Мы дойдём до конца

1989 — Ты где достал-то? — Места знать надо. Уж не на ваших Ржевках. — Слышь! Миша пихнул Андрея в плечо, а тот лишь рассмеялся заливисто. От него шло… тепло какое-то вразрез с жутковатыми картинками в толстой зеленой тетрадке и стихами о мертвецах. Миша в кои-то веки чувствовал себя целым, что его понимают и договаривают за него фразы. О таком друге можно было только мечтать. Да, у него были Балу и Поручик, но Андрей… Миша в судьбу не верил, а сейчас, глядя на ухмыляющуюся лопоухую мордашку, думал, что может быть и зря. Такие люди просто так не встречаются, их нужно держать рядом и ни за что не отпускать. Спирт ещё достал где-то и додумался в училище притащить. Как на пары-то идти потом? И, лишь посмотрев в эти лукавые глаза, Миша был готов идти за ними хоть на край света, хоть вот в туалет реставрационки. Этот гений додумался закусь хоть взять или запить чем-нибудь? Развезёт же их за полсекунды, и будут шататься как два полудурка по огромным коридорам и лестницам, и Миша как обычно в ногах запутается. Андрей, в очередной раз словно прочитав мысли, вытащил из рюкзака две конфеты и яблоко. Подготовился, чёрт этакий. И откуда только яблоко достал посреди зимы? Мише совестно стало, что он пришёл на всё готовенькое, а Андрей поляну накрывает. Сказал бы хоть, Миша тоже бы украл что-нибудь из шкафов. Получил бы ремня отцовского, но зато Андрей будет улыбаться. Почему его так заботит эта улыбка, Миша старался не думать. И так ходят как на привязи друг с другом, ржут каждую пару, прослушивая половину лекций, а вечерами сидят то у одного, то у другого в комнате в обнимку с гитарой и тетрадкой. Миша даже пытался научить Андрея играть, но пока дело заканчивалось только ржачем и греющей грудь чужой спиной. Рассаживаться просто лень было. Даже сейчас, сидя на широченном подоконнике, едва не приклеились боками, пока передавали друг другу бутылку. От первого глотка Миша поморщился и долго боролся с собой, чтобы не сплюнуть на грязный пол, но быстро затолкал конфету в рот и встряхнул головой. Горло обжигало, но не будет же он делать вид, что ему противно, крутые парни так не делают. И совсем не важно, что крутым парням мама не отглаживает любовно воротнички на рубашке и стрелки на брюках. — Не умеешь такое, да? — А ты прям мастер, ё-моё, — Миша, всё ещё кривясь, сунул бутылку в руки Андрею, — или в Купчино это национальный напиток Андрей хрюкнул и ткнулся лбом в твёрдое Мишино плечо, даже потёрся легонько. И опять появились эти странные желания по голове погладить и по ушам оттопыренным. Смешные они просто, вот. Руки зажили своей жизнью, а Андрей даже не дёрнулся, так и сидел, пряча лицо. Мише показалось, что он улыбался даже. Вот бы просидеть так всю пару, пересмеиваясь и картинки рассматривать. И чтобы Андрей вот так… — О, это чё тут за голубки расселись? — Чё ты сказал? От расслабленного Андрея не осталось и следа. Миша тоже подорвался и злобно уставился на нарушителей их спокойствия. Голубки, значит. Миша прекрасно понял, что они имели в виду. — А чё, не так прям? Еще засоситесь тут, а? — незнакомый парень, со старших курсов, наверное, ловко выудил сигарету из пачки и закурил, не стесняясь, — знаете, чё с пидорами делают? — Ты кого пидором назвал, урод? Парень ощерился, а его грузные дружки встали рядом стенкой. От ремня за порванные брюки явно перепадет меньше, чем от них…

