Кассета с воспоминаниями

      Кунаи под её почти всевидящим взором вспыхивают, как копья света, и в тот миг он врывается в её жизнь, словно молния или огненный шар — ослепительный и ужасающе прекрасный, чтобы его можно было не заметить. Хината не слишком жалует осень. Стоит листьям потерять хлорофилл и сморщиться, окрасившись в багряный и бурый, как ей начинает казаться, что мир снова умирает. И тогда пробуждается старый детский страх — несмотря на улыбку матери, насмешки двоюродного брата и упрёки отца, — что именно в этом году зима не кончится никогда, и снег будет идти и идти, до скончания времён. Хотя настала осень, увядание пока не слишком заметно, и в нагретом воздухе ещё держится отблеск лета, словно крепко зажатый в чьём-то кулаке, не позволяющем ему растаять окончательно. Отрицание — лучший друг памяти. Бой вокруг идёт на спад; волны отхлынули и больше не накатывают. Хината окидывает поле млечным взором Бьякугана, сжимая в руке кунай: чакры осталось слишком мало, чтобы полагаться на Дзюкен. Учиха в чёрно-красном, — и отражение, и противоположность Хьюга в бело-сиреневом, — начинают отступать, разбиваясь на группы, как и всегда. Они никогда не задерживаются на поле боя, предпочитая ударить и отступить, а не ввязываться в долгую схватку. Сегодня они оказались в невыгодном положении. Они исчезают в лесу, но один задерживается, наблюдая за убегающими. Он кого-то ждёт, понимает Хината. Это мужчина, совсем молодой, не старше двадцати двух или двадцати трёх лет, и, что редкость для Учиха, с копной вьющихся смоляных волос. Он высок и худощав; его окружает аура запертого в клетке льва: выжидающего, мечущегося и без устали наскакивающего на стальные прутья. Когда их взгляды встречаются, его лицо озаряет странная, медленная усмешка. Слишком лёгкая и беззаботная — на фоне крови, боли и предсмертных стонов она кажется неуместной. И всё же она есть, и на миг Хинате кажется, будто эта улыбка затмевает собой солнце. Этот миг тут же тает. Высокий Учиха замечает того, кого ждал, хлопает его по спине, и тот устремляется прочь, растворившись среди деревьев вместе с сородичами. Первый же, что встретился взглядом с Хинатой, задерживается ещё ненадолго. Сквозь кроны пробивается солнце, и он снова ловит её взгляд, а в следующее мгновение озорно подмигивает — и тут же исчезает, стремительный, как стрекоза, подхваченная попутным ветром. Хината сдерживает желание вскинуть бровь. Он… только что ей подмигнул? Учиха с чувством юмора… Что-то новенькое. — Хината-сама. — Чья-то крепкая ладонь касается её хрупкого плеча. — Сегодня победа за нами. Сейчас лучше вернуться, пока они не успели перегруппироваться. Лёгкое, едва заметное движение подбородка призвано обозначать кивок. — Хорошо, — шепчет Хината и, развернувшись, следует за соклановцами домой.

***

По легенде, Хьюга произошли от Учиха. Среди бесчисленного множества преданий именно в этом Хината видит больше всего правды: будто бы клан Хьюга появился, когда в роду Учиха родилась слепая девочка. Недуг обесцветил её глаза, и родители отчаялись сделать из неё воина. Однако вскоре оказалось, что она наделена особым видом зрения. Шаринган, исковерканный слепотой, необъяснимо активировался ещё при рождении девочки. Как и все Учиха, она видела чакру, но лишилась способности запоминать и копировать техники других шиноби. Зато обрела иной дар — зрение, позволявшее видеть во всех направлениях, даже за собственной спиной (кроме небольшой слепой зоны в области шеи), и покрывающее большие расстояния. Этот дар давал ей великое преимущество в бою. Когда девочка выросла, она стала женой мужчины из рода Хьюга, и хотя их дети родились зрячими, они унаследовали её изменённый Шаринган и молочные глаза. Хината склонна верить именно в эту версию (что само по себе уже выделяет её среди соплеменников), тогда как бóльшая часть клана её отвергает — слишком омерзительной им кажется сама мысль, будто их род уходит корнями к извечным врагам. Но в отличие от остальных, Хината не склонна к самообману. Сходство между Учиха и Хьюга для неё столь же очевидно, как солнце в ясный день. Возвращение Хинаты в поместье едва ли кто-нибудь замечает. Впрочем, на неё вообще редко обращают внимание; боевые навыки у неё хоть и отточены, но не представляют ничего выдающегося, и на поле боя Хината уже уступает своей десятилетней сестре. Она не одарена, но и не бездарна — всего лишь посредственность, не стоящая внимания вышестоящих. Если бы не отсутствие печати на лбу, её легко можно было принять за представительницу Младшей ветви, скромную, незначительную и лишённую всякой важности. Хоть путь в тенях и рождает тоску по солнцу, для Хинаты порой утешение — оставаться незамеченной. Ведь если тебя не замечают, тебя нельзя ранить, сломать или раздавить. Незаметного невозможно уничтожить. И всё же Хината не может не думать о том молодом Учиха с улыбкой ярче солнца, который, даже будучи врагом, всё же нашёл время взглянуть на неё.

