Я буду всегда с тобой

***

      Задумывались ли Вы когда-нибудь о том, как стоит жить «правильно»? Нередки случаи, когда люди, находясь в довольно преклонном возрасте, сожалеют о том, что не сделали чего-то, будучи молодыми и энергичными, что их жизнь прошла зря. Конечно, все эти упаднические заявления зачастую связаны с неминуемым приближением смерти, и любой человек, оценивая свой земной путь, так или иначе назовет хотя бы один поступок, который он сейчас ни за что не совершил. Но разве это не нормально – ошибаться, ошибаться и расплачиваться за свои оплошности? Ведь именно эти ошибки учат нас тем самым жизненным урокам, которые не преподаются в школах и других учебных заведениях, именно они формируют наш образ мышления и определяют дальнейшее поведение в той или иной ситуации. Если не оступался – значит, не жил, и это абсолютная правда. Но что делать, если промахов стало настолько много, что твоя жизнь медленно, но верно катится в бездну?       В отделении полиции было спокойно, что вызывало неподдельное удивление среди сотрудников, ранее сетующих на то, что их ночное дежурство выпало именно на пятницу. Все знали, что вечер после работы, да еще и накануне выходных, москвичи предпочитали проводить весело, отчего частенько оказывались в компании полицейских, оформлявших протоколы о дебоше и хулиганстве либо о драке со всеми вытекающими последствиями как для обидчика, так и для пострадавшего (их практически никогда не удавалось отделить друг от друга, и стороны конфликта периодически менялись ролями в разговоре с участковым). Сегодня улицы молчали и телефон не разрывался от звонков случайных свидетелей какого-нибудь происшествия, что позволяло дежурным выдохнуть и даже, пользуясь моментом, немного вздремнуть.       Павел Федорович Рыбаков, капитан полиции, так и сумел сомкнуть глаз под похрапывание товарищей, но дело было далеко не в посторонних звуках: мысли, роящиеся в голове, не давали ему уснуть. Его отношения с супругой, Диной, оставляли желать лучшего. Женщина упрекала мужа в трудоголизме, игнорируя тот факт, что он единственный кормилец, которому приходилось содержать обоих вследствие сокращений в бухгалтерской фирме, коснувшихся и его благоверную. Безусловно, если бы ситуация позволяла, то Рыбаков навряд ли брал дополнительные смены и больше уделял времени Дине, но пока та находилась в поисках подходящей вакансии, ему ничего не оставалось, кроме как пропадать целыми днями в участке, что супругу совершенно не устраивало. И вот сейчас, перед уходом Павла на дежурство, она закатила ему очередной скандал, оголив и без того напряженные нервы, чем вынудила мужчину серьезно задуматься о разводе, становившимся чуть ли не самым оптимальным решением их проблемы.       – Доброе утро, сонное царство! – звонкий голос патрульного Степы Ясенева эхом разнесся по отделению и, ударившись о стены, достиг ушей полицейских, заставляя их проснуться. Сохранявший все это время бодрость Рыбаков встал с места и приблизился к коллеге, в чьей крепкой хватке извивалась миниатюрная девушка, от которой разило перегаром сильнее, чем от дяди Вани, завсегдатая обезьянников в их районе. – А я вот вам развлечение привез, чтобы не скучали!       – Чего натворила? – непринятие терпкого запаха алкоголя, исходившего от девушки, исказилось хмуростью на лице капитана; он сложил руки на груди и окинул задержанную Ясеневым внимательным взглядом. По его мнению, она мало походила на тех посетительниц их участка, которых Павлу Федоровичу приходилось лицезреть каждый день по долгу службы, из-за чего недоумение по поводу её нахождения здесь определенно присутствовало.       – По словам свидетелей, устроила дебош и спровоцировала драку в общественном месте. Короче, полный комплект, - ответил Степа и шикнул от того, что брюнетка вцепилась в его ладонь зубами в надежде избавиться от нее и тем самым освободиться. Однако попытка оказалась тщетной: полицейский ловко перехватил её второй рукой, которую тут же поднял вместе с девичьей, чтобы исключить повторный акт возмездия со стороны задержанной, - Паш, у тебя наручников случайно нет? Ночная бабочка нам кусачая попалась.       – Сам ты проститутка! – удивившись её способности соображать в подобном состоянии, Рыбаков усмехнулся, протягивая коллеге современные «кандалы», которыми тот тут же воспользовался, застегнув их на тонких запястьях. – Я вообще-то олимпийская чемпионка! Мне весь Пекин стоя аплодировал!       – Да хоть папа Римский – мне фиолетово! – патрульный передал её в руки младшего лейтенанта, направившегося вместе с ней в допросную, и потер место укуса, где остался след от зубов. – Вот же дерзкая штучка! Держи с ней ухо востро, а то кусается она, как видишь, хорошо!       – Это первый привод? – провожая взглядом пытающуюся вырваться брюнетку, посылающую сопровождающего её сотрудника по известному всем адресу, Рыбаков старался припомнить девушку среди частых «посетителей» отделения, однако у него это не получилось, так как Ясенев ответил раньше, чем соображал его уставший от работы и семейных проблем мозг.       – Ну, я её раньше не видел. Может, с другого района? – предположил Степа, на что капитан пожал плечами и тяжело вздохнул, предвкушая веселую ночку в связи с появлением буйной задержанной. – В общем, разберетесь. Мне уже пора ехать, а то Михалыч один остался – вдруг чего.       – Давай, до встречи, - Павел Федорович попрощался с коллегой крепким рукопожатием и взглядом проводил его до выхода. Хлопок двери, символизирующий собой уход патрульного, заставил полицейского устремить свой взор на девушку, чье лицо он достаточно четко видел через большое окно в стене допросной. Она выглядела вполне прилично: ухоженная, в дорогих шмотках, обвешанная украшениями и драгоценными камнями, среди которых выделялся гранатовый рубин на обручальном, по всей видимости, кольце. Попадись брюнетка Рыбакову в обычной жизни, тот бы ни за что в жизни не подумал, что она может даже ненароком нарушить закон – такие женщины в основном придерживаются установленного государством свода правил. Ну а то, что перепила, - пустяки, с кем не бывает….       – Павел Федорович, вы идете? – Костя, недавно пришедший за службу в органы после академии МВД, выглянул в коридор, умоляюще взглянув на капитана. Тот понял без слов, что неопытному сотруднику в определенной мере неловко оставаться долгое время наедине с красивой пьяной девушкой, потому что, хоть и Ясенев отрекомендовал её как проститутку, полицейский едва ли верил этому убеждению, и лейтенант, судя по всему, тоже, раз не сумел пробыть в её компании и пару минут, покраснев, как помидор, и спохватившись о не торопящимся капитане.       – Уже собирался идти, Константин Андреевич, - несмотря на небольшую разницу в возрасте в свою пользу, Рыбаков всегда соблюдал субординацию в общении со своими подчиненными, что в их глазах, в свою очередь, вызывало уважение к начальству. Васин кивнул и скрылся в допросной, и Павел Федорович, собрав в стопку образцы необходимых к заполнению документов, которые прихватил с собой, направился следом, слыша доносившийся до его ушей женский заливистый смех и несвязную речь, свойственную всем перебравшим с алкогольными напитками.       – О, господин начальник пожаловал! – заметив капитана в дверях, брюнетка всплеснула руками и откинулась на спинку стула, развалившись на нем. Рыбаков молча проследовал к столу и сел напротив задержанной, с некоторой педантичностью раскладывая принесенные бумаги перед собой. – А то мы Вас с Костиком уже заждались!       – Меня зовут Павел Федорович Рыбаков, я капитан полиции и заместитель начальника территориального отдела, - отчеканив каждое слово, произнес полицейский, сложив руки в замок и переводя серьезный взгляд на девушку, на лице которой исказилась гримаса удивления, что такая «шишка» занимается её мелким, по сравнению с другими, преступлением, - Вы задержаны по статье 20.1 Кодекса Российской Федерации по административным правонарушениям «Мелкое хулиганство», пункт 1. Так как Вы находитесь на «нашей территории», то прошу обращаться к сотрудникам полиции с учетом званий или по имени-отчеству.       – Хорошо-хорошо, я все поняла, - пролепетала брюнетка, попытавшись принять более серьезный вид и прислонив палец к губам в знак своей покорности, - слушаюсь и повинуюсь, товарищ капитан!       – Для заполнения протокола о задержании нам потребуются некоторые Ваши данные, - мужчина придвинул один из бланков и, достав ручку из кармана рубашки, испытующе уставился на девушку, - представьтесь, пожалуйста.       – Щербакова Анна Станиславовна, - зафиксировав информацию на бумаге, Рыбаков задумался, припоминая, как его сестра, поклонница фигурного катания, восхищалась некой Щербаковой, называя её одной из сильнейших спортсменок в истории.       – Действительно олимпийская чемпионка? – решился уточнить капитан, и девушка, выпрямившись, села полубоком, опираясь ладонями о спинку стула и горделиво приподняв голову.       – А что, не похожа? – мужчина усмехнулся, ведь, несмотря на то что проституткой и преступницей он назвать её не мог, в её слова о высоких достижениях в спортивной карьере ему тоже верилось с трудом.       – Дата рождения, - в продолжение сухого допроса спросил он, пропуская мимо попытку Щербаковой перевести тему разговора на более отчужденный от того, который должен идти в этих стенах. Та же не стала пререкаться и молча приняла свою участь отвечать четко и по делу, хотя желание выступить против системы у неё все-таки было.       – Интересоваться возрастом женщины совершенно невоспитанно, Павел Федорович, - подметила Аня, подперев голову ладонью и игриво улыбаясь. Она уже не контролировала свое поведение (непомерное количество алкоголя в организме давало о себе знать), отчего флирт, пусть и не такой открытый, не воспринимался ей чем-то запретным. Её рука уже накрыла пальцы капитана, легонько проводя подушечками по несколько шершавой коже на костяшках, однако Рыбаков, оторвавшись от бумаг, перевел на неё суровый взгляд, и девушке пришлось сдаться, принимая прежнее положение, - 28 марта 2004 года.       