Последняя ставка Хан Джисона

На улице пасмурно. Небо затянуто тяжёлыми серыми тучами, из которых без конца льёт мелкий, назойливый дождь. Очередной промозглый день. Уже неделю стоит такая погода, тучи не пропускают ни единого солнечного луча, наполняя воздух сыростью и тоской. Бесконечные лужи растекаются по дорогам, усиливая всеобщее уныние и мрачное настроение. Джисон выругивается себе под нос, не глядя, шлёпает в очередную лужу. Старые кроссовки противно хлюпают, будто жалуясь на такое обращение, чудом оставаясь в живых. Хан поначалу старался обходить мокрые участки, но в какой-то момент психанул, идя напролом, будто назло собственному здоровью. Хотя мать явно не одобрит наплевательское отношение к самому себе. От этой мысли в груди неприятно ёкает. Джисон сглатывает вязкую слюну, нервно проходясь языком по губам и поднимает взгляд. Вывеска "Soju Pub" знакомо горит яркими красными буквами. Колокольчик звенит, оповещая о новом посетителе. Дверь захлапывается за спиной Джисона, отсекая сырой холод снаружи. Он, чуть сгорбившись, быстрым шагом пробирается между столиками. Бармен, седой мужчина с возрастными морщинами на лице и вечно закатанными рукавами, лишь устало приветливо кивает, не отрываясь от полировки бокала. Они уже давно перешли на стадию молчаливого приветствия. — Две бутылки соджу, пожалуйста, — Джисон криво улыбается, опускаясь на табурет. Это место, третье слева, с потёртой столешницей и едва заметной надписью, оставленной той самой ночью по пьяне, когда он узнал, что Сохи останется жить с бывшей женой. Пальцы автоматически проходят по коряво написанному "Хан Сохи". Джисон тяжко выдыхает, пальцами массируя виски, будто пытаясь выдавить из головы навязчивые мысли. "Сахарный диабет. Операция". Цифры в медицинской карточке матери крутятся перед глазами, сливаясь в одно сплошное месиво. Где взять столько? В горле встаёт неприятный ком, но принесённое барменом соджу быстро прогонит его вниз, он знает этот алгоритм. Пальцы сжимаются в кулак, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей. Позже. Хан подумает об этом позже. Сейчас важно только одно — напиться, чтобы бутылки опустели быстрее, чем его последние глупые надежды на чудо. Джисон закидывает голову назад и пьёт прямо из бутылки, не потрудившись взять предложенную рюмку. Соджу обжигает горло, но ему уже всё равно. Алкоголь — единственное спасение от мыслей, которые без остановки терзают и так уставшую голову. Он жадно присасывается к горлышку, словно пытается утопить в соджу всю свою беспомощность, но чем сильнее пьёт, тем яснее понимает, что сидеть сложа руки нельзя, нужно что-то делать. От этого осознания к горлу подкатывает тошнота. — Чёрт... — Джисон резко вскакивает, едва не опрокидывая табурет. Мир плывёт перед глазами. Зажав ладонью рот, бросается к выходу. "Только бы не здесь, только бы не сейчас..." — проносится в мыслях, но судьба, как всегда, смеётся над ним. Содержимое желудка подкатило к горлу, и он, спотыкаясь, врезается во что-то твёрдое. Раздаётся ругательство, а следующее, что Джисон осознаёт — это холодный пол под щекой и противный запах рвоты, уже не только у него во рту, но и на чём-то... а точнее, на ком-то другом. — Твою ж мать! — сквозь звон в ушах доносится яростный голос. Джисон машинально огрызается: — Мою мать трогать не надо... — и тут же понимает, что лучше бы промолчал. С трудом фокусируя взгляд, он поднимает голову и видит перед собой мужчину. Невысокого брюнетa с резкими чертами лица и тёмными кошачьими глазами, вызывающими неприятные мурашки своей холодностью. Лицо незнакомца искажено отвращением, а на его явно недешёвом пиджаке красуется большое жёлтое пятно, вперемешку с кусочками еды. Хан пытается встать, шатаясь, и протягивает руку. — Извините, я... я не заметил, — хрипло произносит Джисон, но мужчина отталкивает его ладонь грубо: — Глаза из задницы достань, алкашня, — и резко срывает пиджак и швыряет его Джисону прямо в лицо. — Подавись своими извинениями! Прежде