — Они опоздали больше, чем на десять минут. С тебя сотка.       После обмена деньгами и приветствиями мальчики приступают к еде. За обычными шутками и разговорами время пролетает незаметно. — А знаете, что у меня есть? — заговорщицки спрашивает именинник и, не дожидаясь ответа, достает бутылку шампанского. — Офигеть! — распахивает глаза Кюхельбекер. — Прям настоящее? — Нет, тебе показалось, его не существует. — А нам можно вообще? — интересуется Пущин скорее для вида. — Правильнее спросить: а вам можно? — поправляет Дельвиг. — И я бы не советовал.       Если Кюхельбекер в их компании нужен для теста на нем всего скопа самых идиотских шуток, то Дельвиг выполняет роль покровителя. Честно отрабатывает факт старшинства на целый год (правда, наравне с этим получает за то, что, несмотря на это, пошел в школу позже и сейчас в одном классе с ними — соответственно, этот год как бы и не в счет вовсе). — Тоха, не занудствуй, сегодня день рождения Данзасика, а значит, можно все! — Пушкин первый берет бокал и вскакивает с места. — Я своего друга знаю давно и поэтому могу вам честно сказать, что был полностью уверен в том, что сегодня мы будем выпивать… так что написал… короче, слушайте! Мой подарок: Желаю стрессов избежать И по ночам спокойно спать. Пускай здоровый пофигизм Твой укрепляет организм, А чтобы тонус не страдал, Почаще наполняй бокал!       Садится Пушкин под гром аплодисментов сразу после звона бокалов друг о друга. — Спасибо, дружище, это явно лучше дуба с золотой цепью и Руслана с Ларисой, или как там, — усмехается Данзас. Пушкин перегибается через стол и толкает его в плечо. — Ладно, кто следующий тост читает? — осведомляется Малиновский. — Ты, — хором отзываются мальчики. — Как скажете, — шутливо откланивается тот и тут же меняется в лице. — Костя, хочу ещё раз поздравить тебя с днем рождения и пожелать, чтобы твой кошелек был всегда так же полон, как и твоя коллекция несмешных шуток. — Да пошел ты! — делано обижается именинник. — Очень даже смешные: заходят как-то в бар русский, американец и француз…       Тосты Дельвига, Пущина и Кюхельбекера уже серьезные, после которых хочется не смеяться, а плакать от вложенной в них любви. Хотя, справедливости ради, любви у Пушкина и Малиновского было не меньше.       Наконец бокал поднимает сам Данзас. — Спасибо вам большое, ребят. Несмотря на то, что это мой день рождения, я тоже хочу сказать пару слов. Давайте же выпьем за нашу дружбу, которая продлится еще долгие годы, за успех, который обязательно будет нам сопутствовать, и за все прекрасные пары, которые обязательно скоро сойдутся… если в них никто не будет тупить.       Человеку постороннему неясно, к чему была произнесена последняя фраза. Но здесь были только близкие друг другу люди.       И эти близкие люди прекрасно знали про чувства Пущина к Пушкину. Ведь они дружили с самого детства, и с самого детства, казалось, Пущин был влюблен в Пушкина, хотя и старался этого не показывать.       Потому что Пушкин все равно этого не замечал. Никогда не воспринимал заботу и нежность со стороны друга как нечто большее.       Данзас, Малиновский, Кюхельбекер и Дельвиг единогласно поддерживали Пущина и также единогласно считали Пушкина, мягко говоря, очень невнимательным.       Пущин бросает на друзей осуждающий взгляд, которые, в свою очередь, разом смотрят на него. И на Пушкина рядом. Поймет он или нет?.. — Просто супер! — весело поддерживает тост Пушкин и тянется стукнуться бокалами.       Общий вздох. *** — Я это делать не буду, что за детский сад? — закатывает глаза Дельвиг.       Одно из любимых занятий компании — карты, где проигравшему приходится выполнять какое-нибудь идиотское, во всех лучших традициях фантазии шестнадцатилетних мальчиков, задание.       Сегодня (как и в большинстве случаев) не везет Кюхельбекеру, который проигрывает уже в пятый раз. Однако на шестом раунде вносится разнообразие, и в дураках остается Дельвиг.       Ему Данзас придумывает «залезть на стол и признаться в любви нашему учителю. Какому? Да Пилецкому, кому же еще?» — Тоха, скажи спасибо, что не по-настоящему признаться, — хмыкает Малиновский. — Хотя мы и передать можем. Гонца отправим с известием, да, Кюхля? — он хлопает друга по плечу и заливается смехом. Остальные подхватывают. — Какие же вы ещё дети, — презрительно произносит Дельвиг, прежде чем встать на стол. — Не расстраивай именинника, Тоха, выполняй задание! — говорит Данзас. — Кстати, Саня, притворись-ка ты Пилецким, чтобы реалистичнее было.       