Меч и Я.

После спасения Кучики Рукии и принятого ей решения остаться в Обществе Душ дел у Куросаки Ичиго прибавилось. Теперь ему надо было справляться с пустыми, бороздящими просторы Каракуры, и за себя, и за Рукию. Раза в два дел прибавилось, а то и в три, ведь гордый квинси Ишида Урю потерял силы квинси – но не гордость! – в том самом Обществе Душ благодаря аномальной активности одного хитро утёкшего тайчо. Хотя аномальность для Куроцучи Маюри всегда была нормой. Жаль, что осознание этого факта ничем не могло помочь в ситуации с рыскавшими по Каракуре пустыми, с которыми теперь энергично сражался Куросаки в компании Чада и Орихимэ. Куросаки порой уставал: пустые-то не дремали, удостоверение временного шинигами могло запищать и среди ночи, выдернуть из сна, и Ичиго подрывался и бежал побеждать и освобождать этих несчастных пустых, угрожавших спокойствию города. А школу на утро никто не отменял. Усталость периодически накатывала просто невозможная. Очень хорошо, что можно погрузиться в медитацию и отдохнуть. Но такой вариант Ичиго не подходил. У Куросаки всегда было всё не как у нормальных людей, – может быть, за это его многие и любили? – и вместо медитации у него были посещения своего внутреннего мира. Места, где его душа находила утешение, где он мог встретиться с той частью себя, которую он так долго хотел понять и контролировать; места, где он вёл, как ему казалось, философские разговоры и совершенствовал контакт со своим зампакто Зангецу. Внутренний мир обладал лихим сюрным интерфейсом, но для жизни, что удивительно, был вполне пригоден. Периодически там резвился Пустой, изо всех сил желая поддеть Ичиго. Но Куросаки не вёлся – он общался с Зангецу, понимал его всё глубже, таким образом постигая самого себя. Зангецу тоже постигал… что мог и развивался, как получалось, по крайней мере, так это выглядело для Ичиго: что его духовный меч развивается, взаимодействуя. …Внутренний мир снова встретил Ичиго тишиной и гулким эхом ветра. Небоскрёбы уходили в серое небо, отражаясь в водной глади, пространство дрожало в отражениях. Воздух сегодня был пропитан запахом озона, собиралась гроза. Куросаки так устал, что готов был впасть в депрессию и апатию, тогда небо разразилось бы затяжным дождём. Который так не любил Зангецу. Он не хотел мокнуть и уже продумал план, который должен был подействовать.  Зангецу, верный зампакто Ичиго, стоял перед ним в развевающемся плаще как всегда, высокий, худощавый, с длинными волнистыми волосами и карими глазами, скрытыми за стёклами солнцезащитных очков. Сегодня глаз его Ичиго не видел, но ему Ичиго уже не раз удавалось их рассмотреть, и он помнил их цвет. С Зангецу было что-то не так: в нём не было этой привычной спокойной, несколько отстранённой силы, а словно горел тихий огонь, который Ичиго никогда прежде не видел. Огонь, который был одновременно притягательным и пугающим. – Ичиго, – голос Зангецу был низким, бархатным, но в нём звучала сталь. Он медленно шёл вперёд, и каждый его шаг отдавался эхом в пустом пространстве. – Ты устал. – Точно, старик. Но в целом я в порядке, – ответил Ичиго, придав голосу уверенность. «Может быть, он злится, потому что я пару дней не приходил поговорить?» – подумал Куросаки. Зангецу слегка усмехнулся, или показалось? – В порядке? Ты истекаешь силой, как раненый зверь. Твоя душа истощена. И ты знаешь, что я чувствую это. – А ты умеешь поэтично говорить, Зангецу. Мне кажется, я