чем Хан успевает что-то сказать, незнакомец уже исчезает за дверью, оставив его стоять с воняющим трофеем в руках и направленными на себя взглядами из соседних столиков. — Ну и придурок, — бормочет Джисон, выходя на улицу и с размаху закидывая пиджак в ближайший мусорный бак. — Я же извинился, сволочь. Сам не заметил и врезался, а теперь ведёт себя, как последний ублюдок. Ветер с мелким дождём бьёт прямо в лицо. Хану уже наплевать. Он зло поправляет ветровку и идёт прочь. Ни капли понимания. Ни капли... Джисон бредёт по узкому переулку, под ногами намокшая жёлтая листва, напоминающая о приближении зимы. Час ходьбы, а толку ноль. Воздух, хоть и свежий, не смывает с души липкую плёнку безнадёги. Он — загнанная лошадь. Кредиты петлёй затянулись на шее, долги плодятся, как тараканы за плинтусом в доме. Каждый раз одно и то же: "Всё, последний раз, больше ни ставки, ни скачки", но стоит замаячить очередной игре, и вот он уже, дрожащими пальцами вбивает в телефон номер букмекера. Слово, данное самому себе — дешёвая бумажка, которую ветер уносит первым же порывом. Джисон грубо проводит ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя эту маску позора и жалости. Неудачник. Лузер. Тряпка. Родные ворота скрипят. Звук, от которого сводит зубы. Хан задерживает дыхание, готовясь к очередной порции материнских упрёков, но резко замирает. — Что это? — в ржавую дверь воткнуты письмо и визитка: простая, безликая, с тремя геометрическими фигурами: круг, треугольник, квадрат. — Что за бред? — Джисон хмурится, чувствуя шершавый картон под пальцами. Он переворачивает картонку, замечая номер телефона. — Наркодилеры что ли развесили? — фыркает Хан, напряжённо всматриваясь в цифры. Визитка летит в карман, а пальцы нервно мнут письмо. Что там? Угроза? Чья-то шутка? "Уважаемый Хан Джисон! Мы с радостью приглашаем вас принять участие в нашем уникальном проекте. Вам предоставляется возможность стать одним из победителей, играя в серию детских игр. За каждую победу предусмотрено денежное вознаграждение, которое может стать отличным подспорьем в решении финансовых вопросов, будь то погашение кредитов, долгов или просто улучшение вашего положения. Это не лотерея и не азартная игра, только ваши навыки, удача и шанс получить достойный приз. Подробности будут сообщены дополнительно по телефону, указанному на приложенной визитной карточке. С уважением" Джисон вновь перечитывает письмо. Бумага была качественной, шрифт строгим, без кричащей рекламной пафосности. Но сама суть предложения вызывала лёгкое сжатие в груди. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Детские игры за деньги? Погашение долгов? Пальцы невольно сжали уголок листа. В памяти всплыли десятки историй о мошенниках, разводивших доверчивых простаков на "уникальных проектах", но... Джисон достал визитку из кармана. Ни сайта, ни адреса — только номер. Подозрительно. Хан провёл большим пальцем по буквам, чувствуя, как внутри борется осторожность и азарт. Ну что ж... может, стоит рискнуть? Джисон замирает, веки смыкаются на пару секунд, словно пытаясь собрать в кулак всю свою решимость. Губы беззвучно шевелятся, репетируют слова, которые он будет произносить. Руки с трудом нащупывают в кармане телефон. Экран вспыхивает, освещая его осунувшееся лицо синим светом. Пальцы, влажные из-за нервов, скользят по экрану разблокированного телефона. Цифры набираются медленно, с мучительными паузами, как будто каждой кнопкой он подписывает себе приговор. Один номер. Один звонок. Палец замер над кнопкой вызова, когда резкий несильный, но неожиданный тычок в плечо заставляет его вздрогнуть всем телом. Телефон едва не выскальзывает из дрожащих рук. — Ты где шлялся, аболтус? Голос хриплый, родной до боли. Мать. Он поднимает глаза и видит её — крохотную, сгорбленную, словно сломанная веточка, хрупкую, как осенний лист, но всё такую же несгибаемую мать. Седые волосы, тронутые желтизной, торчат в разные стороны, глубокие морщины, прорезавшие