Пушкин с удовольствием проявляет свои актерские данные, понижая и делая строгим голос. — Молодой человек, вы хотите мне что-то сказать?       Дельвиг скрещивает руки на груди. — Я вас люблю.       Мальчики возмущенно фыркают. — Вообще не поверил! — Ты еще трагичнее лицо сделай, Тоха, как будто на похоронах! — Я бы за такое признание тебя послал! — Ну хорошо, — перебивает Дельвиг, улыбается и произносит уже мягче. — Мартын Степанович, я давно хотел вам признаться…       Можно просто сказать три слова, но он продолжает: — Я знаю вас уже давно, и каждый раз, когда я вас вижу, у меня колотится сердце и хочется быть к вам как можно ближе, быть рядом, помогать и поддерживать, чтобы ни случилось. Я люблю вас.       И вновь все, кроме Пушкина, смотрят на Пущина, который заливается краской… — Это не поможет вам сдать экзамен! — восклицает Пушкин, разрушая напряженную атмосферу. — Впрочем, потом можете зайти ко мне…       Взрыв смеха, хотя и какого-то напряженного. — Как видите, — говорит Дельвиг, садясь рядом с Пущиным, — произнести такие слова вовсе не сложно. Но почему же люди не решаются?.. — Может, потому что лезть в свое дело не надо? — раздражается Пущин. Все удивленно округляют глаза. Злиться для Пущина — редкость. — Брат, все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Пушкин, оказываясь с другой стороны от него. — Тоха же просто пошутил, ты что, за Пилецкого обиделся, что ли? — Ну естественно, пойду ему доложу, — Пущин натянуто улыбается. — Все в порядке. — Может, чем-нибудь другим займемся? — нервно встревает именинник. — А то не хочу ссор никаких… — Эй, я не согласен! — возмущается Кюхельбекер. — Я до этого уже пять раз проиграл, не считая Антона, мне нужен реванш, хочу вас попустить! — Как ты можешь такие ужасные слова говорить? — делано пугается Малиновский. — Про своих друзей? Как не стыдно? — Вот ты и проиграешь сейчас, — запальчиво отзывается Кюхля. — Хорошо, ещё один раунд, — сдается Данзас.       «Попускают» не Малиновского, но и не Кюхельбекера. Сейчас проигрывает до этого неоднократный чемпион Пушкин. — Блин! — вздыхает он, бросая карты на стол. — Ладно, что мне загадываете?       Пущин расслабленно подпирает голову руками в ожидании сообщения экзекуции, однако вдруг замечает, что друзья как-то странно переглядываются между собой. Словно что-то задумали.       Его сердце пропускает удар. Ведь они действительно могли задумать. — Даже не знаю, — медленно говорит Данзас таким тоном, словно все прекрасно знает. — Ты, Саня, человек поинтереснее, тебе даже моя фантазия ничего нормального не придумывает. — Печально, и что же тогда? — спрашивает Пушкин с надеждой. Однако черта с два его бы избавили от наказания. — У меня для таких случаев есть приложение, оно тебе скажет, — отзывается именинник и протягивает Пушкину телефон. Тот удивленно пожимает плечами, но послушно читает: — Найдите в комнате человека, к которому вы испытываете наиболее теплые чувства, и поцел…       Дальше Пущин не слышит. Не хочет слышать. — Ого, — комментирует Малиновский. В его тоне сквозит добродушная насмешка.       Конечно, все это — не случайность. Конечно, все это намеренно. — Да это вообще просто! — восклицает Пушкин со все той же беззаботностью, как и до этого, словно ему предложили не целоваться со своим другом, а рассказать таблицу умножения. Впрочем, такому прирожденному гуманитарию, как Пушкин, второе действительно было бы сложнее.       Пушкин хватает Пущина за руку и тянет его в центр комнаты. — Саш, что ты..? — Ничего личного, брат, — жизнерадостно отзывается Пушкин, — мне просто надо выполнить задание, вот и все.       Когда Пушкин тянется к нему, а четыре пары глаз пялятся на них с неприкрытым интересом, как будто они не почти целующиеся подростки, а зверьки в зоопарке, Пущин вдруг испытывает сильнейшее отвращение.       И резко останавливает Пушкина. — Ты чего? — удивленно спрашивает тот. — Вы что, совсем?! — отвечает Пущин вопросом на вопрос дрожащим голосом. — Для вас это шутка?       