***

— Да ну! Что в этом такого? Шисуи твёрдо верит: жить нужно на полную. Кто бы ни сказал однажды «ешь, пей и веселись, ибо завтра мы умрём», того следовало бы канонизировать, ведь это чистая правда. В мире, где он живёт, смерть может настигнуть в любую минуту, и потому Шисуи выбирает жить здесь и сейчас, для себя, а не для других. Он видел, к чему приводит жизнь ради кого-то. Достаточно взглянуть на Итачи. Кстати, об Итачи… Двоюродный брат бросает на Шисуи мрачный взгляд из-под тяжёлых, как пурпурные занавеси над тусклыми окнами, век. Они стоят в пятнистой тени дуба и смотрят на клановое поместье и поляну перед ним, где трава никогда не вырастает выше пяди, вытоптанная множеством ног. — Несколько моментов. — Итачи всегда говорит тихо, и интонации его глубокого голоса почти неизменны (голоса у них начали ломаться одновременно, и Шисуи тогда был в бешенстве: у младшего это произошло почти незаметно, в отличие от него; возможно, потому что Итачи и говорил-то мало). Но Шисуи давно научился определять, когда Итачи раздражён. Сейчас он говорит отрывисто и едва слышно — верный признак сдерживаемого гнева. — Прежде всего, она — Хьюга, наш враг. Да, как отвлекающий манёвр твой поступок сработал, но о том, чтобы завязать с ней отношения, не может быть и речи. — При этом слово «враг» с его уст слетает без всякой ненависти, и Шисуи невольно улыбается. — Эй! Кто сказал, что я собираюсь «завязывать отношения»? Итачи его игнорирует. — Во-вторых, ты и без того слишком вольничаешь со многими нашими родственницами и клановой прислугой. Неужели тебе этого мало, Шисуи? Поддавшись секундному порыву, Шисуи отвечает с лукавой ухмылкой: — Я не виноват, что у меня получается ладить с девушками, отото. На это детское обращение Итачи только закатывает глаза. Мой двоюродный брат — бабник. — И наконец, я видел эту девчонку. — Гений клана Учиха становится подчёркнуто строг. — Она ведь ровесница Саске, если не младше. — При чём здесь это вообще? — фыркает Шисуи, скрестив руки на груди. Снова Итачи его игнорирует; избирательный слух он довёл до совершенства. — И завершу я вот чем: Это. Крайне. Неподобающе. Шисуи задумчиво вертит в руке речной камень, который всегда носит с собой — голубовато-серый, плоский и гладкий. Под мозолистыми пальцами ощущается след, оставленный водой на его поверхности. Он впитывает прохладу гальки, и это заменяет медитацию. — Ты цепляешься к каждой мелочи, Итачи. Та девчонка Хьюга, наверное, уже и думать забыла об этом.

