Сквозь пальцы

***

Если бы Гермиону спросили, в какой именно момент она и Гарри стали одержимы семьёй Малфой, она уже не смогла бы ответить точно. В тот ли пасмурный день, когда Нарцисса и Драко при встрече в магазине обрушили на Золотое Трио потоки едких и омерзительных слов? Или тогда, когда холодный, пронзительный взгляд миссис Малфой дал ощущение, что ты перед ней не человек, а грязное, несуразное недоразумение? Она не помнила. Но знала одно: остановиться было уже невозможно. Стоило Нарциссе появиться в поле зрения — и Гермиона невольно следовала за ней взглядом, а потом и тихими мерными шагами. Сначала она убеждала себя, что это необходимо для того, чтобы узнать, какие замыслы строят Пожиратели, удостовериться, что у них нет новых планов против Гарри. Затем, что она делает это ради безопасности друга. Но постепенно, почти незаметно для себя, Гермиона ловила себя на том, что следит уже не за предполагаемой угрозой, а за самой Нарциссой. И от этого признания её бросало в жар, заставляя нервно оправдываться перед самой собой. «Это всё ради Гарри, ведь он мой друг» Когда она брала у него мантию-невидимку, тот лишь сказал: «Будь осторожна». Гермиона ценила эту молчаливую поддержку: он единственный понимал её странное, необъяснимое упрямство. И вот, день за днём, она проживала двойную жизнь, иссушая себя маховиком времени, будто принося собственную молодость в жертву этому навязчивому занятию. Утренние визиты Нарциссы в кофейню, покупки в бутиках, светские вечера с мужем и подругами — всё это Гермиона знала наизусть, и лишь язвительно думала про себя: «Все они одинаково напыщенные». Но в один из таких, казалось бы, привычных дней, что-то изменилось. Нарцисса свернула в тёмный, узкий проулок, куда раньше никогда не заходила. Сердце Гермионы болезненно ёкнуло, и она поспешила за ней, стараясь не потерять из виду. И тут же столкнулась прямо с Нарциссой, которая встала сразу за поворотом. — Мисс Грейнджер, может закончим уже этот маскарад? Мантия при столкновении уже сползла с головы. Поэтому Гермионе оставалось только снять остальную часть, но она стояла в ступоре. Неожиданно Нарцисса протянула руку и достаточно резко скинула мантию-невидимку, бросив её под ноги. — Так следить за мной будет гораздо удобнее. Вам не кажется? — Я.. я не следила, — пыталась сказать что-то Гермиона, но только заикалась от неожиданности. Ей нельзя было попадаться никому на глаза. Это будет иметь последствия. Срочно нужно было предпринять что-то. Но она не знала что. Оглушить? Наложить забвение? Надо было действовать быстро. Но очевидно, что прошло достаточно много времени за её размышлениями. Потому что Нарцисса смотрела на неё, как на труп, который уже начал разлагаться и вонять. — Попробуйте поднять на меня палочку и окажетесь на том свете, быстрее, чем успеете сказать: «Обливейт». — Вы не должны были видеть меня. — А вы не должны были так бездарно выдать себя, — отрезала Нарцисса. — Вечно задевали витрины, натыкались на людей, громыхали. Из вас вышел отвратительный шпион. — И когда вы заметили? — занервничала Гермиона ещё больше. — Ещё неделю назад, — спокойно констатировала Нарцисса, закатывая глаза. — Н...но, почему только сейчас? Вы поймали меня. Хотя можно было сделать это ещё неделю назад. — Наблюдала. Хотела увидеть, чем ещё вы сможешь меня удивить. — Но как вы поняли, что это не Гарри? — выдохнула она, чувствуя, как с каждой секундой зажимается петля. Гермиона нахмурилась: она-то думала, что действует безупречно. Но с каждой фразой миссис Малфой ей становилось всё яснее — та знала о её присутствии с самого начала. Нарцисса усмехнулась уголком губ, и в этом движении сквозила презрительная насмешка. — О, дорогая, — протянула она, почти мурлыча, — вы слишком разные. У Поттера походка всегда настороженная, словно он ждёт удара из-за угла. Он мальчишка, которому всё ещё страшно. А