***

Да, если брюки ещё можно было зашить или заплатку налепить, то рубашку только в мусорку. Миша сплюнул кровь в снег и потёр щёку, наверняка всю синюю. Голова гудела от воплей директрисы, и не объяснишь ей, что это не они первые начали. — Ты как, нормально? Андрей выглядел не лучше: здоровенный фингал на правом глазу, подсохшая кровь под носом и на губе, еще и рукой как-то странно шевелил. Хорошо, что левой, а то как им без новых рисунков и текстов. Миша чертыхнулся про себя, их чуть не порешали, а он про тексты думает. Идиот. — Миш, ау. Он вздрогнул от прикосновения к больной щеке. Андрей приблизился, рассматривая масштаб проблемы, а Мишу опять закоротило. А вдруг… — Да нормально. Башка целая, и ладно, — и улыбнулся криво, — будут знать, кого пидорами обзывать. Я им покажу пидоров. — Уже показал. Громкий смех снова разразил тишину улицы, и Мише неожиданно стало ещё лучше. Вот так, с таким же побитым и улыбающимся Андреем под боком, он почему-то почувствовал, что готов горы сворачивать. И даже щека перестала так болеть. 1994 Потолок плывёт, за окном льёт как из ведра, Мишино костлявое плечо кажется самой мягкой периной, а его смех отзывается где-то глубоко в черепушке. Не зря он однажды ляпнул, что друг у друга в головах живут с Андреем, и вообще не понял, почему Поручик так странно посмотрел, а Балу долго держался и наконец громко заржал. Сами же со школы как шерочка с машерочкой, и ничего, даже порнуху вдвоем смотреть ходят. А у Миши с Андреем вон, связь. Под косяком связь ощущается ещё сильнее, а Мишины глаза кажутся чернющими омутами, куда Андрей благополучно проваливается. Провалился ещё в пятнадцать, на самом деле, и с каждым годом его затягивает всё больше и больше. Уходит отрицание, что в каждом нарисованном лешем, вампире, графе, да в любой хтони есть Миша. Миша, который активно пытается влиться в панковскую жизнь, Миша, уже умеющий перепить даже умудренного опытом Андрея, Миша, ставящий Там-Там на уши, Миша, злостно не любящий, когда Андрей столько его рисует, и всё время бухтит. Но есть и другой Миша. Миша, который улыбается, а потом тушуется, стесняясь сломанных зубов, Миша, жмущийся к Андрею в узком кресле, когда удаётся провести его к себе, чтобы родители не спалили, Миша, готовый драться, когда начинают наговаривать на их песни. Миша, который носится со стихами и сочиняет на них ту самую музыку, которая крутилась у Андрея в голове. Миша, по которому Андрей ужасно соскучился в армии, и за этот короткий увал хочет наверстать и узнать всё, о чём он не написал в своих письмах. И нет, Андрей вовсе не сохранял каждое и не перечитывал по несколько раз. Миша, который смотрит так и что-то говорит, но Андрей не разбирает и улыбается придурковато. На кровати, которую он выбил в свою комнату в Миллионке, спокойно укладываются все вчетвером, но сейчас никого это не заботит, и Андрей лежит в Мишиных полуобъятиях на самом краю и тянет его ладонь с косяком к себе, глубоко затягиваясь. Хо-ро-шо. Необъяснимо хочется дурить, и Андрей выдыхает дым в Мишино ухо, забавляясь, как тот отфыркивается и толкает ногой, но не отодвигается. Тепло. — Ещё в рот давай, ну ё-моё! — По-цыгански. — По-хуянски. — Айнэнэ, айнэнэ. Очи чёёёрные, очи страааастные Андрея снова прорывает на ржач, он едва не роняет на пол тлеющий косяк и, пока Миша не сообразил, снова затягивается и исполняет свой коварный план. — Я тебе ща покажу по-цыгански, — Миша закашливается и неожиданно резко наваливается сверху, щекоча и пихаясь. Напугать он вздумал, ага, Андрей в Купчино рос, а не в Эрмитаже, и не в таких передрягах был. Его затапливает совершенно непонятным счастьем, и он даже не отбивается толком, елозит по кровати и останавливается только когда Миша утыкается носом в его и сводит глаза в кучу. — Муха. Цыганская муха. — Ты нарываешься. Его губы почти касаются Андреевых, и смех резко утихает. Андрей улавливает легкую дрожь на боках под тканью рубашки и делится с ним дыханием. Теперь совсем по-цыгански, выходит. И совсем не хочется отшатнуться, сказать что-то вроде «ты чё, с телочкой меня перепутал, а?». У них ведь с Мишей всегда так, всегда сердце радостно заходится и хочется творить-творить-творить, и вообще Андрей до безумия рад, что их столкнула сама судьба. — Вы чё тут… Ой, Пор, стой, тут первая брачная ночь. А чё на свадьбу не