***

Лиловый вечер застаёт Хинату на привычном месте: они с Неджи сидят на мягкой траве, прижавшись спинами к одной из внешних стен главного дома, и слушают, как внутри беседуют их отцы; Хиаши в последнее время всё чаще советуется с братом. Стена такая тонкая, что голоса слышны через неё отчётливо (что весьма облегчает подслушивание), и Хината всё время боится, что если сильнее прижмётся к светло-коричневым доскам, то они проломятся под её весом. Хината и Неджи не всегда в ладах; она знает, что двоюродный брат таит обиду на то, что её отец родился первым, а ему досталось клеймо Младшей ветви, хотя он куда более одарён, чем неотмеченная печатью наследница. Но между ними сохраняются уважение и некая товарищеская близость. Неджи без лишних слов всюду сопровождает Хинату, зорко высматривая любую опасность, грозящую обрушиться на её хрупкие плечи; он называет это долгом. А Хината ясно видит, кто он на самом деле — за маской «члена Младшей ветви» и «гения Хьюга». И то, что скрывается под этой поверхностью, ей нравится гораздо больше, чем навязанные личины. И конечно, их роднит ещё и то, что оба полукровки, а потому часто находятся в отдалении от чистокровных родственников. Вечерний ветер свистит в кронах ясеней, и тонкие стволы дрожат, но то ли от порывов, то ли от подступающего холода, Хината не может понять. Сумерки ещё не настолько глубокие, чтобы пора было зажигать качающиеся бумажные фонари. Здесь везде царит холодная стерильность: слишком чисто, слишком гладко. Всё кажется неестественным — искусственные джунгли из обработанного дерева, каменных дорожек и короткой мягкой травы в переулках между домами. Кроме, конечно, тех моментов, когда закат сменяется густой вечерней синевой. Синий ложится на всё вокруг и размывает рубленные очертания домов, стирает резкий след цивилизации. Он забирает один из страхов Хинаты — что Хьюга окончательно отрезали себя от Природы. Все прочие её страхи, увы, остаются при ней. И всё же синий не избавляет её от ужаса перед мыслью, что с наступлением очередной ночи она больше не увидит рассвета. Более всего Хината страшится двух вещей — зимы и ночи. В этот вечер Хиаши и Хизаши переговариваются вполголоса, слишком тихо, чтобы их дети могли уловить смысл. Но даже не разбирая слов, Хината слышит тревогу в интонации и чувствует, как сама стремительно пропитывается ею. Пальцы по старой привычке начинают судорожно мять ткань безупречно белого кимоно — обычного одеяния Хьюга, — так сильно, что Неджи замечает это и хватает её за запястье, чтобы остановить. — Порвёшь, — шепчет он почти беззвучно, чтобы ни отец, ни дядя не услышали. Хината прикусывает губу и кивает, разжимая напряжённые пальцы. Она подчиняется лишь потому, что понимает: если их застанут за подслушиванием личных бесед главы клана, для Неджи последствия будут куда страшнее, чем для неё. Брат приподнимает бровь, и Хината склоняет голову, поймав его испытующий взгляд. — Чего ты так боишься, Хината-сама? Она резко качает головой, стараясь не смотреть на него. — Ничего. — Хината уже давно не заикается, но всё равно говорит едва слышно, даже в состоянии спокойствия. Вот и сейчас она знает, что Неджи приходится напрячь слух, чтобы расслышать её. Ответ его явно не удовлетворяет, но он не настаивает и снова поднимает пустой, с лиловым отливом взгляд к вечернему небу, вычерчивая на нём узоры созвездий. Хината же в это время мнёт в кармане обрывок ткани, крепко впиваясь в него пальцами. В этом году Неджи исполняется шестнадцать, и по законам клана он уже считается мужчиной. Его отец советуется с ним, как с любым другим равным товарищем (этим Неджи гордится особенно, в чём никто не в праве его упрекать), и на поле боя за ним уже не приглядывают старшие, как это было три-четыре года назад. Хината часто размышляет, признают ли её когда-нибудь взрослой. Она понимает, что время ещё не пришло, но по взглядам родственников — на поле боя и дома полных жалости, усталого раздражения и настороженности — предчувствует: даже после шестнадцати её будут считать ребёнком. Защищать старшую дочь главы клана естественно, но эта забота душит. Все игнорируют её, но при этом берегут, как красивую певчую птицу с подрезанными крыльями. Пой лишь тогда, когда я захочу, но не пытайся улететь. Судя по звукам, доносящимся изнутри, разговор близнецов подходит к концу. Хината вскидывается. — Нужно уходить, — шепчет она, с лёгким испугом глядя на Неджи. Он кивает, и они растворяются в подступившей темноте, возвращаясь каждый в свой дом и к своей жизни.

