Крылья

      Очередная попытка побега не увенчалась успехом.       Нео не спал сутками, недвижимо сидя на жёсткой табуретке в пустой обсидиановой комнате и глядя на отрезанные крылья, белоснежные перья которых потускнели или были перепачканы в крови. Он не испытывал физической боли, хотя рану заживить ему не помогли: наказание за подрыв выборов, руку к которому он даже не приложил, оказалось более чем безжалостным. Его довели до крайней степени отчаяния, заставив смотреть в глаза той, кого он считал своей последней надеждой, слыша, как она произносит роковые слова, после которых появляются Дровосеки и вяжут его, отсекая то, чем он дорожил больше собственной жизни.       Холод в зелёных глазах напротив бьёт пощёчиной, отрезвляя. «Ты должен жить», — говорит Жираф утвердительно и неукоснительно. Под покровом ночи он пробрался в Монолит, лишив тюрьму охраны и намереваясь освободить преступника. Было легко заставить всех вокруг поверить, что он искренне ненавидит Нео: актёр из него выходил недурный. Жираф освобождает осуждённого без суда и следствия из оков и поднимает его, изрядно схуднувшего, на руки. «Нам придётся оставить их здесь», — безотговорочно произносит, игнорируя бесконечные тоску и мольбу в голубых глазах, слишком сильно цветом напоминавших чистое небо, которое у него забрали.

***

      Жираф взмывает ввысь, схлопывает элитры и, сделав кольцо, раскрывает их вновь, летя дальше. Он виртуозно исполняет всеразличные фигуры, оставляя за собой след от фейерверков. Даже при свете дня сияет, как самая яркая звезда, — Нео тяжело оторвать от него глаз. Сам же беспомощно стоит на земле — летать не на собственных крыльях не так уж сложно, но до смертельного больно. Дело вовсе не в глубоких порезах на спине, хотя элитры прилегают к только начавшим, не без посторонней помощи, заживать ранам, — он чувствует, что предаёт себя. Жираф заставил его насильно порвать с прошлым, оставив буквально всё, что имел, в монолите, и перенёс их сквозь тысячи, если не десятки тысяч, метров практически на границу мира. Он заставил забыть все грубые слова, сказанные с начала их разлада, заставил довериться себе, и Нео верил, безропотно и безоговорочно, как самому себе. Жираф, признаваясь, что не считается лучшим дуэлянтом, всё равно готовит его к мести, помогает вспомнить, как пользоваться эндер-кристаллами, вагонетками со взрывчаткой, и, главное, освоить навык, который сам довёл до автоматизма — маневрирование на элитрах. Элитрах, запрещённых на территории мира. Нео вооружён до зубов заведомо, однако до вылазки остаётся ещё целый месяц. Месяц, чтобы обрести новые крылья. Ярость не перестаёт гореть синим пламенем.

***

      Нео не может не заметить, как корчится, словно от боли, Жираф, видя их с Ники крепкие, граничащие с романтическими, объятия. Говорит с его подругой (слово «предательница» применить к ней Нео так и не смог) подчёркнуто-нейтрально, едва ли не сквозь зубы, старается поскорее выпроводить её, а после долго-долго, ходя вокруг да около, намёками поясняет Нео, что посторонним местоположение политического преступника, на которого объявили охоту, известно быть не должно.       Они меняют дислокацию в ту же ночь. Наутро Жираф конфискует и сжигает слинкованную с Ники книгу у Нео на глазах. У Нео, не сказавшего и слова поперёк.

***

      Жираф смотрит на него мёртвыми глазами, прилетев спустя два или три дня из Центра. Притворяться сторонником оккупированной единственной группировкой и коррумпированной во всех смыслах власти, решения которой разнятся с твоим виденьем мира, безусловно, тяжело.       Одно неверное движение, лишний жест, неправильно подобранное слово: его скрутят на месте, посадив в тюрьму взамен сбежавшего преступника, разыскиваемого сейчас особенно тщательно. Жираф мало говорит с Нео вне тренировок, не обсуждает насущные темы и сухо сообщает о новостях, после уходя в помещение, выделенное под кабинет, для обдумывания возникших в голове идей или разработки новых событий. Ненарочно напоминая Нео, что у всех, кроме него, жизнь продолжается или, по крайней мере, должна продолжаться в привычном ритме.

***

      Жить с Жирафом тяжелее, чем с Ники. По утрам он всё время язвительный и раздражённый, готов накинуться на каждого, кто посмеет открыть рот. Под каждым, само собой, подразумевается Нео, находящийся рядом буквально всё время и готовый ответить на колкие фразы не менее болезненными. Жираф любит в такие моменты давать понять, что ничего «своего» у беглого преступника здесь нет, живёт он на импровизированной базе (в пещере, находящейся посреди ничего) на птичьих правах.       Днём, когда напряжение спадает, оба скрывают недоверие и дискомфорт от неразрешённого конфликта за маской равнодушия. Нео кажется, что спасение человека, на которого открыта официальная охота и за голову которого предназначена непомерно большая награда, — способ Жирафа что-то доказать. Себе или другим — не имеет значения.       Вечером они укладываются в комнатушке в глубине пещеры на единственную кровать, достаточно узкую, чтобы, даже лёжа на противоположных краях, чувствовать чужую спину, и неизменно просыпаются повёрнутыми друг к другу лицами. Это зрелище (наверное, на его счастье) застаёт обычно лишь Нео, встающий раньше и стремительно ретирующийся из-под тонкого одеяла. Тепло тела Жирафа фантомно ощущается на коже ещё час или два.       В одно утро вторая половина постели пустеет быстрее, чем Нео открывает глаза. Лоб покалывает нисколько не предательски.

***

      — Убей их или умри, — перед порталом в Незер, откуда проложена тропа к Центру, Жираф останавливает его, хватая за локоть. Нео знает: идти придётся в одиночку. Высок шанс провала, а Жираф, несмотря на все преступления, что успел совершить, жертвовать собственной репутацией (о характере которой Нео, быть может, и поспорил) не желает.       Заявление, конечно, нежизнеутверждающее, и взглядом Нео демонстрирует всё к нему отношение. Жираф выдыхает: почти вымученно, даже (наверное, Нео показалось) скорбно. Делает шаг вперёд, оказываясь непозволительно близко. Перед глазами каждого стоит чёртов Колизей, от воспоминаний о котором они вполне успешно скрывались год или полтора (Нео не вёл точный счёт ровно четыреста дней).       В ответ раздаётся хмыканье: это худшие проводы из возможных. Нео пытается вырваться из железной хватки, — пора идти, — только чужие пальцы в доспехи впиваются практически до вмятин, спускаются ниже, находя ледяную ладонь. Жираф, как и он, дышит отчего-то загнанно: Нео чувствует дуновения горячего дыхания на губах, через секунду накрываемых другими.       Они, что весьма вероятно, никогда больше не увидятся — вендетта Нео обречена на провал. Жираф кусает нижнюю губу, заставляя простонать от внезапной боли, оттягивает её. Нео приоткрывает рот, пропуская сплетающийся с его язык.       Отстраняясь, Жираф словно нехотя выпускает из своей дрожащей руки пальцы Нео, губы облизывает чуть ли не машинально.       — Если выйдешь победителем — уничтожь элитры и убей свидетелей. И не возвращайся сюда больше.       Здесь их пути расходятся. Дряхлый мостик рушится окончательно. В прошлом белоснежные, как плывущие по ночному небу звёзды, крылья покрываются пылью в тёмной камере. Рядом гниёт тело их обладателя.