позвали, а? Я думал, мы друзья, а я обо всём узнаю последним! Громкий голос Балу немного отрезвляет, и Андрей совсем не расстраивается, когда Миша скатывается с него и, путаясь в ногах, всё-таки с грохотом сваливается с кровати. Шутники припёрлись, ждал их тут кто будто. Он, конечно, скучал по ним, но Миша… — Мих, ты там в преисподнюю упал? — Андрею надо совсем немного, чтобы снова заржать до колик в животе. С пола до него доносится гулкое мычание, и тут Миша резко вскакивает и несётся в сторону двери, звучно матерясь. Шуриков как ветром сдувает, и неудивительно, от гнева сердца их коллектива все стараются свалить куда подальше, а Андрей вот терпит. Всё равно же попсихует и успокоится, ещё потом придёт башкой в плечо тыкаться как собака и смотреть виновато глазами своими бездонными, мол ну наорал, ну и чё ты начинаешь. И злиться уже совсем не хочется. Андрей вероломно тушит косяк куда-то об тумбочку, а на губах всё ещё ощущается чужое, но такое родное дыхание. Он подумает об этом завтра, когда отпустит, если вспомнит вообще. И уже глубокой ночью, когда чувствует сквозь сон, как к нему прижимается худое тело, а в макушку утыкается холодный нос, понимает, что нет, не забудет. 2003 Вытащить Мишу погулять последние несколько месяцев — задача со звёздочкой, если вообще выполнимая. Казалось бы, новая страна, столько всего прикольного и неизведанного, да даже Андрею хочется всё обойти и посмотреть. А этот бухтит, не переставая «туда не пойду, сюда не пойду, это вообще детское какое-то» и плюётся ядом на всех, кто под руку попадается. Андрей Мишу понимает — ладно, не совсем понимает, не был в его шкуре, но честно пытается понять и сглаживать углы. Это же всё ещё Миха, Миха, который, хочется верить, в последний раз пытается перебороть хмурых демонов и больше к ним не возвращаться. Пытается, как умеет, агрессируя и срываясь на всё вокруг, а иногда его и приступы жалости к себе внезапно накрывают, что отожрался, пузо здоровое, и не докажешь, что чёрт с ним, с этим пузом, кому надо, всё равно любят и боготворят. Солнечный Чикаго всё же пробуждает в Мише какие-то чувства или он просто хочет проветриться, но Андрею всё равно. Хочется как раньше, когда они зелеными юнцами шатались по всем закоулкам Питера, покупали на последние деньги пива и сигарет в ларьках, а весь мир был по плечу. Деньги есть, мир почти по плечу, до Америки даже добрались с гастролями, но всё равно что-то не то. — Чё пялишься-то? — Мишин недовольный голос прерывает очередные раздумья, уходящие не туда, куда надо. — Нельзя что ли? — Нельзя. Королева драмы снова в студии, глаза уже привыкли и не закатываются прямо в мозг от очередных выкидонов. Только потом Андрей замечает смущённый взгляд, скрытый за отросшими волосами, и кривоватую полуулыбку. Такое состояние мы любим, не станция конечная, работать с этим можно. На самого Андрея Миша бросается куда меньше, то ли потому что он не привязывается так, как остальные, или просто потому что друг лучший, человек близкий. Андрея устраивают оба варианта (и глупое сердце не убедит, что в разы приятнее последний вариант). Говорить о Мишином состоянии не лучшая идея, опять закроется и три дня его доставать из раковины, про музыку тоже, с ней в последнее время совсем туго. У Андрея уже тетрадка заканчивается, а мелодий всё нет. Свои пока предлагать даже не хочет, опять разругаются. Потом Миша наверняка будет бубнить, что нечего с ним, как с сахарным, но Андрей снова смотрит на его грустную мордашку и молчит. Тема для разговора появляется, как всегда, из ниоткуда. — Мих, гляди, пошли фоткаться! — Нахера, Андрюх? — Да пошли, прикольно же, ну! Будет, что вспомнить. — Ты и так со своей камерой не расстаёшься, ё-моё. Обвспоминаешься ещё, — Андрей мужественно сдерживает порыв показать язык и гипнотизирует взглядом фотобудку как из старых фильмов, которые крутили по