Белая лань

Посмотрите: она с золотою косою,

Да и глаз я таких у зверей не видал

В детстве Шарль д’Обиньи был тщедушным и болезненным мальчиком - окружающим казалось, что любой сквознячок способен раздуть в нем хворь. Каждую осень его спутниками становились кашель, быстро опускавшийся в легких, и копившаяся в носу слизь, от которой страшно болела голова. Пока его братья учились скакать верхом и фехтовать, грелись на октябрьском солнышке, Шарль лежал в своей постели, прислушиваясь к предательскому свисту в собственной груди. В такие дни его миром была комната с зашторенными окнами, а единственным источником тепла в этом мире, была няня, Клеманс. Бывшая его кормилица, женщина с руками, шершавыми от работы, но невероятно нежными, когда она поправляла его подушки или прикладывала ко лбу прохладную ладонь. В ее обществе Шарль находил ту нежность, которой ему так не хватало от холодной, занятой светскими приемами матери. Больше всего он любил, когда няня пела ему песни и рассказывала сказки. Клеманс не умела читать, но память её была подобна сокровищнице, хранящей предания, древние, переданные ей её бабушкой. Шарль лежал, уставившись в потолок, и слушал - в такие моменты он даже переставал надрывно кашлять, ведь всё его существо замирало, увлеченное волшебными историями; в этих историях он путешествовал с рыцарями, сражался с чудовищами, искал клады. Но самой любимой, самой заветной, была сказка, от которой по коже бегали мурашки и сжималось сердце. О принце, прекрасном и отважном, страстном охотнике, о том, как однажды в глухом лесу он увидел дивной красоты лань – белее снега, с глазами как темные озера. Охотничий азарт вспыхнул в нем, он погнался за ней, не слыша предостерегающего шепота леса, не видя ничего, кроме цели. Его собаки преследовали лань, пока та не выбилась из сил и не замерла на лесной поляне, в чащобе, куда ее загнали, вся дрожа. И тогда принц натянул тетиву и выпустил стрелу. Стрела вонзилась точно в сердце - лань рухнула на землю. И в тот миг, когда принц подбежал к своей добыче, гордый и ликующий, чары рассеялись: на окровавленной траве лежала не лань, а его возлюбленная, принцесса, заколдованная злым колдуном. Ее глаза, все те же темные озера, посмотрели на него с недоумением и бесконечной грустью, прежде чем навеки закрыться. Он обнял ее тело, осознав, что его победа – это величайшее поражение, что он сам, своей рукой, уничтожил то, что любил больше жизни. — И что потом? — шептал Шарль, каждый раз надеясь услышать другое окончание. Его глаза были полны слез. — Няня, милая, ну скажи, что она ожила! Или что это был всего лишь сон! Но Клеманс лишь грустно качала головой, гладя его по волосам. — Нет, мой мальчик. Сказка – она как жизнь. Совершенного не исправить, смерть - это навсегда. Такая вот легенда. — Но это же так несправедливо! — всхлипывал Шарль, чувствуя, как знакомая, тоскливая боль наполняет его больную грудь. А затем требовал: - Придумай другой конец, ну пожалуйста, Клеманс! — Придумать? — Няня на минуту задумывалась. — Прости, милый, я не сумею. Человек ученый смог бы, а я - дура безграмотная. Шарль повзрослел, перерос свои детские недуги, научился фехтовать и перестал в чем-либо уступать своим ровесникам. Сказки няни он вспоминал только тогда, когда предавался размышлениям о литературе - ведь, как он понял со временем, та сказка про лань, столь любимая им в детстве, была, очевидно, средневековым рыцарским преданием, ушедшим в народ. *** Дождь хлестал по грязной брусчатке площади Революции. Он смывал кровь, но не мог смыть запах – сладковатый, медный, въевшийся в камни Парижа, должно быть, навеки вечные. Шарль д’Обиньи стоял, прислонившись к мокрой стене, и смотрел на эшафот, который заново здесь возводили - гильотину вернули сюда, чтобы тиран умер на том же месте, где оборвалась жизнь Дантона. Сегодняшняя казнь была особенной. Сегодня погибнет тирания. Сегодня умрет чудовище. Робеспьер. Имя разжигало в сердце Шарля бессильную ненависть. Меньше суток прошло с той минуты, когда Мадлен была вырвана из его объятий Сен-Жюстом, и, увы, юный шпион понимал, кому «солдат Республики» передал её - сообщницу Барраса. Этому