лицо, как трещины на высохшей земле. И глаза. Эти глаза, в которых смешались усталость, обида и... что-то ещё, от чего у Джисона сводит желудок. — Мам, — его голос звучит виновато. — Кто же так пугает, а? — он незаметно прячет визитку в карман. Экран телефона отражает его перекошенное от напряжения лицо. — Ты почему не спишь? — торопливо меняет тему, беря мать под руку, ведя в сторону двери дома. Её костлявое плечо кажется неестественно лёгким, словно жизнь потихоньку вытекает из неё, капля за каплей. — Спать, пока мой непутёвый сын где-то ходит в ночи? — фыркает она, вырывая руку. — Я не настолько плохая мать, — её шаги, мелкие и шаркающие, идут к крохотному столику, где стоит остывший ужин. — Уже холодное, но поесть надо, — вздыхает она, опускаясь на пол с тихим кряхтением. — Сам виноват. Джисон уже тянется к тарелке с кимчи, но резкий щелчок языка останавливает его. — А руки кто мыть будет? Губы сами собой складываются в обиженную гримасу, но Хан покорно бредёт в ванную. Вода хлынула из крана ржавой, мутной струёй, и Джисон невольно поморщился. Опять. Каждый раз одно и то же, прежде чем умыться или помыть руки, приходилось ждать, пока эта рыжая жижа не сменится чистой, прозрачной водой. Минуты три, не меньше. Он вздохнул, постучав пальцами по краю раковины, и терпеливо наблюдал, как ржавчина постепенно исчезает, уступая место холодным, сверкающим струям. Сон намылил руки, медленно растирая пену между пальцами. Мысли снова вертелись вокруг одного: стоит ли звонить сейчас, ночью? В визитке и письме не было указано, работают ли они круглосуточно, но раз уж не написали график, значит, можно? Хотя беспокоить людей в такое время... не слишком ли бестактно? Он смыл мыло, повернув кран, и на мгновение задержал взгляд на своем отражении в зеркале — усталом, с тёмными кругами под глазами. Затем потянулся за полотенцем, вытирая кожу. Когда Джисон вышел из ванной, взгляд сразу упал на женщину. Мать сидела за столом, перед ней нетронутый кимпаб. Рисовые рулетики, аккуратно нарезанные, с аппетитной желтизной омлета и яркими полосками овощей, выглядели так, будто их только что принесли из хорошего кафе, но она даже не прикоснулась. Сердце сжалось. — Ты чего не ешь? — Джисон нарочно сделал голос преувеличенно возмущённым, чтобы разбавить тягостную тишину. Мать лишь молча покачала головой, махнув рукой, но Джисон не сдался. — О, мам, этот кимпаб выглядит просто восхитительно! — с напускным восторгом воскликнул, словно перед ним стояло самое вкусное блюдо в мире. Быстрым движением он схватил палочки, поддел один рулетик и, не обращая внимания на её слабые протесты, ловко сунул кимпаб ей прямо в рот. — Ну-ка, ну-ка, попробуй! Твой кимпаб самый лучший, я не дам тебе от него отказаться! Она заворчала, отстраняясь. — Сам ешь, давай, — она заворчала, отстраняясь, но в конце концов сдалась, нехотя прожёвывая еду. А Джисон уже улыбался во весь рот, поддевая следующий кусочек, теперь для себя. — Вот видишь, как вкусно, — продолжал он, намеренно разглагольствуя о чём-то несущественном: о погоде, о соседях, о случайной новости, которую услышал. Говорил громко, эмоционально, с преувеличенной жестикуляцией, лишь бы только расшевелить её, заставить забыть о грустных мыслях. И постепенно, очень медленно, мать начала отвечать, сначала односложно, потом всё охотнее. И постепенно, слово за словом, напряжение начало таять. Он видел, как её плечи понемногу расслабляются, как уголки губ дрогнули в слабой, но всё же улыбке. И тогда он почувствовал облегчение, пусть и ненадолго. Прорвёмся. Джисон повалился на матрас только глубокой ночью, когда стрелки часов уже перешагнули за два. Разговор с матерью вышел долгим, неожиданно тёплым. Такого душевного общения между ними не было уже много месяцев. Лёжа в темноте, Хан ловил себя на мысли, как сильно скучал по этим простым вечерам, когда можно было просто говорить обо всём на свете. Пальцы автоматически сжали край простыни. Всплыли детские воспоминания: он, маленький, вбегает в дом после школы, сбрасывает рюкзак и тут же начинает взахлёб рассказывать матери о контрольной, о драке во дворе, о новой игре. Она всегда слушала так внимательно, задавала вопросы: "А как прошла контрольная?", "А почему ты не дал сдачи?", "А во что именно вы играли?". Иногда, устроившись у неё на коленях, он засыпал под рассказы о работе или о её собственном детстве в деревне. Горло внезапно сжалось. Эти воспоминания были для него сокровищем, лучиками света перед тем, как всё пошло под откос. Они бережно хранились в самом потаённом уголке сознания, как драгоценные осколки разбитой вазы. Всё разлетелось вдребезги после того, как он потерял работу, а потом и себя. Скачки, долги, воровство у собственной матери, бесконечные бутылки... Он зажмурился, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Мама перестала пытаться помочь не сразу, сначала были слёзы, она перестала смотреть ему в глаза, потом скандалы, после которых у неё поднималось давление, а потом... потом замкнулась, взяв все заботы на себя, произнося ледяное: "Я сама разберусь, раз ты не можешь быть взрослым", когда она буквально отворачивалась, встречая его в дверях. Гневно ворочаясь, он дёрнулся, резко перевернувшись на бок. Хан натянул старое покрывало с выцветшими звёздами прямо до подбородка, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию уюта, но тревога разливалась горячей смолой по венам. Покрывало пахло пылью и чем-то затхлым, но менять его было не на что. Мысли, как стая назойливых ос, жужжали в голове: "Она страдает. Ты заставил её страдать. Но и тебе было невыносимо. Вы оба пытались что-то сделать". Чёртова бессонница. Внезапно, как ударом тока — визитка! Хан резко приподнялся, сбрасывая покрывало. Как он мог забыть? Сорвавшись с матраса, Джисон на ощупь нашёл скомканные джинсы, лихорадочно обыскивая карманы. — Где же... вот чёрт, — пальцы наткнулись на жёсткий уголок визитки. Телефон валялся где-то рядом. Нескольких секунд слепого шарения по полу, и экран вспыхивает ослепительным светом, заставив зажмуриться. Сфокусировав взгляд, замечает 9%. Маловато, но на звонок хватит. Джисон повторно набирает номер. Пальцы сами собой начали ковырять заусенец на большом пальце, пока в трубке раздавались монотонные гудки. Каждый звук отдавался в висках. — Возьмет. Должен взять... — Джисон даже не осознавал, что шепчет это вслух, продолжая методично раздирать кожу вокруг ногтя. — Слушаю, — из телефонной трубки раздаётся низкий, бархатистый бас, звучащий настолько спокойно, что кажется, будто этот человек уже знает, о чём его сейчас спросят. Джисон едва сдерживает внутреннее ликование. Губы сами растягиваются в улыбке, пальцы непроизвольно сжимают телефон чуть крепче. — Это вы оставили мне визитку с письмом? — спрашивает он, стараясь не выдать волнения. — Да, — подтверждает мужчина, его голос звучит так, словно он улыбается. Джисон проводит пальцем по шершавому покрывалу, задумчиво прикусывая нижнюю губу. В голове крутится большое количество вопросов, но Хан задаёт тот, что волнует больше всего. — Я бы хотел узнать… где именно будут проходить игры? На другом конце провода слышится лёгкий вздох, будто собеседник уже тысячу раз отвечал на этот вопрос, но ничуть не раздражён. — Мы собираем всех игроков в определённых точках города и оттуда доставляем на место, — объясняет он размеренно. — Если вы хотите присоединиться, вам нужно лишь дать согласие. После этого я назову место и время встречи. Тишина. Джисон задумывается. Всё это выглядит подозрительно: таинственные письма, анонимные звонки, игры, о которых никто ничего не знает. А что, если за этим скрывается настоящий шанс? В голове всплывают предостережения, сомнения, но вместе с ними приходит и азарт, то самое щекочущее нервы чувство, которое гонит его вперёд. Раздумья длятся несколько секунд. Наконец, он выдыхает и произносит твёрдое: — Я согласен. Словно печать, поставленная на договор с неизвестностью. Теперь пути назад нет.