ящику. Он своей камере, купленной на первые гонорары, радовался как ребёнок и почти не выпускал её из рук, а тут такое чудо. И не нужен никто, можно дать фантазии разгуляться и не переживать, что оператор устанет от его приколов. Вспоминаются глупые ролики с гастролей, когда Миша лез участвовать чуть ли не в каждом и заполнял собой всё пространство. Звезда экрана, чтоб его. И в самом деле, звезда, и Андрей хочет сделать всё, что в его силах, чтобы звезда сияла как можно дольше. — Ну и фиг с тобой, один пойду. Не успевает Андрей зайти за тяжелую шторку и расстроенно вздохнуть, как к нему заваливается всё ещё недовольный Миша и скромно (при своих-то габаритах) устраивается позади. Андрей никак не комментирует, лишь уголки губ дёргаются, пока он пытается понять, как работает эта заморская штуковина. — Ну чё там, фоткать будет, нет? — Да не понимаю я нихера. Сам разберись, умный самый что ли? — А чё пошёл тогда? Лося бы взял с собой, он нудный, умный, а ты со мной таскаешься. “Хочу этот день с тобой запомнить, блять”. Андрей, конечно же, это не озвучит и не признает, что от этой бессмысленной ревности под рёбрами заныло. — Ну тут не как на камере у тебя кнопки? — Миша остывает и устраивает голову на его плече, всем собой прижимаясь к спине, будто так и надо. Не подростки шаражные давно, а какие-то привычки не забываются и спустя столько лет. — Может, и как на камере — заторможенно отвечает Андрей. Когда он, наконец, понимает, что к чему, Миша всё ещё не шевелится, а будку озаряет яркой вспышкой. Андрей выворачивается и толкает его в бок, заглядывая в глаза — снова вспышка. — Эт самое, позируй уже, давай! — Да заебал! Во, смотри, — Миша корчит в камеру свою фирменную жуткую рожу, демонстрируя клыки, и Андрей не выдерживает, ржёт в голос и еле успевает прищурить глаза и поджать губы перед очередной вспышкой. Остаётся всего один кадр. — Мих. — Ну чё? Андрей не знает, что им движет. Когда раздавали благоразумие, он явно стоял в очереди за пивом или декламировал стихи про члены и яйца. — Дурак, а, — Миша потирает кончик носа, который слюняво чмокнули, и, кажется, впервые за всю поездку действительно искренне улыбается. Андрей засчитывает себе ещё одну маленькую победу. Надолго этого не хватает, улыбка стирается сразу же, как из будки вылезает распечатанная фотография. Андрей крутит её в руках из стороны в сторону и судорожно тянется в карман за сигаретами. Вот так он значит на Мишу смотрит? — Оу, ю соу кьют, мэн, — сзади неожиданно появляются две девчушки, несильно моложе их, с такими счастливыми улыбками, будто солнца наелись и теперь делятся им со всеми. Та, что повыше, с длинными ярко-розовыми волосами и ворохом цветных заколок в них, едва не через плечо Андрея заглядывает, смотрит на фотографии, совершенно не боясь начинающего закипать Мишу. Красивая, в общем-то, как и вторая с цепляющими взгляд огромными голубыми глазами, вот она насторожилась. — Чё? Андрюх, они нас на хер послали или чё? — А я знаю? Чё-то мэн. — Хуен. — А ю форениз? — смелеет голубоглазая, внимательно оглядывая обоих, сканирует прямо-таки. Андрею не по себе становится — А, ща, я понял, Андрюх. Ви партнерс. Ну это. Групп, — Миша вдруг прижимает его к себе и показывает руками на обоих, — партнерс групп, понимаешь, да? — Оу. Свити, ю ве райт. Ви кул! — Чё они так ухмыляются-то, а? — Миша недовольно посмотрел на девушек, скрывшихся в кабинке и не прекращающими хихикать, — Ну партнерс и партнерс, а кто мы ещё-то, как на буржуйском сказать, что мы в группе играем? Князь, приём, — Миша дёргает его за рукав футболки как ребёнок, которому приспичило купить ту самую машинку или куклу в Детском мире. Как объяснить, почему Андрею стало так хорошо из-за слов совершенно незнакомых людей, которые видят их вдвоём впервые? Может, и не надо объясняться, да и уровень английского у Андрея тоже где-то