Мальчики недоуменно переглядываются. — Это задание… — начинает было Малиновский, но Пущин его перебивает. — Вы-то ладно, с вами все ясно. Но ты, Саша?.. — он смотрит Пушкину прямо в глаза. — Ты считаешь, что можно поцеловать меня, а потом сделать вид, что ничего не было? — Но ведь и правда ничего не будет, это же просто поцелуй, — с искренним непониманием говорит Пушкин. Он не выдерживает пристального взгляда Пущина, переводит свой на друзей, ища поддержки — но те молчат. — Просто поцелуй… — медленно повторяет Пущин с горестной усмешкой. — Для тебя вообще все просто, не замечал? Просто прогулять школу, просто вспылить и оскорбить кого-нибудь, просто забыть купить подарок собственным друзьям… и просто поцеловать. А ты не думал, что для меня это не просто?       Пауза. — Что я считаю, что целоваться стоит только имея искренние чувства друг к другу? А не в качестве идиотского задания в идиотской игре из-за друзей-идио… — он осекается. — Он может это не выполнять, — тихо говорит Данзас, видимо, все еще пытаясь соблюсти свои слова «а то не хочу ссор никаких…» — Да, ведь вы именно этого и хотели, — язвительно отвечает Пущин и направляется в коридор. — Ты что, уходишь? — вздрагивает Кюхельбекер. — Нет, я за колой, у тебя, Костя, её нет. Захотелось. Вам что-то принести?       Мальчики безмолвно качают головами, позволяя Пущину выйти за дверь.       Колы, кстати, нет только потому, что Пущин ее ненавидит. ***       Сейчас январский холод не ощущается вовсе. Пущин садится на лавочку возле данзасовского подъезда и старается осмыслить произошедшее. Перегнул ли он палку? Да, возможно, тем более это на него вовсе не похоже.       Он знал, что друзья просто хотели ему помочь. И Данзас, и Малиновский, и Кюхельбекер, и Дельвиг очень ценят его и Пушкина и правда бы желали, чтобы они вдвоем были счастливы. Поэтому и придумали весь этот бред.       Но Пущин уже давно понял, что Пушкин не любит и никогда не сможет полюбить его больше чем как друга. И дело вовсе не в том, что Пушкин какой-то плохой — просто это невозможно. Ориентация такова.       И Пущин с этим смирился. Да, несправедливо. Да, тяжело. Да, хочется обратного.       Однако ситуацию он оценивает здраво. Нет так нет.       Именно поэтому несостоявшийся поцелуй бы выглядел не как давно желанное чудное мгновенье, а едва ли не как пытка. Ведь Пушкин не издевается, для него это действительно просто. Поцеловал и все, не вкладывая никаких чувств, кроме радости от факта выполнения задания. Пушкин не будет потом переживать. Пушкин не будет потом мечтать это повторить. В идеале не один раз.       А вот Пущин — ровно наоборот.       Так зачем сыпать соль на рану?.. — Ваня! — поток мыслей бесцеремонно прерывают. Пущин практически нехотя поворачивает голову на знакомый голос и тут же вздрагивает. — Саша, ты с ума сошел? Минус двадцать, а ты без… — Да плевать, — перебивает Пушкин. Снежинки мягко опускаются на его неприкрытую кудрявую голову. — Ты же заболеешь… — Так мне и надо. Я тебя обидел? Прости-прости-прости, — тут же шепчет Пушкин, не дожидаясь ответа.       Пущин тяжело вздыхает. На некоторое время воцаряется тишина. — Все хорошо, — наконец говорит он, по сути, не отвечая на вопрос. — Точно? — Точно. Просто давай скажем ребятам, чтобы больше никогда не давали задания с поцелуями. Это ведь детский сад, как говорит Антон. — Так ведь это не они, а приложение… — недоуменно замечает Пушкин. Пущин вновь вздыхает: Саша опять ничего не понял. — Хотя впрочем, — продолжает Пушкин, — неважно. Если ты просишь, то я им скажу. Все, что хочешь.       Он садится на скамейку рядом и сжимает Пущина в объятиях так крепко, что у того прерывается дыхание. — Прости, — снова повторяет Пушкин дрожащим голосом. — Что ты так переживаешь? — удивленно спрашивает Пущин. — Это ведь просто… — Это поцелуй просто, — отвечает Пушкин, — а то, что я сделал тебе больно, никогда не будет просто.       Пущин хочет сказать, что это не так и что он в полном порядке, но не говорит.       И не из-за того, что это неправда.       Потому что сейчас Пущин действительно в полном порядке. Ведь его любят.       А то, что он в ответ любит по-другому — ничего страшного. В конце концов, с этим можно жить.       Хоть это и непросто.