Лунная ночь на Днепре

Светлячки метались из стороны в сторону между зеленью травы. Ветер едва слышно касался поверхности воды, на которой уже плавали, словно корабли, пожелтевшие листья дубов, ясеня, ивы. Лань Сичэнь нежно гладил возлюбленного по волосам. Тот отдыхал, лёжа на коленях кузнеца. — Как там твоя цзецзе? — Тихо спросил Лань, прерывая молчание. — Ох. Она…вода поглощает её. Отец и Владычица стараются удержать. — И она до сих пор отказывается поговорить с Вэнь Цин? — Об этом она даже молвить не хочет. — Цзян Ваньинь зажмурился, чувствуя холод страха. Цзян Яньли отдавалась силе всё больше. Русалка почти не боролась. — Это ужасно. — Лань сочувственно вздохнул и посмотрел на небо, что было затянуто тучами. Грозы и дожди участились в их краях. — Она почти не отзывается на мой зов. Лежит на дне и всё. Кожа стала прозрачной… — Тихо прошептал Цзян Ваньинь, прижимаясь к кузнецу ближе. Видеть сестру такой было пыткой. А знать, что ты никак не можешь помочь — медленной агонией. — А если Вэнь Цин сама вспомнит и позовёт её? — Это невозможно. а-цзе забрала все воспоминания. Они в жемчуге, что а-цзе нанизала на леску да повесила себе на шею. Лань Сичэнь прикусил губу. Из груди рвалось предложение, но он не знал как его воспримут. — А если эти жемчужины дать Вэнь Цин? Цзян Ваньинь тихо зарычал. Он сам уже не раз думал об этом, но слышать эту же мысль из других уст было словно неправильно. Кто они, чтобы решать за его сестру? Она настаивала, чтобы эта врачевательница не знала ничего — так почему он не должен следовать наказу и просьбам а-цзе? — Они ведь обе страдают. а-Чэн, Вэнь Цин уже долгое время такая растерянная. Идёт куда-то, делает, а вдруг как замрёт, что пугаешься, али чего случилось. Может она ощущает то, что не хватает чего-то? Русал ничего не ответил, лишь сжал в кулаке пучок травы. — Ты говорил, что Навь не должна вредить Яви. Но тут…это явно вредит Вэнь Цин. И твоей цзецзе тоже. Эти страдания, к чему они? — К чему? — Цзян развернулся и резко сел, выпрямив спину. — К тому, что цзецзе не хочет отягощать твою лекарку. Она желает ей жизни, как и я тебе! Жизни, понимаешь? Кузнец вздохнул и попробовал коснуться плеча русала, но тот дёрнулся как от огня и покачал головой. — Светоч мой, прошу… — Ты не понимаешь, да? Это же ждёт и нас. Мы разные. Я возношу заклятья, ты молитвы. Я часть того, что ныне изгоняется такими как Лань Ванцзы. — Цзян Ваньинь не в первый раз говорил об этом и Лань Сичэнь лишь опустил голову, признавая его правоту. Но что было делать, если душа тянулась к русалу? Что делать, если без его голоса, улыбки — мир казался пустым? Что делать, если всё, что есть в этой жизни — хотелось только с ним? — Мне надобно идти. — Цзян вскидывает голову к небесам, но не двигается. — Останься. — Шепчет Лань Сичэнь и порывисто оказывается рядом. На этот раз он спокойно обнимает любимого и прижимает к своей груди. Груди, где заполошно бьётся сердце. И этой тихой просьбе гордый береговой князь не может противостоять. А потому разворачивается и целует. Целует так, будто он тот, кому отняли воздух, да вот вернули и страждущий истошно пытается вдохнуть больше и больше, кажется, уже задыхаясь. — Мой свет. — Шепчет между поцелуями Лань Сичэнь, растворяясь в этом самом мгновении. Русалу хочется плакать. Плакать от того, что счастье слишком сильно, что горести там, где-то скрываются и ведь настигнут! Настигнут и он будет страдать, но как отказаться? Цзян не знает. Он продолжает целовать, укладывая их на траву. У них никогда не будет свадебного ложа, но сегодня, как и многие вечера до этого, они возлягут на земле, связанные не клятвами и обещаниями, но нитями чувств, что так благосклонно протянула между Мара. Дождь льётся, стуча по невидимой глазу преграде, накрывающей двух сплетённых между собой тел.

***

Она уже почти ничего не чувствовала. Лишь то как каждый, даже самый маленький поток вливается в единый, как вода становится ею, а она – водой. Боль отходила, как и ощущение тревоги. Оставалась лишь прохлада, что понемногу сковывало всё её существо. – а-Ли! – Голос отца позвал в который раз. Вырвал из колыбели, где так хорошо. – Не хочу. – Она замотала головой, сжимаясь в пузырь. Но сильные руки водяного нежно провели по поверхности, напоминая о временах, когда в детстве эти же ладони толкали её вперёд. Временах, когда мир казался таким простым и понятным. – а-Ли, прошу. – Отец шептал настойчиво. Не отступал. – Ты говорил, что любовь это дар. – Она ощущает как в том месте, что было её глазами, появляется соль. – Почему тогда я страдаю?! Всегда! Рябь неровными волнами пошла повсюду. Ярость. Гнев. Она не контролировала всплески. Ей хотелось поднять воды выше, чтобы каждый услышал как ей плохо. Впервые не быть невидимой. – а-Ли, любовь тут ни при чём. – Отец качает головой и обнимает нежно, трепетно. Как после рождения. – Ты выбрала такой путь. Али нет? – Я не хочу приносить страдания. Не хочу видеть страдания. – Слова срываются прежде, чем она даже успевает осмыслить их. – Увы, всегда кто-то будет ранен. – Слегка улыбается отец, а в голосе так и звучит надлом. – Ты ранил всех. Отдал власть. Ты отказался и вода жаждет меня теперь. Она знает. Чувствует. Как долго стихия ждала её. Как если что, та готова перекинуться на младшего брата. Воде нужен тот, кто сольётся воедино с нею, кто будет ощущать больше, чем просто поверхность. – Я не хотел быть во главе. Не для того появлялся во тьме. – И потому теперь я слышу все эти голоса прошлых водяных?! Прошлых владык! – Журчание становится громче, оно наседает со всех сторон, призывая вернуться в колыбель. В покой. – Прости. – Это всё, что он может сказать. Всё, что она слышит перед тем как погрузиться вновь в забвение. Когда голова в следующий раз проясняется, она чувствует, что отец по-прежнему рядом. И слышит его тихое признание: – Я никогда не желал править. Был мой брат. Но он ушёл. И ничего не оставалось. А потом появилась твоя мама. Такая сильная ведьма, которую сгубила собственная горячность. И она стала чудесной Владычицей, хотя и не растворилась, как прочие. Но и я не хотел бы того. Ни ей, ни тебе. а-Ли, всё в твоей власти. В её власти? Разве можно переписать древние законы? Разве можно пойти супротив сил, что были до неё, что будут после? – Папа. – Впервые она зовёт его просто, без титулов и официоза. Вновь малёк, что желает тепла. – Я рядом. Воды волнуясь, ожидают, когда она даст слабину. Когда будет возможно поглотить. А она лишь сильнее сжимает единственное, что есть у неё сейчас не эфемерное. Бусы. Те, где заключена любовь. – Не хочу страдания.