не всегда могу совладать со своими эмоциями, – задумчиво ответил Ичиго. – Слишком усердствую, поэтому моя сила тратится впустую. Наверное, это ты и почувствовал. Зампакто приблизился ещё на шаг, и Ичиго почувствовал, как его собственная духовная энергия пульсирует в ответ на присутствие Зангецу. Это напоминало притяжение двух магнитов, но с оттенком опасности. «Почему я в опасности в своём же внутреннем мире?» – в недоумении вскинул бровь Ичиго. – Тебе нечего бояться, Ичиго. Ведь я здесь, чтобы оберегать и защищать тебя. Помочь тебе успокоиться и расслабиться. Я всегда пойму и поддержу тебя, что бы ты не делал. – По-моему, ты темнишь, старик Зангецу, ты говоришь так… – Куросаки задумался, подбирая слово. – Уклончиво? – подсказал Зангецу. – Да, именно! – обрадовался Ичиго, – я думаю, ты не станешь поддерживать меня в том, что принесёт мне вред. Зангецу напрягся, он не хотел, чтобы всё опять свелось к философской риторике, сегодня он просто хотел Ичиго. – Ты не знаешь всего, что можешь найти в своей душе, Ичиго. Пока ещё не знаешь. Теперь Зангецу стоял вплотную, глядя на Ичиго сверху вниз, а тот серьёзно размышлял над тем, что можно найти в своей душе и почему старик… – Ты слишком близко, Зангецу. – Да, – спокойно выдохнул зампакто. Если бы Ичиго в этот момент прикоснулся к его груди, он услышал бы, как быстро стучит сердце, понял бы, как тяжело выглядеть таким безэмоциональным. Но Куросаки просто сказал: – Так отойди. – Нет, Ичиго. – Что-то я не понял, что у нас тут за странное времяпровождение, старик? Ты вторгаешься в моё личное пространство, теперь это называется понять и поддержать? Зангецу не сдвинулся ни на миллиметр. Он видел, что хотя Ичиго и картинно препирается, он заинтересован в продолжении, он заинтригован и рад происходящему: предгрозовое небо, готовое обрушиться ливнем светлело, ветер утих. – Ты хочешь побеждать, Ичиго, – вместо ответа сообщил Зангецу. – Ты опять игнорируешь мои вопросы. А ещё ты ко мне прижался. «И двинуть бы тебе коленом, но не хочется. У нас сегодня тактильная вечеринка…» – с прискорбием подумал Ичиго, – «Неужели я настолько устал, что мне нужен сейчас такой отдых и расслабление в его компании? Дожился». – Ты хочешь защищать тех, кого любишь. Но для этого тебе нужна сила. Сила, которая не знает границ. Сила, которая не знает жалости, – продолжал начитывать свою мантру Зангецу, и его голос становился все более гипнотическим. – И ты можешь дать мне её, – подытожил Куросаки. – Именно, – Зангецу продемонстрировал своё умение игнорировать не только вопросы, но и сарказм. Он обнял Ичиго, склоняясь к нему, их лица оказались совсем рядом. Ичиго чувствовал дыхание Зангецу на своей коже, и это было приятно. – Я не знал, что мы до такого дойдём, извращенец, – успел трагично резюмировать Куросаки, прежде чем Зангецу поцеловал его. Сначала Ичиго не отвечал, но и не отталкивал, ему было интересно, как далеко зайдёт старик, что на него вообще нашло. Что было удивительно, так трепет: Зангецу, целуя его, слегка вздрагивал. «То есть, он делает это не от скуки, не потому что весело, а потому что я нравлюсь ему? Или он просто двинутый... Как всё с этим зампакто сложно, с его внутреннем миром в моём внутреннем мире», – вздохнул Ичиго, начиная отвечать на поцелуй. «Я ведь уже целовался раньше! Не важно, где, с кем и когда, и что один раз всего было, сейчас я проявлю свои навыки!» Ичиго слегка пососал нижнюю губу Зангецу, а