ты… — она чуть склонила голову набок, в упор глядя на Гермиону, — ты идешь, будто обязана всё видеть и всё контролировать. И, к слову, шумишь при этом гораздо громче. Гермиона побледнела, но не опустила взгляда. — Значит, вы знали всё это время. — Конечно, знала, — лениво ответила Нарцисса, как будто речь шла о пустяке. — Но наблюдать за вами оказалось занятнее, чем я могла бы предположить. Мне было любопытно, когда вы, наконец, заметите, что вся эта охота на призраков — сплошной фарс. — Я делала это ради Гарри, — слишком поспешно сказала Гермиона, и сама поняла, что её оправдание прозвучало жалко. — Ради Поттера? — переспросила Нарцисса, и теперь в её голосе сквозила откровенная издёвка. — Думаете, я поверю, что вы прожигаете собственную жизнь ради этого мальчишки? — она чуть наклонилась вперёд, так близко, что Гермиона почувствовала аромат её духов, резкий и тягучий, как ядовитый мёд. — О, мисс Грейнджер. Попробуйте не лгать хотя бы себе. Гермиона сглотнула, но молчала. Слова Нарциссы впивались в неё, как иглы, и чем дольше длилась эта пауза, тем сильнее казалось, что она стоит полностью голая. — Что же теперь? — выдавила она. — Сдадите меня? Нарцисса чуть вскинула бровь. — О, как грубо. — Её голос зазвучал с ноткой интимности. — Если бы я хотела, то сделала бы это давно. Но… Мне доставляет куда большее удовольствие смотреть, как вы запутываетесь в собственных чувствах. На её губах снова мелькнула тень улыбки. — Так скажите, мисс Грейнджер, — Нарцисса прищурилась, изучая каждое движение девушки, — зачем же вы тратите на меня свою молодость? Вопрос прозвучал как удар. Гермиона почувствовала, как в висках стучит кровь, а дыхание становится неровным. Сказать правду? Немыслимо. Солгать? Слишком рискованно. Нарцисса Малфой смотрела так, будто видит каждую мысль, которую девушка пыталась загнать вглубь себя. Она попыталась собрать в голове какие-то оправдания — снова Гарри, Орден, долг и обязанность, но все эти слова звучали так же глупо, как детская отговорка, произнесённая перед учителем, который уже знает ответ. «Зачем?..» — этот вопрос эхом бился в её сознании. Зачем она каждый раз поворачивала маховик, ощущая, как утекают её собственные годы? Зачем сидела в кофейнях, следя за тонкими пальцами, которые безупречно держали фарфоровую чашку? Зачем задерживала дыхание, когда та улыбалась официантке так, что в груди у Гермионы что-то болезненно сжималось? Она никогда бы не произнесла этого вслух, но ответ уже существовал, он стучал в ней, требовал признания, и именно это пугало её сильнее, чем сама поимка. — Молчите? — Нарцисса чуть склонила голову, её голос был мягким и обволакивающим, словно шелк, которым затягивают петлю. — Мудрое решение. Это лучше, чем ваша неуклюжая ложь. Гермиона упрямо прикусила губу, не сводя с неё взгляда, хотя каждая клеточка тела кричала о том, что нужно отвести глаза, отступить, разорвать этот контакт. — Скучно, мисс Грейнджер, — продолжила Нарцисса, и теперь в её тоне слышалась почти снисходительная нежность, — Вы даже не можете признать, что есть вещи, которые не подчиняются доводам рассудка. У Гермионы перехватило дыхание. Она не знала, как реагировать: бросить вызов? разозлиться? Отрицать? Но всё это звучало бы так предсказуемо, так жалко… — Так скажите, — Нарцисса позволила себе лёгкую улыбку, в которой было и удовольствие, и издёвка, — вы продолжите уверять меня, что следите ради Поттера, если я спрошу ещё раз? Слова зависли между ними, будто воздух внезапно напитался тайной, которую они обе понимали, но ни одна не решалась произнести. Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Её дыхание сбилось, мысли путались, и вдруг, прежде чем она успела остановить себя, вырвалось: — А если и не ради него?! Слова прозвучали громче, чем она намеревалась, и повисли в узком проулке, эхом ударив в каменные стены. Её лицо вспыхнуло, и она тут же прикусила язык, осознав, что сказала слишком многое. Нарцисса медленно приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло удовлетворение тонкое, почти незаметное, но от этого ещё более опасное. — Вот как… — протянула она, будто смакуя каждую букву. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Внутри всё кричало: «Скажи, что это ошибка, солги, откажись от этих слов!», но язык не слушался. Она молча стояла, обжигаемая её взглядом, в котором теперь сквозило не только презрение, но и какое-то хищное любопытство, игра, желание довести добычу до конца. Нарцисса не приблизилась больше ни на шаг, напротив, чуть откинула голову назад. Гермионе захотелось провалиться сквозь землю. — Как это… трогательно, мисс Грейнджер. Грязнокровка, которая прожигает собственную жизнь ради женщины, которую ненавидит. Гермиона резко подняла голову, желая возразить, но голос предательски дрогнул. — Я вас не ненавижу… — Вот именно, — перебила Нарцисса, её глаза сузились от удовольствия. — Не ненавидите. И в этом ваша слабость. Она подчеркнула последнее слово. — А знаете, что самое мерзкое? — Нарцисса склонила голову набок, словно рассматривала редкий, но не слишком удачный экспонат. — Вы ведь сами это понимаете. Каждый раз, когда цепляетесь за оправдание про Поттера, вы слышите внутри собственное враньё. Но продолжаете. Потому что вам нравится эта зависимость. Гермиона стиснула зубы, в груди всё горело от ярости и стыда. — Вы ошибаетесь, — выдавила она. — О, конечно, — Нарцисса позволила себе холодный смех. — Я ошибаюсь. Ведь вы просто случайно каждый день идёте туда же, куда и я. Просто так лишаете себя сна, времени, здоровья. Просто ради дела. Как же удобно так думать, не правда ли? Её взгляд стал острее, пронзительнее, и в нём не было ничего, кроме холодного удовольствия. — Но знай, девочка, — произнесла она почти ласково, — ты уже давно не шпион. Ты — пленница собственной одержимости. И на её губах мелькнула та изящная, жестокая улыбка, которой Малфои владели в совершенстве. Гермиона почувствовала, как последние слова Нарциссы прорезали воздух вокруг неё, лишив возможности дышать. «Ты — пленница собственной одержимости». Это было слишком близко к правде, слишком обнажённо, чтобы выдержать. Она стиснула зубы. И вдруг без предупреждения она резко развернулась, чувствуя, как в животе сжимается что-то болезненное, и одним движением выдернула себя из этой петли. Воздух вокруг треснул от вспышки трансгрессии, и проулок опустел, оставив Нарциссу одну. На губах миссис Малфой появилась лёгкая, неуловимая улыбка, изысканная и довольная, как у охотницы, что позволила добыче сорваться с капкана лишь для того, чтобы та снова вернулась сама. — Слабая, — тихо произнесла она в пустоту, — и потому куда более предсказуемая, чем сама думает. Гермиона вынырнула в гулкой тишине комнаты, но воздух казался таким же вязким и тяжёлым, как в том проклятом проулке. В груди всё ещё мучительно билось сердце, а в ушах стояли слова Нарциссы, не отпуская её ни на секунду. «Ты — пленница собственной одержимости». Гермиона с яростью сдёрнула мантию-невидимку и бросила её на кровать. Ткань упала мягко, беззвучно, но сама она едва сдержала порыв закричать. Её ладони дрожали, будто после поединка, хотя палочку она так и не подняла. — Чёртова Малфой, — прошипела она в пустоту. — Думает, что знает меня лучше, чем я сама… Но слова звучали слабо, жалко, и Гермиона это понимала. Потому что в глубине души она действительно знала. Нарцисса увидела то, что она сама боялась признать. Гермиона прошлась по комнате, сжимая кулаки. В голове вспыхивали обрывки: взгляд холодных глаз, насмешка в голосе, едва заметная улыбка. Всё это жгло сильнее, чем проклятое Круцио. Она ненавидела её за это. Ненавидела и… снова ловила себя на том, что память об этих словах и жестах пульсирует в ней, как яд, от