существу, в котором не было почти ничего человеческого, произносящему приговоры с неестественно мягкой, почти девичьей интонацией. Шарль навсегда запомнил высокий, противный голос тирана, впервые услышанный им в булочной, где Робеспьер обустроил свой штаб - голос этот резал слух и заставлял сжиматься кулаки. Страшно подумать о том, что этот… Мог сделать с несчастной Мадлен! Шарль с отвращением вспомнил, как Фуше, хихикая, делился с ним своими наблюдениями: «Неподкупный женщин чурается, его никогда не видели в обществе дамы. Говорят, он и впрямь девственник - всё, что в нем есть мужского, все силы он вкладывает в ненависть». Шарль сплюнул на мостовую. Ему были безразличны извращения тирана. Поиски бедняжки Мадлен вымотали его - Шарль обошел все тюрьмы Парижа, и нигде, даже в булочной, в которой - он своими глазами видел - «врагов революции» подвергали пыткам, д’Обиньи не нашел ее. Он зажмурился, и перед ним всплыло ее личико – не маска Робеспьера, бледная и жесткая, покрытая толстым слоем пудры, а живое, трепетное лицо молодой женщины. Большие серые глаза, полные страха и решимости, чуть вздернутый нос, тонкие губы, дрожащие под его поцелуями. Её голос, тихий и мелодичный, умоляющий его в ту ночь, когда они потеряли и заново обрели Черную книгу: «Шарль, умоляю, никому не показывай её! Доверься мне! Я все устрою!» А он не послушался. Он отдал «Черную книгу» Тальену как только вернулся в Париж после утраты Мадлен. Он сделал это ради нее, чтобы спасти ее, чтобы вытащить из лап того, кого сейчас готовили к казни. И эта книга, эта проклятая книга, стала сигналом к перевороту! Он, Шарль д’Обиньи, руками которого действовал Лафайет, выполнил свою миссию: во Франции не будет диктатора! Осталось отыскать Мадлен, и всё станет хорошо - даже лучше, чем было прошлой ночью. Они лежали на грубом, колючем сене, под самой крышей сарая, как птички в гнезде, спасаясь от патруля Национальной гвардии, сопровождавшего Сен-Жюста. Внизу, слышались грубые голоса, бряцание оружия, потом – удаляющиеся шаги. Повисшую тишину нарушали только их прерывистое дыхание и шуршанием соломы. Шарль лежал на боку, прижимая Мадлен к себе, чувствуя, как бешено стучит ее сердце у него под рукой. Она вся дрожала, как загнанный зверёк. — Ушли, — прошептал он, и его губы коснулись ее чуть влажных волос. Мадлен пахла пылью, осевшей на её одежде за время поездки на открытой крестьянской повозке, потом и едва уловимым, тонким ароматом розовой воды. — Я думала, все… — ее голос сорвался на полуслове. Она отстранилась, чтобы посмотреть на него, и в луче лунного света, пробивавшегося сквозь щель в кровле, ее лицо казалось фарфоровым, хрупким. Совсем не таким, как у тех решительных и грубых парижанок, которых он видел на рынке в начале дня. — Со мной не пропадешь, — усмехнулся он, сглатывая ком нервного напряжения. Рука его все еще лежала на ее талии, и сквозь тонкую ткань платья он чувствовал лихорадочный жар ее кожи. Он не планировал этого. Бегство, погоня, азарт – все смешалось в нем в клубящийся, темный вихрь. Он видел, как она смотрела на него – с благодарностью, со страхом, с обожанием. И он наклонился к ней. Это не был их первый поцелуй, но Мадлен замерла, будто не ожидала от него такой наглости, ее губы оказались холодными и неподвижными. Но потом что-то сломалось. Ее руки вцепились в его плечи, сперва пытаясь оттолкнуть, потом притягивая к себе. Ответный поцелуй женщины был неумелым, жаждущим, отчаянным. Как будто Мадлен тонула и хваталась за него как за единственную опору. — Шарль… — она задыхалась, когда он осыпал поцелуями ее шею, обнажив плечо. — Мы не должны… — Должны, — прошептал он с непоколебимой уверенностью. Его пальцы скользнули к шнуровке на ее спине. — Сейчас мы должны жить. Только это и имеет значение. Шарль ждал сопротивления, испуга, может, даже слез. Но она лишь зажмурилась, и по ее щеке скатилась слеза, блеснув в лунном свете. Она позволила ему все. Ее покорность была болезненной и сладкой, и когда он вошел в нее, Мадлен издала тихий, обреченный стон – боли и чего-то гораздо более глубокого. Он был ее первым - Шарль это понял сразу, по напряжению ее тела, по