Лунная ночь на Днепре

Вэнь Кэсин с почтительностью накрывает тело Лань Сичэня плащём. Битва кончена. Козаки гнали отступающих на север, желая изгнать заразу подальше. И староста бы радовался, да только Лань Сичэнь и ещё с десяток жителей пали. Вэнь Цин, отрада сердца и души, сгинула. И боль терзала сердце с новой силой. Вэнь Жохать зажимал сочащееся кровью плечо, уже отмахиваясь от раны на боку. — Главное бы руку не потерять. А живота своего не жалко. Дотлевали угольки домов, что подожгли враги. Их было не так много, за что Вэнь Кэсин был благодарен Всевышнему. Цзинь Гуанъяо стоял рядом и был бледен словно сама смерть. Он смотрел на Ланя и глаза его краснели, что вот-вот сорвутся слёзы. Но губы упорно читали какой-то псалом, словно защиту, которая могла бы отвернуть беду. К ним твёрдо вышагивая, подошёл Нэ Минцзюэ. Сглотнув ком в горле, он положил руку на плечо Цзиня, что никак не отреагировал и лишь продолжал шептать. Где-то там, вдалеке, занимался рассвет.

***

Гроб. Последнее пристанище человека. Там, где закончится всё, а если верно жил, начнётся что-то более возвышенное, праведное, заслуженное. Так считал Лань Ванцзы. И над гробом матери, и над гробом отца. Но сейчас, стоя над гробом брата, Лань Ванцзы сомневается. Также как и тогда, когда в таком же лежал Вэй Усянь. Только ведьмак смог вскочить и жить с ним, а брат. Брат умер. По-настоящему. Навсегда. Пламя свечей неровно колыхалось от ветра, гуляющего по ветхой церквушке. Лица с икон смотрели также как и раньше, но для семинариста почему-то их взгляды казались теперь насмешливыми. Сзади чьи-то руки обняли его, прижалось тело к телу. — Вэй Ин. — Я тут. Они стояли молча, разделяя боль и скорбь на двоих. — Когда я молился за мать и отца, то ощущал их присутствие. А теперь…я не ощущаю его, Вэй Ин. — Лань Ванцзы сжал веки. Вэй Усянь лишь выдохнул и обнял сильнее. — Вэй Ин. Ты знал об этом? Твоя богиня говорила об этом? — Мара не говорит. Она показывает. И нить Лань Сичэня была таковой уже долгое время. Я…ничего не мог сделать. Внутри Лань Ванцзы оборвалось что-то. Что-то важное, что-то что грело душу. — Ничего? — Ничего. Стараясь дышать, Лань Ванцзы говорит тихим содрогающимся голосом: — Упокой, Господи, душу раба Твоего, новопреставленного кузнеца Лань Сичэня и прости ему вся прегрешения его вольные и невольные, и даруй… Он сбивается. Понимает, что спазм сдавил горло и не может закончить словами «ему Царство Твое Небесное!». Не может. Потому что не чувствует душу брата, столь чистую и вечную нигде. — В Нави его нет. — Нет? — а-Чэн в тоске. Это всё, что может сказать ведьмак. Русал знал, что любимый умрёт. Знал. Но то, что оставит его — о, это было ударом, от которого Цзян Ваньинь не отойдёт никогда. Он будет винить себя, что не настоял на обрядах, что не закрепил душу кузнеца за Навью. Что не склонил его к себе. Берега рек да озёр пожухли, стали зыбкими да болотистыми, отвечая на скорбь, поразившую их хозяина. И пока в церквушке брат прощается с братом, русал, что любил кузнеца, беснуется, плачет. Цзян Ваньинь надрывал горло и пел, пел, стараясь привлечь душу Лань Сичэня, но тщетно. Тишина. Гнетущая и неумолимая. А в ушах князя звучит не кровь — ей не течь по его венам, — там голос. Нежный, светлый, что зовёт его «светоч». — а-Чэн. Новая владычица, сестра любимая старается обратиться к нему, но он не оборачивается. — а-Чэн! — Не надо. Он не ответит. — На прозрачное плечо Владычицы кладётся мёртвенно-бледная рука её супруги. На шее госпожи Цин поблескивают бусы из двенадцати белых жемчужин, посередине которых ярко сияет красная. — Но… — а-Ли, дай ему время. — Госпожа Цин притягивает Владычицу в объятия и в свете луны эти двое кажутся иллюзорным видением, чистым свечением, что пронзает ночную мглу.