которого невозможно избавиться. «Слабость…» — снова и снова повторял внутренний голос, и чем чаще Гермиона пыталась его заглушить, тем громче он звучал. Она уткнулась лбом в ладони и зажмурилась, ощущая, как внутри копится ярость — и на себя, и на Нарциссу, и на то, что бежать оказалось самым постыдным из возможных решений. Но оставаться там дольше было бы невыносимо. Дни после этой встречи тянулись медленно и вязко, словно по стенкам души стекала густая смола. Гермиона старалась держаться: сидела над книгами, конспектировала страницы так тщательно, будто от ровности её почерка зависела судьба мира; но чем сильнее она сжимала перо пальцами, тем настойчивее в сознании пробивались образы, которые ей следовало забыть. Она вспоминала, как Нарцисса, поправляла шёлковую перчатку лёгким движением запястья, будто музыка её пальцев была частью какой-то скрытой церемонии. Вспоминала, как та, поднимаясь по лестнице, чуть запрокидывала голову назад, словно от врождённого чувства собственного достоинства, будто окружающая архитектура была лишь фоном для её величественной походки. Она ловила себя на том, что помнит даже мельчайшие детали: привычку Нарциссы задерживать взгляд в зеркале чуть дольше, чем нужно; тонкую улыбку, возникающую на её лице, когда никто не видит. И Гермиона мучительно пыталась изгнать эти воспоминания, как ядовитых змей, обвивших её горло, но чем яростнее гнала, тем изощрённее память подсовывала новые картины: изгиб шеи, когда Нарцисса склонялась над чем-либо; тихий жест, которым она уводила прядь волос за ухо; странное, чуть тягучее движение губ, когда та в одиночестве пробовала вино. Она убеждала себя, что маховик — проклятие, что эта привычка разъедает её, как кислота. Она обещала себе каждый вечер: «больше никогда», но едва наступало утро, ядовитое желание возвращалось, и сердце сжималось от тоски, от осознания, что отказаться от этих воспоминаний значит лишить себя воздуха. И в этом заключалась главная пытка: она не могла позволить себе ни идти дальше, ни вернуться. Она существовала в промежутке, где каждый вздох отдавался эхо-образами женщины, которую нельзя было ни забыть, ни быть рядом. Очередной осенний день начинался серо и неприветливо, как будто сам воздух знал, что терпение Гермионы иссякло. Она пыталась сосредоточиться на учебе, на заклинаниях, на всем, что только возможно, чтобы отвлечься, но мысли, как тёмные ручьи, снова и снова стекались к ней: к движению руки Нарциссы, к лёгкому изгибу плеч, к тому холодному блеску глаз, который пробирал до костей. Сердце сжималось от нетерпеливого желания, от жгучего осознания, что больше невозможно оставаться в стороне. Она пыталась убеждать себя: «Не идти. Не использовать маховик. Не…», — но слова теряли силу. Каждый раз, когда она пыталась, образы возвращались ярче, сильнее, отчётливее — и голос в голове шептал, что только один путь вернуть контроль: быть рядом. В один момент она сорвалась. Маховик и мантия снова оказались в руках, пальцы автоматически прокручивали механизм, пока разум, переполненный жаждой и страхом, отдавал приказ: выйти туда, где она. Гермиона снова оказалась на узкой улице Хогсмида, где Нарцисса появлялась каждый день, как всегда, неизменно грациозная и точная в своих движениях. Сердце Гермионы билось так, что, казалось, слышит его вся улица. Она шла следом, осторожно, почти незаметно, но теперь это была не слежка ради друзей. Это всё было просто невозможностью дышать без неё. Нарцисса обернулась чуть позже, и будто на мгновение их глаза встретились. На долю секунды время растянулось, и в голове девушки мигом вспыхнули все воспоминания: запах духов, изгиб пальцев, мягкое, но властное движение плеча. Гермиона не могла отвести взгляд. И не хотела. Она шла за ней, осознавая, что снова нарушает все свои клятвы, что снова поддаётся яду, который, казалось, течёт в её крови. Но этого