Она была ровесницей Дины Рыбаковой. Павел Федорович, невольно вспомнив о супруге, сжал ручку и сделал усилие, чтобы подавить все еще не отпустивший его гнев от их сегодняшней ссоры. Наравне с этим его охватило некоторое смятение. Как такая молодая симпатичная девушка, олимпийская чемпионка, могла так скатиться?.. Полицейский не имел привычки судить людей, особенно тех, с кем ему приходилось сталкиваться в силу служебных обязанностей, иначе давно бы защитил докторскую диссертацию в области психиатрии. Но бывали отдельные случаи, когда совершенно незнакомые личности вызывали у капитана искреннее сожаление и он погружался в их истории настолько сильно, что жена не раз высказывала ему претензии в его сердобольности. И вот, дело Анны Щербаковой не стало исключением, заставляя Рыбакова о многом задуматься.       В первую очередь, о том, как можно быстро потерять все, что имеешь. Разумеется, он не знал досконально причину её падения с Олимпа, но тем не менее сейчас Щербакова не сидела в своей теплой квартире, не раздавала автографов на какой-то сходке со своими поклонниками, а находилась в отделении полиции, задержанной за хулиганские действия. Её внешний вид, хотя и выделялся дороговизной вещей, не вызывал какого-либо восхищения: волосы растрепались, тушь и тени размазались под глазами, помада стерлась и осталась проплешинами на её губах. То, что позволило Рыбакову сформировать о девушке более-менее приличное первое впечатление, вмиг переменило его; да, возможно, дебош был незапланированным действием и абсолютно не рутинным делом для Щербаковой (для повидавшего многое в своей жизни сотрудника полиции этот вывод имел веские основания под собой), однако аморальный образ жизни определенно стал для неё, представительницы богатого слоя населения, обыденностью. Это и заставило его посмотреть на неё пронзительно-жалостно, именно так, как не нравилось его жене.       – Павел Федорович? – голос лейтенанта вывел Рыбакова из размышлений и вынудил обратить на себя его внимание. Мужчина изогнул бровь, не понимая, зачем Васин позвал его. – Согласно порядку, необходимо провести административный досмотр личных вещей задержанной.       – Проводите, Константин Андреевич, - капитан кивнул, давая свое разрешение, и вновь обернулся к Щербаковой, пока лейтенант, надев перчатки, принялся доставать из женской сумки по одной вещи, раскладывая их на столе перед собой, - Анна Станиславовна, что же Вы такого сделали, что оказались арестованы сотрудниками патрульной службы?       – Ничего особенного, товарищ капитан, - вяло ответила брюнетка с полузакрытыми глазами; по всей видимости, усыпляющий эффект алкоголя возобладал над её энергичностью, из-за чего Рыбаков решил поторопиться с оформлением, чтобы не затягивать дело до утра: он не сомневался, что уснувшую за столом задержанную им даже вдвоем с Васиным не удастся разбудить вследствие крепости сна после пьянки, а особенно такой фееричной, как у Щербаковой, - я просто шла домой, а ко мне какой-то ненормальный пристал, довезти предлагал. Ну, я ему отказала, он начал лапать, домогаться, в машину тащить. Там мимо паренек пробегал, вступился за меня. Началась драка. Этот амбал паренька повалил и давай ногами избивать. Надо было спасать спасителя. Ну, я этому качку и дала бутылкой по голове…. Эх, жалко!       – Качка? – переспросил капитан, дословно записывая показания девушки, что уже клевала носом и находилась в дремотном состоянии. За восемь лет работы в органах он уже выучил наизусть все стадии алкогольного опьянения, что сейчас последовательно прослеживались в поведении девушки: сначала дебоширство с намеком на нарушение собственных прав, затем вызывающее общение, не самая удачная попытка флирта с полицейским, и по итогу все заканчивалось сном вследствие переизбытка концентрации спирта в крови.       – Виски! – промямлила Аня, удобнее укладываясь на импровизированной подушке в виде сложенных на столе ладоней. – Коллекционный был все-таки…       – Очуметь! – воскликнул Костя, в очередной привлекая к себе внимание Рыбакова. В этот раз причина была достаточно веской: пакетик с белым порошком, чья принадлежность к запрещенным веществам не вызывала никаких вопросов, вынудил и Щербакову продрать глаза и взглянуть на лейтенанта, до конца не понимая шума, поднятого Васиным. – Это уже уголовной ответственностью попахивает!       – Анна Станиславовна, откуда это появилось в Вашей сумочке? – сохраняя лицо, поинтересовался Павел Федорович, пока его коллега, открыв пакетик, обмакнул палец в его содержимое и попробовал, как говорится, для подтверждения обвинения. Его скривившееся лицо все сказало за себя: то действительно была наркота.       – Не знаю, - полусонно Аня замотала головой, подперев её, стремящуюся опуститься обратно на стол, — это не мое….       – А чье? – капитан испытующе взглянул на задержанную, что реагировала на ситуацию, имевшую все шансы на привлечение её к ответственности и лишение свободы сроком до пяти лет, абсолютно равнодушно, более заботясь о том, что не слепить глаза во время разговора с полицейским.       – Может, ваш подчиненный мне его подбросил? Я знаю ваши порядки – некого посадить, а звездочку на погоны хочется, вот вы меня и пытаетесь оклеветать!       – Дамочка, полегче! – Васин завелся моментально, и даже нахмуренный взгляд начальника, обращенный в его сторону, не смог остудить пыл лейтенанта. – За оскорбление сотрудника полиции при исполнении можно и в обезьянник на пятнадцать суток загреметь!       – Константин Андреевич, успокойтесь! – вмешался в перебранку Рыбаков, и Костя выдохнул и поджал губы, намереваясь, видимо, сказать еще что-то. – Лучше позвоните Бескудникову и вызовите его в отделение – наркотические вещества как раз по его части.       – Павел Федорович! – появившийся в дверях сержант встал по стойке смирно, отдавая честь присутствующим, выше его по званию. Капитан, услышав свое имя, обернулся, вопросительно уставившись на дежурного. – Вас там на КПП спрашивают, говорят, по важному делу.       – Сейчас подойду, - сержант вышел, и следом полицейский поднялся с места, складывая бумаги в одну стопу, - Константин Андреевич, проследите за задержанной, но, пожалуйста, без лишних разговоров. Роману Петровичу я сам позвоню.       Васин кивнул, и Рыбаков покинул допросную, плотно закрывая за собой дверь. Пустяковое дело приобретало серьезные обороты; за распространение наркотиков, даже если ты не дилер, а простой торчок, карали строго, и любого, у кого находили порошки, таблетки или ампулы запрещенных препаратов, отдавали под суд, а оттуда направляли известно куда. Вот только подписывать такой суровый приговор девушке Павел Федорович не хотел, отчего и искал повод, чтобы этого избежать, в отличие от Кости, настроенного решительно в отношении грубоватой брюнетки, попытавшейся списать свой косяк на него, задев эго молодого полицейского.       А повод, казалось, сам пришел к Рыбакову. По крайней мере, увидев мужчину в строгом костюме около поста дежурного, он точно понял, что этот явился в отделение явно по душу Щербаковой.       – Добрый вечер. Павел Федорович Рыбаков, капитан полиции, - представился полицейский и протянул в качестве приветствия руку, которую незнакомец тут же пожал, - Вы меня искали?       – Олег Васильевич Кондрашов, Федеральная служба безопасности, - мужчина вытащил из нагрудного кармана пальто удостоверение в специфичной синей корочке и, раскрыв его, предоставил Рыбакову, что сразу обратил внимание на звание майора рядом с именем ночного посетителя. – Материалы по Щербаковой у Вас?       – Ну, допустим. А Вы с какой целью интересуетесь? – спросил Павел Федорович, и взгляд майора, казалось, ответил ему красноречивее любых слов. – Понятно. Родина в опасности, и спасти её может только Щербакова?       – Если честно, Родина тут не при чем, - распознав в Рыбакове человека, которому можно доверять, Кондрашов сказал прямо и откровенно, кивнув на заснувшую в сидячем положении Аню со сложенными руками на груди, - просто эта идиотка, которую Ваши сотрудники арестовали, - жена моего очень хорошего друга. Он попросил меня помочь ему, и я не смог отказать.       – Так вот оно что, - капитан также взглянул на задержанную, резко взбодрившуюся от удара по столу, которым Васин и намеревался разбудить её, и вновь перевел взгляд на майора, нахмурив брови, - а почему Ваш хороший друг сам за женой не пришел?       – Стыдно, - удивление отразилось в округленных глазах Рыбакова, и он буквально замер на месте, не ожидая услышать нечто подобное, - он уже столько с ней натерпелся, столько раз она его позорила своими выходками. Теперь вот, по участкам забирать приходится. Далеко не каждому приятно осознавать, что твоя супруга – беспросветная алкоголичка и наркоманка, а признавать это на людях тем более. Вы же понимаете, Павел Федорович, о чем я говорю?       Но Павел Федорович не понимал. Мужская солидарность после сказанного майором ФСБ не проснулась у него внутри, только жалость к Щербаковой усилилась в геометрической прогрессии. Женщина, которую он допрашивал несколько минут назад, нуждалась в поддержке, оказавшись в трудной психологической ситуации, однако близкий человек, собственный муж, лишь брезговал ей, не сумея или не желая найти в себе силы подставить свое крепкое плечо и помочь ей подняться с колен, расправить грудь и вдохнуть жизнь в её зависимое от виски и наркотиков существование. Рыбаков такой позиции не разделял, отчего некоторое отвращение проскользнуло в его глазах, устремленных на стоявшего напротив Кондрашова.       – Забирайте, - капитан отошел к стене, пропуская майора в допросную, и тот, благодарно кивнув, проследовал туда, вызывая немые вопросы у лейтенанта, когда вошедший мужчина, ему незнакомый, без каких-либо объяснений схватил девушку за локоть и, подняв её на ноги, повел на выход, поддерживая за руку. Васин через зеркало в стене недоумевающе взглянул на начальника, но тот лишь отмахнулся, выражая в этом жесте намерение все рассказать позже.       – Спасибо, Павел Федорович. Если когда-нибудь Вам понадобится какая-то услуга, обращайтесь – сделаю все, что в моих силах, - Кондрашов сказал то, что обычно говорят люди в таких ситуациях, чтобы еще раз показать свое превосходство, свой статус, позволяющий делать все, и даже больше. Капитан молча кивнул, однако желания воспользоваться предложением человека, чьи взгляды противоречили его собственным, у него напрочь отсутствовало.       – Доброй ночи, Павел Федорович! – пролепетала Щербакова, напоследок помахав полицейским, включая дежурного, ставшего невольным свидетелем этой не самой приятной картины. Рыбаков опять-таки ничего не сказал, и тишину, установившуюся в коридоре, разрушил хлопок входной двери, за которой скрылись самые неоднозначные посетители отделения, пожалуй, за все время работы капитана в органах.       Сегодняшний вечер определенно оставил на душе Павла Федоровича мерзкий отпечаток. Как писал Толстой, «все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастная семья несчастлива по-своему», однако Рыбаков и не думал, что у кого-то все может быть настолько плохо. Внезапный порыв, возникший под влиянием истории Щербаковой, заставил его достать из кармана джинсов телефон и нажать на иконку с фотографией, с которой на него смотрели блестящие глаза её супруги.       – Алло, Дин, спишь? – заговорил мужчина, как только гудки сменились заспанным женским голосом, от которого с его души как будто упал тяжелый груз и непроизвольная улыбка растянулась на его лице. – Знаешь, я тут подумал. Может, пока погода позволяет, махнем на рыбалку? У меня как раз остались дни с прошлого отпуска – завтра же напишу заявление и поедем, а на обратном пути навестим Тамару Петровну и Игоря Михайловича. Давно уже мы с ними не виделись.       Их брак не был идеальным. Супруги Рыбаковы и ссорились, погрязнув в бытовых и рутинных проблемах, и мирились, однако Павел Федорович точно знал, что свою жену он любит и готов ради неё буквально горы свернуть. И если Дина попала бы в ту ситуацию, случившуюся с Анной Станиславовной, он пошел за ней куда угодно, унижался бы, если то потребовалось, и, в первую очередь, сделал все, чтобы вытащить её из подобного состояния. Видимо, в семье Щербаковой любовью даже и не пахло, либо она была настолько специфичной, что ему, обычному сотруднику полиции из районного отдела, такую понять было не дано.

***

      Оказавшись на улице, Аня почувствовала, как поток свежего воздуха ударил ей в лицо, помогая немного взбодриться. Середина октября, хоть и выдалась необычайно теплой, но все-таки напоминала о себе дуновениями ветра, застигающими прохожих врасплох. От потоков воздуха её глаза, до этого стремившиеся закрыться, моментально разлепились, а тело дрогнуло от холода осенней ночи. Потянувшись после незапланированного сна в отделении полиции, Щербакова запахнула плащ, накинутый на её плечи и, держась за перила, стала спускаться с крыльца в сопровождении Кондрашова, следующего за ней чуть поодаль и контролирующего каждый её шаг, боясь потерять из виду и обречь себя на бессонную ночку, проведенную в её поисках.       Аня не помнила, что именно сподвигло её на очередную попойку. Кажется, она хотела выпить только один коктейль, который стал неотъемлемым атрибутом её существования в целом, и все последующие алкогольные напитки в её планы совершенно не входили. Однако, несмотря на первоначальные мотивы, она снова напилась и снова попала в полицию, где её встречали каждый раз по-всякому: кто-то сажал в обезьянник без лишних вопросов, ожидая появления её властного покровителя, кто-то предъявлял статью административного кодекса РФ и выписывал штраф, который часто превышал истинную сумму, положенную за её правонарушение. И лишь единожды, сегодня, её, как показалось самой Ане, попытались понять, объяснить себе суть её поступков и, по возможности, направить заблудшую душу на путь истинный. Общество капитана и его приятный голос умиротворенно сказывался на брюнетке, и она бы, по своей воле, ни за что не ушла оттуда, но, как ни крути, дома было намного лучше, чем в кутузке, отчего приезд друга Дани, вытащившего её из отделения, воспринялся Щербаковой радостно – перспектива спать на жесткой скамейке в обезьяннике не привлекала её так сильно, как мягкая перина собственной кровати.       Олег Кондрашов, следовавший за Аней, смотрел на неё брезгливо, практически с отвращением. Он не понимал, почему его друг до сих пор не развелся с Щербаковой, ведь та давно перешла все рамки приличного и, по его мнению, нуждалась в хорошей встряске, чтобы прийти в норму, но его советы из лучших побуждений постоянно игнорировались по неизвестной ему причине. Лезть же в чужую жизнь более положенного майору ФСБ тоже не хотелось, поэтому он продолжал сохранять место немого наблюдателя, хотя от предложенной когда-то протянутой руки помощи не отказывался, периодически срываясь с нагретого места на кровати рядом со своей супругой, чтобы вытаскивать блудницу-Щербакову из обезьянника, куда та как будто специально попадала в самых дальних от дома Кондрашова районах Москвы, наказывая того не только отсутствием здорового сна, но и длительными ночными пробками, где терял не меньше двух часов, которые имел законное право провести в постели.       – Данечка! – заметив мужа около машины, Аня бросилась к нему и повисла на шее, крепко стиснув руки между собой. Появление супруги не вызвало у него никаких эмоций; на мужском лице сохранялась гримаса равнодушия с нотками омерзения, что нашло отражение в сморщенном носе и нахмуренных бровях от слишком резкого запаха перегара, исходившего от девушки.       – Олег, прости за все это, - проигнорировав девушку, Глейхенгауз отстранился от неё, пренебрежительно сбросив чужие ладони со своих плеч. Кондрашов не соврал, он действительно испытывал невероятный стыд от того, что ему, достаточно знаменитому не только в узких кругах человеку, приходилось так извиваться, подключать влиятельных знакомых, чтобы вытащить чокнутую жену из участка, держа ситуацию под контролем. Однако поступить иначе он все-таки не мог: безупречная репутация была для него достаточно важной составляющей его публичного образа, и никакая алкоголичка, попавшая в обезьянник из-за не контролированного приступа агрессии или хулиганства, не имела права его позорить.       – В следующий раз отвезу тебя в наркологическую клинику и прослежу, чтобы тебя оттуда не выпустили до тех пор, как всю дурь из головы не выкинешь, - с твердостью в голове заявил майор, погрозив пальцем перед лицом Ани, и, пожав руку Дане, сел в машину, разблокированную нажатием на кнопку брелока. Он предпочел ретироваться быстро, надеясь доспать положенные до будильника часы и поговорить с другом завтра, на свежую голову, чтобы вновь посоветовать ему обратиться к специалистам и образумить свою женушку.       – Хорошо. Ну зачем так орать то? – обратившись к Глейхенгаузу, который совершенно не слушал её, Щербакова усмехнулась и подалась к заведенному автомобилю, вытирая тканью плаща запотевшее от работающей печки стекло. – Олеж, ну прости. Прости, дорогой. Я обещаю, что больше так не буду! Только не ругайся, дорогой! – в знак подтверждения своих слов девушка принялась целовать окошко, отделявшее её от друга мужа, который лишь обреченно мотал головой, понимая, что наркоклиника, пожалуй, остается единственным действенным способом вывести Аню из её жалкого состояния.       – Пошли уже, хватит на сегодня публичных сцен, - Даня зацепился пальцами за локоть супруги, крепко сжав его, и дернул податливое тело на себя, позволяя Кондрашову выжать педаль газа и выехать с парковки, оставляя след в виде выхлопных газов, вылетевших из трубы.       – Не обижайся! – крикнула вдогонку уезжающему автомобилю Щербакова и повернулась к мужчине, который буквально тащил её к черному «Мерседесу», припаркованному неподалеку. – Видишь, он не обижается!       Да, Кондрашов действительно не обижался, потому что ночные вылазки стали для него привычны так же, как утренний кофе с выпуском свежей газеты, приносимой курьером спозаранку. Однако, как известно, любому терпению рано или поздно приходит конец, и его, видимо, наступил именно сегодня, раз, сидя в пробке, образовавшейся на МКАДе так невовремя, он зарекся себе, что это было в последний раз, что больше мужчина не станет пользоваться служебным положением и вытаскивать эту алкоголичку из кутузки, даже ради друга, которому был обязан многим. Эти мысли занимали его всю дорогу до дома и, к удивлению Кондрашова, крутились не только в его голове. В это самое время существовал как минимум еще один человек, полностью разделявший его точку зрения и также, дорогой, прокручивал принятое уже давно решение умыть руки, не бросая даже краткие взгляды на сопящую в соседнем кресле супругу.

***

      Когда супруги вернулись домой, на улице уже светало. Лучи восходящего солнца проникали в квартиру через панорамные окна, украшавшие все комнаты их жилища, и своим блеском вкупе со звуком ключа, прокрученного два раза в замочной скважине, разбудили собаку, развалившуюся на диване в гостиной. Щенок немецкой овчарки, радостно виляя хвостом, подбежал к двери, встречая хозяев. Однако вошедший первым Даня на питомца никак не отреагировал и, обойдя животное, направился в спальню, попутно захватив дорожную сумку из шкафа.       – Марти! – воскликнула Аня, едва её ватные ноги переступили порог дома, и, падая на колени, распахнула руки перед псом, который тут же приблизился к ней и принялся облизывать её лицо, окончательно размазывая остатки макияжа по коже. Щенок со своей животной наивностью оставался для девушки единственным источником нежности в этой душной квартире, отчего она лишь крепче прижала питомца к себе, целуя его в ответ. – Соскучился, мой хороший! Ну все, мама дома!       Аня давно горела желанием завести домашнее животное, но Глейхенгауз всякий раз отмахивался, упирая на то, что она сама о себе позаботиться не может, поэтому говорить о появлении питомца в доме даже не стоит. Но, стараясь держать лицо в обществе, он все-таки сдался и преподнес драгоценного щенка в качестве подарка на годовщину свадьбы, сопровождая это красочным постом в социальных сетях. Пожалуй, мужчина сделал это только ради многочисленных восторженных комментариев, оставленных под постановочными фотографиями, на которых запечатлился момент неподдельного счастья на лице Щербаковой, когда из коробки, обвязанной красной лентой, высунулась мордочка пса, тут же принявшегося тыкаться мокрым носиком в лицо своей новоиспеченной хозяйки.       