***

Мир делает очередной оборот вокруг солнца, и Хината понимает: хоть она и страшится ночной тьмы и безмолвия, именно в эти часы ей удаётся без помех и боязни осуждения думать об Учиха. Лучшие её мысли рождаются в тишине, когда нет звуков, кроме спокойного дыхания сестры, спящей на соседнем футоне. Они делят общую комнату в доме Старшей ветви: светлые стены, пол, из мебели только высокое зеркало, сундук с одеждой да низкий столик, на котором одиноко лежат их гребни. Мучаясь бессонницей, Хината только и может, что разглядывать узоры из годичных колец на деревянном потолке, пересчитывать прожилки и думать. Она не понимает, почему мысли упрямо возвращаются к нему. Она даже не знает, как его зовут, да и нет имени, которое можно было бы связать с этим открытым, удивительно дружелюбным лицом. Хината не из тех, кто склонен долго размышлять о ком бы то ни было, но сегодня никак не удаётся прогнать из усталого, жаждущего покоя разума образ незнакомца, увиденного на поле боя. Он не похож на других Учиха, которых Хината встречала. Хватило одного мгновения, чтобы понять это. Он улыбается. По-настоящему улыбается, светло, искренне. Так не улыбается ни один Учиха. Их улыбки — это всегда усмешка хищника, змеи или кошки, смакующей миг перед тем, как принести своими клыками неизбежную смерть. Задумавшись, она нащупывает лежащий на плече локон волос и рассеянно наматывает его на палец. Хината вовсе не глупа: она отлично понимает, что всё это наверняка было лишь отвлекающим манёвром, способом сбить её с толку и выиграть время для того, чтобы помочь скрыться товарищу. И если так, то сработало просто отлично. Но всё равно в животе у неё закручивается вихрь бабочек — тёплый, желанный, — оттого, что именно её выделили, пусть это и сделал тот, кого она считает врагом. — Хината? — Она понимает, что Ханаби не спит, лишь когда во тьме замечает её широко распахнутые глаза с таким же сиреневым оттенком. Единственный свет в комнате — рассеянный лунный, холодный и синий: он стирает краски с их лиц, делая кожу Хинаты ещё бледнее, а Ханаби — болезненно-жёлтой. Длинные тёмные волосы падают на лицо младшей сестры, скрывая знакомый до мельчайшей черты тонкий овал. Взгляд Ханаби всегда прямой, и это лишь подчёркивает: они с Хинатой словно солнце и луна. Одна сияет так ярко, что ослепляет, другая лишь отражает мягкий свет, неспособная породить его самостоятельно. Ханаби — всё, чем Хината не является и никогда не станет: свирепая, порой даже кровожадная в бою, но умеющая гасить эту жажду крови мгновенно, словно по щелчку пальцев. Она прямолинейна и часто бывает вспыльчива (её взрывной нрав уже стал легендой в клане — настолько редка эта черта среди Хьюга), но при этом умеет сохранять показное почтение в беседах с отцом и старейшинами. В этом, и только в этом, она похожа на Хьюга. Даже склонив спину, голову Ханаби не опускает. Хината и Ханаби обе чужие в собственной семье, и всё же разделяет их то, что они чужие и друг для друга. Они близки, но слишком разные, чтобы между ними могла возникнуть настоящая неразрывная связь. Из-за постоянной занятости Хината не говорила с сестрой уже… — она сдвигает брови и пытается вспомнить — …три дня, кажется. Или только два? А может, и все четыре. Но всё это неважно, ведь сейчас они разговаривают. — Что такое, Ханаби? — шепчет Хината, приподнявшись на локте, невольно повторяя позу сестры, словно несовершенное зеркальное отражение. Ханаби перебирает пальцами прохладное льняное покрывало, накинутое на её маленькую фигурку, — привычка, почти как у Хинаты, только куда менее навязчивая. Ханаби, в отличие от неё, умеет держать себя в руках, когда это требуется. Что-то в выражении лица Хинаты явно настораживает Ханаби: она хмурится и сверлит её взглядом. Хината почти готова к тому, что на висках сестры вот-вот выступят вены, и она попытается проникнуть ей под кожу врождённым зрением. — Неджи прав, — резко заявляет Ханаби. — Ты стала какой-то странной. Что с тобой? Разумеется, Хината не отвечает. Как можно?