потом проник в его рот языком, не встретив ни малейшего сопротивления, но чувствуя, как сердцебиение зампакто участилось. «Ему нравится так», – понял Ичиго. –  «Он принимает меня, позволяя делать всё, что я хочу. Но хочу ли я серьёзно чего-то? Я ведь никогда даже не фантазировал о нём, он и на тренировках меня доставал, мне его и в жизни хватало». Почувствовав, что Зангецу одной рукой осторожно гладит его по спине, спускаясь ниже, а другой уже пробует расстегнуть молнию на джинсах, Ичиго отстранился, высвободившись из объятий. – Эй! Подожди, Зангецу, подожди, – сказал Куросаки, удивляясь своему сбившемуся дыханию, – мне надо всё обдумать. Ичиго смотрел в ставшие почти чёрными от желания глаза Зангецу. – Не надо, Ичиго. Если ты начнёшь думать, тут станет пасмурно, а если додумаешься до чего-нибудь, ещё и дождь может начаться, а я это не люблю. Вдруг Зангецу замолчал, удивлённо воззрившись куда-то за спину Ичиго. Он проследил за направлением взгляда зампакто, и увидел вдали одинокое расцветшее сливовое дерево. Ичиго хмыкнул: – А если мы займёмся сексом, то тут целая роща зацветёт, да? Клумбы заколосятся? Этого добиваешься, дизайнер ты ландшафтный? Зангецу многозначительно молчал, ничего не отрицая. И Ичиго продолжил: – Я не готов пока терять свою невинность со своим же мечом. Я об этом даже не думал. И потом, старик Зангецу, как мы будем смотреть друг другу в глаза после этого? Всё ведь изменится. – Всё уже изменилось, Ичиго, – не отказал себе в удовольствии пафосно заметить Зангецу. – Я так не думаю, – Куросаки был непреклонен. – Сейчас ты спишь, Ичиго. – Отлично. У меня эротический, – это слово он произнёс с сомнением, – сон про мой зампакто. С кем не бывает? А почему тебя вообще эмм.. прибило делать со мной такие вещи? – Это поможет тебе стать сильнее. И мне поможет, Ичиго. – То есть твои цели прагматичные, да? «Стать сильнее, мы как будто в шонэн-манге», – подумал Куросаки, – «но методы тянут на шонэн-ай…» Показавшееся недавно на небе солнце начало клониться к закату. – Ичиго! Я хочу, чтобы мы стали единым целым, без компромиссов, без страха. Я хочу, чтобы мы утолили эту жажду вместе, – драматично сообщил Зангецу. – Снова здорОво! У меня пока к тебе этой жажды не возникло, если ты не заметил, – Ичиго было даже весело. – А говорить ты можешь долго и… – Витиевато, – подсказал Зангецу. – Точно-точно! Какой у меня умный зампакто. Я, должно быть, самый счастливый шинигами на земле. Весенний закат в мире с сюрреалистическим городским пейзажем был прекрасен. Ичиго и Зангецу подошли к сливе и с интересом рассматривали её цветы. Они почему-то были зеленовато-фиолетовыми. Что уж получилось. План удался лишь отчасти, но надежды зампакто Куросаки Ичиго не терял, выбирая другой, более хитроумный, вариант будущего, которое ещё не наступило. «Я должен сильнее на него надавить в следующий раз, не оставлять ему выбора, разбудить в нём желание, продолжить с того места, на котором мы остановились. То как он целовался… Его интерес неопровержим, чем бы он не был вызван. И ещё. Ичиго стал очень умным. И это был явно не его первый поцелуй», – ревность терзала его, – «но возможно, только второй». – До встречи, старик! – Ичиго ушёл в закат по зазеленевшей под его ногами траве. Яхве просыпается в Зильберне, и от Хашвальта не ускользает тень мечтательной улыбки на лице императора квинси. «Наверное, он видел приятное и прекрасное будущее», – думает Хашвальт.