уже нельзя было остановить. В какой-то момент, Нарцисса снова свернула на узкую безлюдную улицу, но в этот раз Гермиона насторожилась и не последовала за ней без оглядки, как в прошлый раз. Наоборот, замедлила шаг, крепче сжимая палочку. Затаив дыхание, она кралась ближе и вглядывалась в темноту, ожидая очередной засады. Но из-за поворота послышись звуки, которых Гермиона никак не ожидала услышать: приглушённые, тягучие стоны, в которых слышалось что-то запретное. Гермиона остановилась, растерянная, сердце на миг сбилось с привычного ритма, а затем зачастило, будто хотело вырваться наружу. Нарцисса стояла у стены узкой улочки, освещённой редким мерцанием фонаря, её голова была слегка откинута, губы приоткрыты, и рука скользила по шее вниз — так медленно и уверенно, что Гермиона мгновенно почувствовала, как к горлу подступает жар, а лицо вспыхивает. Она попыталась отвести взгляд, сказать себе, что всё это — очередная ловушка, унизительная игра, но ноги словно приросли к земле, а взгляд снова и снова возвращался к тонкому изгибу шеи, к дрожащим губам, к пальцам, что едва заметно двигались ниже. И когда тихий, почти сдавленный смешок сорвался с уст Нарциссы, Гермиона осознала, что та знает о её присутствии с самого начала. — Любите подглядывать, мисс Грейнджер? — произнесла Нарцисса, не оборачиваясь, но в голосе её было столько иронии и сладостной насмешки, что Гермиона ощутила, как невидимая мантия вдруг стала тесной, душной, словно выдающей её затаённые желания лучше всякого заклинания. — Не хотите ли выйти и показать, каково на самом деле быть под вашим взглядом? Нарцисса сделала шаг в сторону фонаря, так, чтобы свет коснулся её силуэта, и вдруг медленно расстегнула верхние пуговицы платья. Она позволила ткани разойтись, открывая тонкую линию ключицы и верхнюю линию груди, и выдохнула так, чтобы дыхание её превратилось в тихий стон, на грани сдавленного удовольствия. — Разве не хотите выйти и доказать мне, что у вас достаточно смелости… чтобы взять то, что я сама предлагаю? — почти шёпотом, но с хищной уверенностью сказала она. Она провела рукой вдоль груди, медленно, вызывающе, будто специально превращая каждое движение в приглашение. Гермиона сжала ткань мантии в пальцах так сильно, что костяшки побелели, её дыхание стало прерывистым и неровным, будто ночь с её сыростью и гулкой тишиной давила на грудь; она понимала, что Нарцисса умна и изощрённа, чтобы позволить себе такие демонстративные жесты на пустынной улице, знала, что скорее всего вокруг них уже наложены защитные чары, и что для неё нет ни одного пути к отступлению. И при этом не могла оторваться от этого манящего зрелища. Мысли спорили между собой, будто внутри неё возникло два противоборствующих голоса: один строгий, резкий, отталкивающий, звучавший почти голосом Макгонагалл, требовал здравого смысла и осторожности, напоминал, что это не что иное, как ловушка, что Нарцисса лишь играет, вытягивая её наружу; другой же был тихим, вязким, почти музыкальным, он нашёптывал соблазнительные слова, заставлял сердце колотиться быстрее и убеждал, что в этих полустонах, в резком движении, с каким Нарцисса распахнула платье, есть нечто большее, чем тщательно разыгранный спектакль. Она прикусила губу, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по телу, словно в жилах вместо крови текло электричество, и вдруг ей показалось, что в этой темноте, под тканью мантии, она становится лишь жалкой тенью, наблюдающей за жизнью, которая ускользает сквозь пальцы; в то время как Нарцисса, напротив, сияет, будто вырывает у ночи право на свет, на власть, на притяжение, которым завораживает даже её, врага, пленницу своих игр. «Уходи», — шептал разум, пугаясь собственной слабости. «Останься», — вторило сердце, с каждым ударом всё громче, и где-то в глубине души она понимала, что ещё немного, и ноги сами вынесут её