***

Шисуи ворчит, выдёргивая упрямые, дрожащие сенбоны (девчонка из вассального клана, напарница Саске по тренировкам, уж слишком любит иглы) из бледных, судорожно напряжённых рук и ног Саске. — Да расслабься ты уже, — рявкает он. — Так их легче достать. В зажатых мышцах они только крепче сидят. — Саске, самый что ни на есть угрюмый подросток, злобно косится на него, но всё же послушно расслабляется и молчит. Так не должно быть. Откинувшись на траву, Саске лишь терпеливо позволяет двоюродному брату вытаскивать крошечные иглы из его жилистых конечностей и ронять их в траву. Всё равно их позже найдут — какой-нибудь ребёнок обязательно напорется, и на его крик примчится испуганная мать. Саске не должен изнемогать от бесконечных тренировок, не должен ежедневно превращать себя в решето. Тёмный взгляд Саске напряжён не меньше, чем его сведённые руки, и заметно опаслив, будто он ждёт, что Шисуи вот-вот снова заведёт одну из своих знаменитых антивоенных проповедей. Но тот лишь мрачно сверкает глазами — злится он вовсе не на Саске, а на весь остальной мир — и бросает: — Кстати, где твой брат? Обычно ведь он первый рвётся поиграть в «Обдери ежа» после тренировки. Саске пожимает плечами — воплощение подростковой апатии. — Не знаю. Наверное, с отцом разговаривает. — Ясно. — Шисуи поднимается на ноги одним плавным движением. Стиснув зубы, устремляет взгляд на деревянные ворота, где-то по ту сторону которых стоит дом главы. — Дальше и сам справишься. Если Саске и возражает, то Шисуи этого не слышит — он уже идёт прочь. В голове звенит, и, поскольку многозадачность никогда не была его сильной стороной, он отсекает всё лишнее, кроме самого главного. Реальность — это всегда одна дорога, не множество. Он злится сильнее, чем следовало бы, и сам не до конца понимает, почему. Гнев теперь приходит слишком легко, яростный, жгучий, и не отпускает так быстро, как прежде. Может, он всё-таки начинает оправдывать наследие своего клана — вечную злость, страсть к битвам и умение таить обиды. Но Шисуи очень надеется, что нет. Ему вовсе не хочется быть как остальные Учиха. Иногда лучше отличаться. Поселение Учиха понемногу приходит в упадок: узкие улочки с домами, перекошенными и обветшалыми, всё больше напоминают трущобы, особенно на окраинах, где стены поселения служат одновременно и наружными стенами жилых домов, чтобы запутать возможных захватчиков. Снаружи всё похоже скорее на развалины, но внутри дома содержатся куда лучше. Учиха пожертвовали комфортом и роскошью в пользу военного дела и боевого мастерства. Пробираясь по шумным ручьям переулков, забитых Учиха, представителями вассальных кланов и слугами: кто-то жмётся в дверях, кто-то курит трубку, кто-то тихо переговаривается, Шисуи наконец замечает Итачи — тот выходит из дома родителей и ступает по каменным ступеням крыльца так, что его шаги звучат как протест, словно слова, обретшие ритм. Итачи, как всегда, тусклый и изнурённый: тёмные глаза с красными обводами и бледное лицо, иссечённое заботами, куда заметнее выдают усталость, чем у любого другого Учиха или их союзников. Можно подумать, что именно он тащит на себе всю тяжесть боёв (что в самом деле так) и организацию всех передвижений (а вот это уже неправда, хотя сути не меняет). Настоящий образец доблестного воина. Шисуи кривит губы в усмешке, но в ней холод зимы. Нет на свете менее воинственного человека, чем Итачи. — Итачи! — Шисуи машет рукой, словно птица крылом, и злость его тает. — Где пропадал, маленький ёкай? Опять от солнца прячешься? Для тебя это вредно, отото! Смех мгновенно застревает в горле, стоит разглядеть выражение лица Итачи. — Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас, — резко бросает тот, заводя его в ближайший переулок. И пока Итачи говорит, полосы света и тени зловеще ложатся на его лицо.