в районе плинтуса, хеллоу и гудбай не путает — уже хорошо. Может, девушка вообще не то имела в виду, а он раскатал губу. Только вот её весёлый взгляд и то, как крепко и в то же время нежно она прижимала свою спутницу к себе за талию, говорит об обратном. Андрей же не совсем дурак, каким постоянно прикидывается. Он аккуратно сворачивает фотографию и убирает в карман. Ей самое место с теми письмами Миши в армию, о которых уже все забыли, да и сам Миша не знает, что Андрей их хранит до сих пор. Засмеёт ещё или дураком лиричным обзовёт опять. Почему это каждый раз так задевает, лучше даже не задумываться. Ловить момент, обнимать бубнящего Мишу за плечи и подставлять лицо совсем не палящему солнцу — вот чем стоит заняться. 2005 Андрей приоткрывает глаза, когда чувствует, как затекла спина. Да, возраст уже даёт о себе знать, то ли дело, когда тебе восемнадцать — и стоя спится замечательно, и сидя, и в рог скрученным, а сейчас на полу поспал пару часов, и уже развалина. Ещё и под задницей что-то мешается. Насколько надо было устать, чтобы отрубиться прямо на полу? Андрей тихо посмеивается, и первым делом на ум приходит Миша, который точно бы не стал страдать подобным. Панки-то они панки, но спать надо на кроватке, на крайний случай — на облезлом прокуренном матрасе. От воспоминаний неприятно передёргивает. Сбоку кто-то шевелится, Андрей на автомате поворачивает голову и уже почти открывает рот, чтобы заржать, как натыкается взглядом на того самого Мишу. Он посапывает себе, губы разомкнув, дышит мерно. На его лице такое умиротворение, к которому Андрей до сих пор не может привыкнуть. Растрёпанные мягкие даже после лака волосы, уже теряющие цвет, внушительный нос, который он смешно морщит во сне, вместо впавших скул нормальные такие щёки, крупная ладонь лежала на вздымающейся груди. Красивый. И почему вообще Миша всегда считал по-другому? Смущался не по-панковски, тему переводил постоянно. Даже с беззубой улыбкой, даже худющий как шпала всегда приковывал взгляды, а сейчас и подавно, пока новые зубы снова не выбил и не решил жить на одном кефире. Футболка задралась, обнажая мягкий живот, и где-то на этом моменте Андрей спохватывается и тормозит свой мысленный поток. И понимает, почему было так неудобно лежать. Как у Миши рука-то не затекла под немаленьким Андреевым весом, и ведь выдернуть никак не попытался. Андрей и забыл, когда они в последние пару лет были так близко без необходимости, а просто потому что хотелось. Вот и вылилась тяга в совместный сон и ладно бы в у кого-то в квартире, ладно в номере на гастролях, но не на полу же в гримёрке. И как только не разогнал их никто? Мише, судя по всему, тоже надоедает неудобная поза, он потягивается, не открывая глаз, и поворачивается лицом к Андрею. Ему до сих пор надо касаться и ближе быть, всё как обычно. Ну да, а то рука под жопой об этом не говорит. — Всё отлежал, ну бля, — говорит как ни в чём ни бывало, жмурится и к боку жмётся приятной тяжестью, — сколько время вообще? До Андрея не сразу доходит, что от него вообще-то ждут ответ. Тело всё ещё ватное, в голове неожиданно блаженная пустота, а проворная рука без его ведома тянется к Мишиной голове. Привычки старые проснулись, когда их никто не ждал. В своё оправдание Андрей всегда может сказать, что он не при делах, Миша первый начал. — Ну чё ты, — и в противовес себе же под ладонь подставляется, ещё бы он отказывался от почесушек. Андрей не особо понимал кайфа, когда в волосах копошатся, а Мише вот нравилось всегда. Ласкучий он до невозможного, хоть и всю жизнь пытается строить из себя грозного зверя. Только рычать начинает — стоит за ухом погладить, и в ручного мигом превращается. Затянувшееся молчание нисколько не напрягает, и Андрей не замечает, как снова проваливается в сон, не убирая руку из чужих волос. Как же давно не засыпалось вот так легко.