растерянности в ее глазах. Он шептал ей на ухо нежности, обещания, которые в безумном порыве был готов воплотить все до единого, говорил, что увезет ее далеко от этого ада, что они будут вместе, что он найдет способ. Мадлен не отвечала - лишь смотрела на него в темноте широко раскрытыми глазами, словно пытаясь запечатлеть каждую черту его лица. А потом снова прижалась к любовнику, спрятав лицо на его груди, и ее плечи содрогались от беззвучных рыданий. Он же тогда видел в этом лишь слабость женщины, измученной страхом. Хрупкость Мадлен лишь разжигала в нем желание защищать, обладать, спасать. Он и подумать не мог, что эти слезы были не слезами страха или счастья, а слезами прощания - прощания с той частью себя, которую Мадлен (кем бы она ни была) в первый и в последний раз позволила себе отпустить на волю - со своим женским началом. Резкий смех гвардейцев у помоста, на котором уже установили гильотину, вернул Шарля в настоящее. Дождь не утихал. Сердце бешено колотилось в его груди, как тогда, в сеновале. Шарль посмотрел на «Луизон» пустым взглядом. Народ уже начал собираться на площади в предвкушении казни, телеги с осужденными совсем скоро будут здесь. Скоро он увидит своего врага, и, быть может, стоя у эшафота заставит Робеспьера рассказать, где тот спрятал бедную Мадлен - страшно подумать, что в это самое время она мучается, запертая этим чудовищем в какой-нибудь крошечной каморке, куда и солнечный свет не проникает, возможно, тиран оставил её, подвешенную на дыбе, и никто, кроме Робеспьера, не знает, где искать несчастную… А Шарль спасет ее, обязательно спасет! Телега, запряженная двумя клячами, подпрыгивая на булыжниках, выехала на площадь; толпа заревела – яростно, ликующе, жадно. Это был тот же народ, что еще вчера с восторгом кричал: «Да здравствует Республика! Да здравствует Робеспьер!», сегодня он веселился, празднуя его падение. Шарль с трудом пробился поближе к помосту, его глаза выискивали в телеге того, кого он ненавидел больше всего на свете. И он его увидел. Робеспьер сидел, сгорбившись, прислонившись к деревянному борту. Лицо его было мертвенно-бледным, туго перевязанным грязной тряпкой – говорят, он пытался застрелиться, когда пришли арестовывать, но лишь раздробил себе челюсть - но не это заставило Шарля замереть, ощутить ледяную пустоту в груди. Перед казнью Неподкупного лишили привычных сюртука и жилета, его верхняя часть тела была облачена лишь в тонкую, когда-то белую рубашку, которая теперь представляла собой ужасное полотно, покрытое кровью. Мокрая от дождя, ткань прилипла к телу, обрисовывая контуры, которые Шарль отказывался признать. Он моргнул, пытаясь стереть наваждение. Это просто игра света, следствие истощения - но нет. Под кровавой тканью угадывались линии, слишком мягкие, слишком округлые для мужчины. Хрупкие ключицы, узкие плечи, тонкая, почти женская талия. Сердце Шарля заколотилось с бешеной силой, изводимое немыслимым подозрением. Он вспомнил, как обнимал Мадлен в темноте сеновала, как его руки скользили по ее спине, такой хрупкой и тонкой. У нее были такие же хрупкие плечи, такая же линия талии. «Нет, — прошипел он сам себе. — Черт возьми, нет!» Это был бред. Усталость. Ненависть, которая рисовала ему абсурдные картины. Робеспьер – это чудовище, выродок, сухое и бесполое существо. А Мадлен… Мадлен была чудом. Но сейчас, бес парика, с непокрытой головой, тиран всё меньше напоминал себя, и всё больше… Толпа ревела. Робеспьер, казалось, не слышал ничего. Его взгляд, затуманенный болью был устремлен куда-то внутрь себя. Он не смотрел, как жизни его товарищей обрываются одна за одной. И в этом взгляде, в этом повороте головы Шарлю также чудилось что-то ужасно знакомое. Молодой шпион отвернулся, ему было физически плохо. Он не мог смотреть. Он должен найти Мадлен, спасет её – и этот кошмар рассосется. Он не видел, как падает нож гильотины. Он лишь услышал – тот звук, от которого кровь стынет в жилах, а затем - оглушительный, животный рев толпы. Воздух дрогнул от этого звука. Всё, конец. Тиран мертв. Возможно, этим вечером в Париже будет фейерверк. Но для Шарля ничего не кончилось. Он стоял, ошеломленный, пока