С появлением Марти Аня почувствовала себя нужной и любимой, пусть даже и не человеком (хотя животные, а особенно собаки, в своей преданности превосходят любого представителя homo sapiens). Даня по-прежнему не уделял её никакого внимания, предпочитая проводить время где угодно, лишь бы не дома, лишь бы не с ней. Марти один ждал её, блудливую и пьяную, всякий раз, когда она уходила на пару часов, а возвращалась с рассветом. Марти охранял её сон, пытался скрасить период похмелья, который со временем стал менее явным – адаптация организма, к сожалению, может быть не только на пользу, но и во вред, ведь теперь для Ани не имело значения, выпить пару бокалов или опустошить целую бутылку, потому что последствия во обоих случаях были одинаково легкими для их переживания. Глейхенгауз же в такие моменты постоянно отсутствовал то на работе, то на званом ужине, то в гостях у своих влиятельных друзей. Даже сейчас, пусть и помог ей выбраться на свободу с помощью удостоверения Олега, вовсе не старался уложить её спать, чтобы утром провести нравоучительную беседу по поводу её запоев и предпринять меры по их излечению. Ему было плевать на Аню, и его нахождение с ней в одной квартире являлось необходимостью для создания образа примерного семьянина, который он так тщательно строил все годы их совместной жизни.       Шум, доносившийся из спальни, вынудил Щербакову отвлечься от ласк своего «сына» и, кое-как поднявшись на ноги, последовать на звук, упуская из вида мельтешащее под ногами животное.       – Дань, ну хватит дуться! Лучше сделай мне чай, пожалуйста! – остановившись в дверном проеме, брюнетка оперлась о косяк, сложив руки на груди. Её вопросительный взгляд устремился к супругу, выбиравшему среди кучи вещей, вываленных из шкафа, свои и аккуратно складывая их в сумку. – Не поняла. А ты куда?       – Куда-нибудь, - отстраненно ответил мужчина, не обращая внимания на наблюдавшую за ним девушку и продолжая заниматься своим делом. Сортировка рубашек и деловых костюмов занимала его значительно больше очередной сцены с пьяной женой.       – Сваливаешь? – пройдя в центр комнаты, Аня усмехнулась, на ходу подбирая мужскую футболку с кровати и бросая её в лицо мужа. Тот решил не реагировать на её провокации и, спокойно подняв вещь с пола, сложил её, отправляя к сумку к остальным. – Думаешь, буду умолять и в ногах валяться, да? – резко наклонившись, девушка запихнула в сумку целую кучу скомканной одежды, не особо заботясь, кому она принадлежит, и выпрямилась вслед за мужем, выглядывавшим на вешалках оставшиеся элементы своего гардероба. – Да иди ты, куда хочешь!       – Рубашку мою коричневую подай, пожалуйста, - равнодушно произнес Даня, будто истерики, закатываемой брюнеткой, и не было вовсе. За годы, прожитые вместе с Аней, он научился пропускать мимо глаз подобные припадки с её стороны. Щербакова, как и ожидалось, не поторопилась исполнить просьбу мужа; уставив руки в бока, она высокомерно осмотрела его, слегка покачиваясь, и оскалилась так вызывающе, как любой, находившийся в состоянии чрезмерного пьянства.       – Сука! – буквально выплюнула девушка и, развернувшись, вышла вон из комнаты. Глейхенгауз на оскорбление, обращенное явно в свой адрес, внимания не обратил, лишь молча прошел к шкафу, где достал пару рубашек, и бросил их в сумку, а затем направился в коридор, где вновь столкнулся с женой. Однако мерзкая ухмылка уже сошла с её лица и сменилась беспокойством, которое мгновенно отрезвило её и отогнало весь сон, так моривший её во время дороги домой.       – Я больше так не буду, - пролепетала девушка, глазами следя за тем, как Даня, даже не взглянув на неё, вальяжно прошел в гостиную и, закрыв ноутбук, убрал его в свой саквояж. Несмотря на то, что в её крови гуляло около двух бутылок крепкого виски, она поняла, что дело действительно приобретает серьезные обороты. Хотя и раньше Глейхенгауз угрожал ей разводом, тогда перспектива оказаться брошенной почему-то не так сильно пугала Аню, как сейчас, когда в глазах мужчины читалось твердое намерение уйти, причем не на ночь, не на неделю, а на совсем, окончательно, безвозвратно.       – Пожалуйста, прости меня, - Щербакова стояла, облокотившись о стену, как нашкодившая школьница, с опущенными в пол глазами. Молчание, которым награждал её Даня, давило на неё, и невольные слезы брызнули из женских глаз. Да только ли говорят эти слезы о сожалении, о раскаянии, о желании измениться? Мужчина знал, что нет, поэтому, продолжая играть слепого и глухого, взял ключи с комода и направился на выход, но его путь оказался прегражден.       – Не уходи, пожалуйста! Я тебя умоляю! – схватив супруга за плечи, Щербакова крепко прижалась к нему, скрепляя руки за мужской спиной. Даня, в презренном жесте подняв ладони вверх, смотрел сквозь девушку, что так яростно препятствовала тому, что стало очевидным для всех. Для всех, кроме неё самой. – Даня, пожалуйста, я не смогу без тебя!       – Ань, подумай лучше о перспективах. Теперь тебе никто не будет мозг выносить: хочешь – бухай, хочешь – нюхай, хочешь – трахайся! – повысив тон, заявил Даня, и звонкая пощечина отлетела от его щеки, оставляя красный отпечаток пальцев на коже. Аня отстранилась от него, смотря безумными глазами на супруга и ожидая на свой порыв ответной реакции, которой, к слову, не последовало. Мужчина, наученный горьким опытом, давно уяснил, что пытаться выяснять отношения с пьяной Щербаковой себе дороже.       – Это было в последний раз, клянусь, - прошептала брюнетка, надеясь своим видом вызвать у супруга жалость и таким образом удержать его, хотя бы сегодня. У неё это получилось: в сердце Глейхенгауза действительно появилась горечь, но только по отношению к себе. Почему он до сих пор здесь? Почему не нашел силы уйти раньше, когда эти попойки и тусовки только-только начинались? Почему он нес весь этот груз уже на протяжении десяти лет?       – В прошлую пятницу было в последний раз, - мужчина ткнул пальцем в грудь девушки и, пренебрежительно толкнув её на диван, скрылся в прихожей, надевая ботинки, стоявшие у двери. Аня, тут же поднявшись, засеменила за ним, цепляясь за широкие плечи в попытке остановить супруга, но тот был настроен решительно, отчего все казалось тщетно. Даже слезы на её глазах не пробуждали в нем толики сострадания!       – Нет, пожалуйста, нет! – понимая, что ничего из её действий не имеет успеха, Щербакова бросилась на колени и, обхватив руками ногу Глейхенгауза, прижалась к ней, препятствуя его передвижениям. Даня тяжело выдохнул, откинувшись головой к стене; он уже порядком устал от этого спектакля одной актрисы, из-за чего держался уже на морально-волевых, чтобы не применить грубую силу, которую до этого момента даже не задумывался когда-либо использовать. – Даня, я тебя люблю. Умоляю, нет!       Последняя фраза, произнесенная Щербаковой, заставила мужчину хмыкнуть. Они никогда не любили друг друга, и оба прекрасно об этом знали. Их брак – фикция, о которой Глейхенгаузу пришлось пожалеть практически сразу после получения свидетельства в ЗАГСе. Конечно, первоначально между ними присутствовала некая симпатия, сподвигнувшая создать собственную ячейку общества, однако и та погасла очень скоро, не оставляя по итогу ничего, за что стоило зацепиться и продолжить тянуть весь этот воз на плечах. В их союзе его привлекала лишь возможность построить блестящую карьеру, что, собственно, и удалось благодаря связям и финансам тестя. Станислав Михайлович Щербаков помог ему отделиться от Тутберидзе и создать собственную академию, где он был главным тренером и начальником, где его слово считалось законом. Ему не оставалось ничего, кроме как мириться с поведением своей жены, но чаша терпения переполнилась уже давно, и сегодня, снимая все ограничения, Даня позволил себе сделать то, что назревало давно, но всегда сдерживалось внутренним голосом: «Не надо. Подожди. Дай ей шанс. Не сейчас». Больше сил держаться не было – сегодня, сейчас, без шансов на исправление.       – Ань, прекрати. Мы с тобой давно чужие люди, и развод – это вполне логический конец для наших отношений, - сухо произнес мужчина, выбираясь из крепкой хватки Щербаковой. Его абсолютно не трогало её убитое состояние, её отчаянный жест буквально валяться в его ногах, лишь бы заставить остаться. Он не видел в её поведении ничего, заслуживающего уважения, да и её саму Даня, можно сказать, пропускал мимо своего невозмутимого взгляда. – Ложись спать. В ближайшее время я отправлю к тебе нотариуса, чтобы уладить некоторые формальности насчет раздела имущества.       И, посмотрев в зеркало, чтобы поправить воротник куртки, Даня ушел. Хлопок двери эхом пробежал по квартире и, добравшись до Ани, заставил её истошно закричать, падая на пол. Отчаяние накрыло её с головой. Одиночество – то, чего Щербакова боялась больше всего, ведь теперь, после ухода Глейхенгауза, который создавал иллюзию хоть какого-то чувства к ней (равнодушный человек, по мнению брюнетки, все-таки не стал бы искать её всякий раз после очередной тусовки), Аня с уверенностью могла сказать, что больше любить её некому. Да и не за что. Кому приятно дорожить человеком, который сам собой едва ли дорожил?       Она потерялась. Запуталась. Каждый её день превратился в однообразное черное пятно, сквозь которое не просачивалось ни капли света. Муж, который сейчас прямым текстом заявил о своем желании развестись, попросту игнорировал её существование. Друзья, хоть и старались как-то помочь, перестали быть авторитетом для девушки, сменившей приоритеты своей жизни и находя более важным употреблять и куралесить, чем прислушиваться к тем, кто хоть мало-мальски переживал за неё. Родители…. Они вообще ничего не знали о ней. Рассказывать им о всех своих проблемах казалось Ане зазорным; даже мысль о том, что она может разочаровать их, когда-то превозносивших дочь чуть ли не до небес, вынуждала её молчать всякий раз при разговоре с мамой, интересующейся её состоянием. И так получилось, что с ней остался только щенок, что, прятавшись под диваном, выбрался из своего убежища и кинулся к хозяйке, слизывая шершавым язычком слезы с её щек. Песик, единственно пытавшийся успокоить девушку, лишь сильнее доводил её, свернувшуюся калачиком на полу в прихожей.       Теперь сказки о старушках, заводивших десяток кошек, не вызывали у Щербаковой смех, потому что она сама примерила на себе роль этих бабушек, лишь сменив представителей кошачьих на псовых. Она осталась одна. И этот крест, Аня не сомневалась, ей придется нести до конца своих дней, потому что рука помощи даже мельком не маячила на горизонте, а самой ей выбраться из этого дерьма навряд ли удастся. Сейчас тем более.