***

— И откуда такие помятые? — Оля посмеивается, накрывая на стол. Андрею она правда нравится. Весёлая, красивая, такая спокойная, но в то же время с сильным стержнем. Мишу даже приручить смогла, уже о многом говорит. Таких людей Андрей автоматически вносит в список любимчиков. Да и сама Оля всегда хорошо к нему относилась, ни разу не высказала, когда пьяной кучей заваливались домой или Андрей вообще ночевать оставался, только утром глумилась, но заботливо кормила обоих куриным бульоном. — Да уснули мы, Оль. — Вместе. Оля с Андреем синхронно прыскают, а Миша смотрит на них непонимающе. Ну что за святая простота? Всё время как что-то ляпнет, сиди и думай, куда это повертеть, как трактовать и оправдываться. — Да я так и поняла. Как же вам ещё спать, как не вместе? — Ты на чё это намекаешь, а? — Да так, — Оля откровенно веселится и подмигивает Андрею, игнорируя Мишины возбухания. Железная женщина, даже у Андрея не всегда это получается. Она не задаёт ни единого вопроса, когда застилает диван в Настиной комнате, пока та гостит у бабушки, и абсолютно не реагирует, когда среди ночи Миша проскальзывает к Андрею с очередной темой, которую надо обсудить «вот прям щас, Княже, пока не забыл», и отрубается там же. И нет никаких объяснений тому, что утром Миша всё так же спит рядом, раскидав по дивану свои длиннющие руки-ноги, а на них сверху наброшен большой цветастый плед. 2013 Мише кажется, будто он снова вернулся в детство, где нет никаких забот, а любимая мама обнимет и по голове погладит, если счесал коленку в попытках убежать от приятелей или неудачно приземлившись с гаража. Детство давно позади, сорокет гаденько дышит в затылок, забот и проблем навалом, а мама по-прежнему нежно перебирает волосы, пока Миша лежит на её коленях и молчит, сжимая ткань её любимого домашнего платья. Слова не находятся, да и не хочется разговаривать. Сколько бы лет ему ни было, мама всё равно переживает, он знает. Раньше пытался расстраивать её поменьше, ведь она всегда была какой-никакой, но стеной между ним и отцом. Раньше и Андрей рядом был. Сука, да сколько можно, все мысли сходятся к одному конкретному человеку. Миша уже и не злится толком, больше по привычке цепляется к песням, и старым, и новым, и без былого азарта посмеивается над его неудачами. — Мусь, ну почему он ушёл? — собственные слова вновь кажутся воплем пятилетки, у которого отобрали любимую игрушку. И как только парни терпят весь этот пиздец? Глаза подозрительно мокнут, и Миша сильнее утыкается лицом в мамины колени, громко сопя. — Он же не от тебя ушёл, — ласковые поглаживания не успокаивают ни на грамм, только подначивают разрыдаться. Не от него, как же. И сцену делил скотчем не от него, и садился через километр не от него, и тексты прятал не от него. Миша сам знает, что он далеко не подарок, и оба давно взрослые лбы с семьями, и неважно, что от Мишиной семьи почти ничего не осталось, кроме редких звонков дочкам. Почему так больно-то? Почти два года прошло, и не отпускает до сих пор. Как там было в его дурацкой песне? Поздно, Адель, только поздно, Мишань, ты сделал свой выбор. — От меня, мусь, от меня. Понимаешь, я же его так… Миша запинается и чувствует, как его потряхивает. То ли ломка начинается, то ли пришло осознание, в чём только что чуть матери не признался. Что прятал в своей душе столько лет, лелеял и хранил за тоннами дурацких шуток, бесконечных чересчур нежных прикосновений, срачами из-за музыки, тайной ненавистью к Агате и павлиньими выходками в их последнем совместном туре. Не зацикливаться, не перебирать, не зацикливаться. — Миш, ты ничего нового мне не сказал. Я всегда это знала. — Ч-что знала? — Как ты к Андрюше относишься, и как он к тебе. Я также на папу твоего