палачи, как мясники, швыряли обезглавленные тела в ящики-гробы, а гробы - в телеги. Шарль видел, как два могильщика, хмурые и неторопливые, взяли лошадь, впряженную в эту траурную повозку, под уздцы. Один из них сплюнул на окровавленные доски. Инстинкт, что был сильнее разума, заставил Шарля двинуться за ними. Он шел, как во сне, не чувствуя под ногами земли, не ощущая хлещущего дождя. Он должен был видеть. Должен был доказать самому себе, что он сошел с ума. Что его подозрения – порождение кошмарной ночи, полной метания в поисках исчезнувшей любимой женщины. На кладбище Эранси царила мрачная суета. Никаких церемоний, никаких надгробий - для могильщиков такие похороны давно стали рутиной. Глубокая, широкая яма, уже наполовину заполненная бесформенными телами казненных за последние дни. Пахло сырой землей, разложением и известью. Могильщики, ворча, принялись за работу. Они стаскивали ящики с телеги, вынимали тела, обыскивая карманы в надежде найти ценные вещи - вдруг тюремщики недоглядели? - срывая с них одежду - зачем закапывать тряпки, которые еще можно пустить в дело, в землю? — Ну, с этого уже ничего не поиметь — хрипло рассмеялся один из них, хватая за ноги тело Робеспьера. — Разве только ботинки… Черт, рубашка совсем задубела, не поддаётся. Шарль, сокрытый в тени старой ограды, замер, его сердце стучало так громко, что ему казалось, его услышат. Он не дышал. Могильщик грубо стащил с тела окровавленную рубаху, и Шарль увидел то, что не мог больше отрицать. Повязку - грязную, пропитанную кровью и потом, но все еще туго стягивающую грудь. Под ней угадывались женские формы, жестко и неестественно уплощенные годами сокрытия. — Глянь-ка, — флегматично заметил второй могильщик, стаскивая с ног трупа кюлоты и бельё. — А у нашего диктатора, видать, секрет был. Большой секрет. Он грубо задрал ногу тела, и оба мужика склонились над ним с любопытством профессионалов. И тогда раздался хриплый, животный хохот. — Баба! — захохотал первый, тыча грязным пальцем. — Да чтоб меня разорвало! Тиран-то наш, выходит, бабой был! Всю Францию за собой водила, а сама - гляди-ка!.. Скажешь кому - не поверят! — Вот уж правда, не место женщине в политике, — философски изрек второй, плюнув в яму. — С ума они от этого сходят. Ну что стоило дома сидеть, детей рожать? Гляди, чем кончила. Эх, и дела… Они смеялись, шутили, тыкая в бездыханное, опозоренное тело, пока не надоело. Потом один взял за руки, другой за ноги – и резким движением швырнули то, что еще недавно было Максимильеном Робеспьером и Мадлен, в общую яму. Тело глухо шлепнулось на других мертвецов. Для могильщиков это был просто занятный курьез. Забавный факт для рассказа в кабачке за кружкой сидра. Для Шарля д’Обиньи рухнул весь мир. Он не помнил, как отпрянул от ограды. Как его тело сотряс нервный спазм. Воздух вырвался из его легких со свистом - он закашлялся глубоким кашлем, пронзившим его легкие болью. Юноша почувствовал, как его знобит. В его сознании, с ужасающей, безжалостной ясностью, вспыхивали образы. Высокий голос Робеспьера, который он ненавидел. И тихий, мелодичный голос Мадлен, который он боготворил. Они сливались в один, заунывный, проклятый звук. Хрупкая фигура тирана в напудренном парике. И хрупкая фигура его возлюбленной в его объятиях. Они накладывались друг на друга, становясь одним целым. Ее страх перед близостью. Ее слезы. Ее умоляющий взгляд: «Никому не отдавай книгу! Доверься мне!» Насмешка Фуше: «Он женщин чурается…» И его собственная ярость, его поиски, его клятва спасти Мадлен от чудовища… которое и было ею самой. Он ослушался ее, отдал книгу Тальену. Он, своими руками, подписал ей смертный приговор. Он, Шарль д’Обиньи, стал причиной её казни. Он привел на эшафот ту, кого поклялся защищать. Принц из грустной легенды нашел свою заколдованную возлюбленную. Нашел – и убил ее собственной рукой. Шарль упал на колени в грязь, его тело выгнулось в немом крике; перед внутренним взором встала та яма с грудой окровавленных тел, где навсегда исчезло то, что он любил, и то, что он ненавидел. И правда, страшная и беспощадная, накрыла его с головой, наполнила грудь могильным холодом.