из-под мантии навстречу холодным глазам Нарциссы, в которых уже, вероятно, прячется едва сдержанная насмешка. И чем ближе Гермиона подходила к этой невидимой грани, тем сильнее ей казалось, что собственное дыхание выдаёт её, что даже ночь играет против неё, и что выбора, по сути, уже нет. Слишком поздно отступать, слишком страшно и мучительно признать поражение, но ещё страшнее — шагнуть на свет, в чужую игру, в которой она одновременно и охотница, и жертва. В конце концов, Гермиона не выдержала. Желание, которое она так долго пыталась подавить, вырвалось наружу. Одним движением она сняла мантию и шагнула к Нарциссе. Малфой усмехнулась, будто ожидала этого мгновения: — Ах, вот оно… Ты и правда, не можешь устоять. Она сделала резкий шаг вперёд — всего один, и расстояние между ними сократилось до того, что Гермиона могла уловить каждый ритм её дыхания. Ледяной взгляд синих глаз пронзал, не оставляя ни капли укрытия, и язвительная усмешка, играющая на бордовых губах, казалась оружием, направленным точно в самое сердце. — Продержалась всего пару дней без меня, маленький слабый львёнок. Даже смешно. Гермиона чувствовала, как все попытки сохранять контроль рушатся: дыхание сбилось, плечи задергались, а руки бессильно свисали вдоль тела. Сердце колотилось так громко, что казалось, Нарцисса слышит каждый удар. Ей было плевать на все колкие слова в свой адрес. Она знала, что всё это фарс со стороны женщины и что сердце Нарциссы бьётся так же сильно, как её собственное. — Так чего ты всё-таки хочешь, Грейнджер? — хищно продолжила Нарцисса, делая ещё один шаг вперёд, почти касаясь Гермионы, — увидеть? Узнать? Или, наконец,… потерять контроль? И тогда Гермиона сделала то, чего её рассудок в любой другой раз не позволил бы: она наклонилась вперёд. Её губы едва коснулись Нарциссы. И в это мгновение все барьеры рухнули: долгие дни сдерживания, наблюдения, жар от слов и взглядов — всё слилось в этом единственном порыве. Нарцисса не отстранилась. Её рука лёгким движением коснулась спины Гермионы, усиливая близость. Её глаза блестели с едва уловимой усмешкой, смешанной с изумлением и явным наслаждением от того, что Гермиона, наконец, перестала прятаться. — Я подумала, что ты никогда не решишься. Гермиона не отступила. Её ладонь скользнула вниз вдоль изгиба талии. Она чувствовала, как Нарцисса расслабляется, принимая это прикосновение, и одновременно играющая насмешка в глазах подстёгивала и разжигала желание. — Я больше не собираюсь убегать, — пробормотала Гермиона, почти шёпотом, но в голосе была твёрдость. Нарцисса слегка наклонилась вперёд, так что их дыхание смешалось. Затем она произнесла с улыбкой, хищно сверкая глазами: — Маленькая гриффиндорка. Интересно, хватит ли смелости на продолжение? — Если думаете, что я боюсь и…, — она не успела договорить, потому что губы Нарциссы снова встретили её, на этот раз чуть дольше, смелее, и требовательнее. — Замолчи, — прошептала Нарцисса с улыбкой. Гермиона прижалась к женщине почти полностью, её руки скользили по талии, спине, обвивая тело, словно заполняя каждый сантиметр пространства своим присутствием. Ладони касались кожи через ткань, ощущая мягкость, тепло, линию каждого изгиба, и в этом прикосновении таилась долгожданная свобода от сдерживания. Нарцисса дрогнула, едва сдержав тихий стон. Губы Гермионы коснулись шеи Нарциссы, сначала лёгкий, почти исследующий поцелуй, затем более глубокий, оставляющий след тепла и дыхания. Нарцисса неожиданно схватила Гермиону за запястье, её хватка была твёрдой и властной с явным намерением. Почувствовав давление, Гермиона почти сразу поняла: Нарцисса не собирается позволить ей отступить. Её взгляд встретился с глазами Нарциссы, и в том молчании было: «Следуй за мной». Без лишних слов Нарцисса трансгрессировала. В одно мгновение Гермиона ощутила лёгкое головокружение и смену пространства: они уже стояли в просторной спальне, где свет мягко падал на тёмную мебель, отражаясь в глянцевых поверхностях, создавая атмосферу закрытого мира, где никто не мог их увидеть. Гермиона опомнилась, ощущая близость Нарциссы, руки которой всё ещё держали её запястье, направляя, но не ограничивая движения. Гермиона аккуратно, но решительно коснулась верхней линии плеч Нарциссы, пальцы слегка дрожали, но хватка была уверенной. Она провела руками вниз по спине, ощущая мягкость и тепло кожи сквозь ткань. Каждое движение было медленным и исследующим. Постепенно Гермиона сдвинула ткань платья с плеч, по линии ключиц, губами касаясь изгиба шеи, оставляя поцелуи там, где только что скользила рука. Нарцисса едва вздохнула, её дыхание дрожало, а лёгкий стон прошёл сквозь губы — отклик, который Гермиона восприняла, как приглашение идти дальше. С большим вниманием и нежностью Гермиона освободила руки Нарциссы от платья, позволяя ткани скользнуть вниз, медленно открывая тело. Она следила за каждой реакцией Нарциссы, губами касаясь шеи, ключиц, едва проводя по плечу, по линии груди, ощущая тепло и дрожь, которые вызывали новые стоны. — Грейнджер… — прошептала Нарцисса, почти невнятно. В это мгновение все стены, что ещё сдерживали Гермиону, затонули в волне желания. Припав губами к шее, она начала нежно покусывать кожу, заставляя Нарциссу дрожать. — Не… — прохрипела Нарцисса, едва слышно, — не останавливайся… Гермиона с лёгкой усмешкой скользнула губами ниже, освобождая грудь Нарциссы от бюстгальтера и обхватив её ртом, начала посасывать. Пальцы мягко исследовали свободную грудь и играли с соском, пока тот не затвердел. — Ах… — звучало тихо, прерывисто. — Ты слишком хороша для пай-девочки, Грейнджер. В это время Гермиона опустилась на колени, зубами стягивая кружевное бельё с Нарциссы. И вид сверху на это действо оказался настолько возбуждающим, что та запустила ладонь в непослушные кудри Гермионы и слегка сжала их. — Только посмей остановиться, — прошипела Нарцисса сквозь зубы. Но Гермиона уже прильнула губами к бёдрам женщины, оставляя на них горячие поцелуи, слишком близко к той точке желания, что пульсировала между ног. — Смеешь меня дразнить? Нарцисса нервно рассмеялась. Гермиона встала с колен и оттолкнула женщину к кровати, параллельно снимая с себя уже мешающую форму Хогвартса. — Нет, госпожа. Впервые это слово прозвучало в здесь в таком опошленном контексте, который Гермиона смогла передать одной лишь интонацией. Руки девушки снова скользили вдоль бёдер Нарциссы, но теперь это были более уверенные действия, с тем нажимом, который не должен быть свойственным для кого-то вроде отличницы-девственницы. Гермиона раздвинула колени Нарциссы и медленно провела вдоль влажного набухшего бугорка между ног. За этим действием тут же последовали нетерпеливые стоны и желание сдвинуть ноги обратно, но Гермиона крепко сдерживала их. — Какие не аристократические звуки, Миссис Малфой. Вы точно из благородного, древнего рода? Гермиона откровенно издевалась над женщиной в отместку прошлым унижениям. — Ещё одно слово и я прикончу теб… аааах Она не успела договорить, пальцы Гермионы уже проникли в неё, заставляя прогнуться в пояснице. Дыхание Нарциссы стало прерывистым. Движения обретали ритм и с каждой секундой ускорялись. — Вы, наверное, хотели сказать «кончу»? Стоны удовольствия раздались в комнате вместо ответа. Свободной рукой Гермиона то скользила вдоль талии, то массировала женскую грудь, то удерживала Нарциссу за бедра, насаживая её уже на три своих пальца. Наклонившись Грейнджер поцеловала внутреннюю сторону бедра. Спустя несколько минут усиленного темпа, дрожь прошла вдоль тела Нарциссы и Гермиона почувствовала, как мышцы сжались вокруг её пальцев. — Мерлин.... Нарцисса обессилено лежала на кровати, одним жестом подзывая Грейнджер к себе. — Не волнуйся. Я умею быть благодарной…