смотрела, уж знаю, о чём говорю. — А чё ты так спокойно это? Да мы бы никогда… Это же, блять… — Это любовь, Мишут. Даже не тянет огрызнуться в ответ. Если и она заметила, выходит, все знали? Все видели то, что они так старательно отгоняли от себя, два идиота? Миша подозревал, что не у него одного в мозгах качка длиною в двадцать с лишним лет, и не от всего того, что нюхается или в вену колется. И почему только сейчас, после беспечно брошенных слов всё становится на место? — Я, честно говоря, думала, что в училище у вас что-то было, — Мишу уже давно сложно вогнать в краску, но маме это удаётся всего за несколько слов. Она посмеивается и сильнее ерошит волосы, тихонько гладя свободной рукой напряженную спину, — Как сейчас помню, какой ты счастливый приходил домой, на отца почти не реагировал. А как Андрюшу в армию забрали, совсем другой стал. И расцвёл опять, когда он вернулся. Воспоминания режут без ножа, Миша ведь всё это время пытался не думать обо всём хорошем, чтобы не так больно было. Но разве можно это вытравить? Герыч и то до конца не смог, и предательство не смогло. Миша вдруг вспоминает, как они ездили к бабушке Андрея в Голубково и купались в местной речке, пока просыпающееся солнце окрашивало небо в красно-фиолетовый. Оттуда он и привёз стихи на «Утренний рассвет», а Миша долго не мог выгнать из головы навязчивую мелодию с того утра. У Андрея так сияли глаза, когда он, весь мокрый, с торчащими во все стороны волосами, шептал придуманные только что строчки. Смотреть на него было сложно, а не смотреть — невозможно. Вспоминает и концерты двухлетней давности, когда Миша уже подозревал, что Андрей скоро уйдёт, но верить в это не хотел. Привычно прислонялся лбом ко лбу, утыкался в плечо, шутливо толкался. Молча радовался, что его не игнорируют, только после концертов Андрей или уходил сразу в номер или шушукался с Каспером, почти не удостаивая Мишу вниманием. Обо всех совместных пьянках, прогулках вдвоём по гастрольным городам, о грубоватой, но бережной заботе, несмотря ни на что, вспоминать уже действительно больно. В груди печёт ещё сильнее, инфаркт близится, наверное, жжёт-то как. Вот бы успеть нормально поговорить, хотя бы разок, без литров желчи и вагона претензий. Увидеть, как глаза Андрея горят радостью, а не печалью и ненавистью. 2015 Миша никогда не думал, что можно столько целоваться и не устать. В училище слюнообмены не вызывали ничего, кроме отвращения, со случайными знакомыми вообще не за этим собирались, а с жёнами и объятий хватало за глаза. Ощущение крепких рук, мягких боков и самых родных губ теперь кажется самым лучшим в мире. По-любому лечение что-то всколыхнуло в мозгах, иначе как объяснить, что с самого прилёта Андрея Миша вообще был не в силах от него оторваться? А тот только поощрял, сам ловил в любом удобном случае и обниматься лез, а дальше как по накатанной. Скучал ведь тоже, да и Миша не лучше. Тогда, полтора года назад, всё же набравшись решимости и даже не подкрепив это дело рюмашкой-другой, он стоял под дверью квартиры Андрея, не надеясь ни на что. Миша даже не додумался набрать и поинтересоваться, а вдруг он не дома или Агата тоже дома, и никаких разговоров не получится. На звонок никто не отреагировал, и Миша уже думал по старой памяти начать пинать дверь ногой, как услышал из-за спины тихое «Мих?» Андрей смотрел недоверчиво, когда пропускал в квартиру, когда усадил за стол на кухне и гостеприимно предложил чай или что-нибудь покрепче. Как же тянуло согласиться и послать всё к чёрту, но Миша шёл с одной целью, с одним разговором и надеждой хоть сейчас не похерить последнее. — Так что ты хотел? — какие мы серьёзные, Миша фыркнул, но, не увидев во взгляде Андрея ни капли веселья, натянул на лицо самое серьёзное выражение из своего арсенала. Сашку оно обычно веселило, и она хватала Мишу за щёки, пытаясь своими маленькими ручками вернуть улыбку обратно. — Я это, поговорить. — Ну говори. Да что за непробиваемый, помоги уже, а. Сидит весь из себя, на кружке лого новой группы, в голубых глазах совсем незнакомое выражение. Опоздал ты, Горшочек. Хоть насмотреться успеть, пока не выгнали. Андрей ведь и правда красивый с глазами своими, курносым носом, мягкими гладкими щеками, до сих пор красивый, уж точно в разы лучше забившего на себя Миши. Пусть волосы стали короче, морщин и массы прибавилось, а вот губы по-прежнему сжимаются в тонкую полоску, когда он злится, нога под столом ходит ходуном, когда нервничает, а ладонь тянется к уху с колечком. Миша рассматривал его, совсем забыв, что хотел сказать, и остановил взгляд на футболке. Неужели… — Та самая? Нога перестала дёргаться, зато в игру вступила Мишина. Он так не нервничал, когда в последнем рехабе был. Андреев взгляд неуловимо посветлел. — Ты помнишь что ли? — Помню, конечно. Это ты не помнишь, что я подарков не дарю почти. — Помню я всё. Забудешь такой порыв щедрости от МихалЮрича. — Да чё ты начинаешь, ё-моё. Это ж от души было, увидел тогда это красно-полосатое и сразу про тебя подумал. Андрей спрятал лицо в кружке, и Миша не мог не заметить, как его щеки порозовели. Футболка мира, чтоб её. — Я знаю. Поэтому, — Андрей прокашлялся, — поэтому и ношу. Как напоминание, что ты когда-то обо мне думал. — Ну вот ты чё начинаешь опять? — А как по-другому, Миш? Мне ведь… Чё мне оставалось? — прозвучало совсем горько, Андрей поднял глаза, и Миша впервые за много лет без ошибок считал чужой настрой. Ему ведь тоже больно. Какие им разговоры о главном, если в своём дерьме разобраться не могут? — Нельзя нам так, Андрюх. — А как можно? Чтобы друг друга опять не залили ушатом дерьма? Я… Договорить он не успел. Миша встал, чуть не опрокинул табуретку, и, уничтожив крохи расстояния, накрыл его губы своими. Вообще-то он рассчитывал повременить с этим всем, но Андрей не оставил ни одного шанса. Замер как истукан, даже глаза не закрыл и на поцелуй не ответил. — Миш… Ты чё? Приплыли, всегда же обязательно сначала делать, а потом думать, Мишина нерушимая аксиома по жизни. Он облизал губы и уже приготовился оправдываться, но только сейчас заметил, как Андрей вцепился в его футболку. Так знакомо, будто не кучу лет назад всё было. — Вот так можно. И нужно было давно уже. Я, короче, пошёл — Куда ты собрался-то? Андрей с неожиданной силой дёрнул его на себя и поцеловал. Сам. Его щёки и на ощупь были такими же мягкими и гладкими, а губы то и дело растягивались в бесконтрольной улыбке. Миша задрожал и больно прикусил его нижнюю губу, не рассчитав напора. Андрей будто и не заметил, только растолкал его губы языком, а дальше Миша потерялся окончательно. Даже думать было страшно, сколько времени они потеряли, то собачась, то играясь в лучших друзей. Прав был Балу, всё должно было быть именно так с самого начала. И снова на фоне маячит его ехидная рожа с очень важными комментариями: — О нет, мои глаза, опять вы оскверняете мой диван! В этот раз Миша умнее, он не отрывается от своего занятия и показывает Шуре средний палец, улыбаясь в поцелуй. Андрей сжимает его плечи крепче, и оба не слышат щелчок полароида, как и довольный смешок юного фотографа с закрашенной перегидрольным блондом сединой. — Спасибо скажете, кто вас ещё для семейного архива фоткать будет. Теперь уже Андрей не сдерживается и повторяет жест, Миша тихо ржёт и щекочет его губы. На тумбочке проявляется фотка, за окном падают первые снежинки, дочки скоро должны прилететь, в объятиях смеющийся Андрей, а Миша наконец-то безоговорочно счастлив.