***

Сегодня на стене дежурят Неджи и Ко — в знойные липкие ночи караул проходит в томительной скуке, а когда снег ложится на плечи, словно перхоть, он равносилен самой страшной мýке, — и их беспокойные крики вырывают Хинату из зыбкого, тревожного сна. Ханаби, прямая, как взятый наизготовку кунай, срывается с футона, словно выпущенная из арбалета; тонкая ночная рубашка облепляет её неловко расставленные ноги, что в других обстоятельствах и при других свидетелях выглядело бы даже неприлично. — Это был Неджи? — Она наклоняет голову и смотрит на Хинату с лёгким раздражением, заметив, что сестра не вскочила вместе с ней, а лишь приподнялась на локтях, бросив быстрый взгляд в окно. Хината ещё миг смотрит в окно, кусая губу. Потом медленно, будто через силу, поворачивается к сестре и кивает. Они одеваются в темноте, даже не задёрнув занавески — да кто станет подглядывать? — споро сбрасывают ночные рубашки и натягивают одежду. Их единственная уступка скромности — не смотреть на обнажённые тела друг друга. И всё же Хината успевает заметить на руке Ханаби длинный, необработанный порез и делает мысленную пометку расспросить о нём позже. Дорогу сёстры знают наизусть и легко петляют по тропинкам и переулкам; подошвы сандалий стучат по камню и шуршат по траве — Ханаби вовсе босая, — и уже через восемьдесят секунд они достигают стены. Взбираются по лестнице, приставленной к почти четырёхметровой кладке, и занимают место на страже чуть поодаль от Ко и Неджи. Какой бы бог ни правил ночью, он словно опрокинул ведро, полное звёзд, на пустое чёрное полотно, разметав по нему расплавленное серебро, напоминающее глазурь на торте. А внизу собирается толпа: все напряжены и встревожены; на их бледной коже даже сквозь тонкие ночные одежды видны поблескивающие бисеринки холодного пота. Когда глаза свыкаются с темнотой и налитое чакрой зрение охватывает поляну, Ханаби вдруг что-то замечает. Она шумно втягивает воздух. — О боги… Хината так резко поворачивает голову, что в застывшем воздухе раздаётся слышимый щелчок, туда, куда с открытым ртом уставилась сестра, и с её губ срывается похожее восклицание. Учиха. — Да они самоубийцы! — шипит Ханаби. — Не зря ведь ни один клан не решается нападать на чужую крепость: их перебьют на месте! И тут до них доходит ещё кое-что. — Ханаби, — шепчет Хината на выдохе. Сердце яростно бьётся в клетке из рёбер. — Их всего двое.

***

Шисуи ликует, узнав, что дядя собирается договориться о мире с Хьюга, и недоумевает, отчего Итачи такой мрачный. Он без умолку тараторит, но Итачи лишь качает головой и тихо говорит: — Ты правда ничего не понимаешь, Шисуи? Итачи уходит по переулку, сгорбив плечи, как чёрная летучая мышь; выглядит он так, будто тащится на собственные похороны, и Шисуи раздражённо закатывает глаза и кричит ему вслед, сложив ладони рупором: — Итачи, ну ты и ребёнок! Чего ты такой угрюмый? Повзрослей уже, а то выглядишь прямо как твой брат! Это же хорошая новость! Итачи, разумеется, не отвечает. Он никогда не отвечает. До чего же раздражающий человек! Наутро, когда всё наконец улеглось, Хьюга заявляют, что Учиха Фугаку телохранитель ни к чему, и он может подождать снаружи зала переговоров — вот спасибо! Шисуи это задевает, но, понимая, что Фугаку вряд ли заметит его отсутствие, он решает пройтись и осмотреться. Конечно, не слишком далеко, ведь заблудиться сейчас будет уж слишком позорно. Глядя на эти невыносимо безликие здания, Шисуи наконец понимает, почему Итачи настоял, чтобы именно он сопровождал Фугаку. Он понимает, почему Итачи не хотел сюда приходить. Он понимает, почему Итачи на хотел сюда возвращаться. Воспоминания возвращаются к нему, словно записанные на ленту кассеты, заезженной, изрядно поцарапанной, но до сих пор упрямо продолжающей играть. Когда Итачи исполняется четыре, Фугаку, в знак доброй воли, отдаёт его Хьюга в заложники в качестве гарантии ненападения на время перемирия, которое должно перерасти в прочный мир. Единственный сын и наследник главы клана (о Саске тогда ещё никто и не думал) — ценнейший трофей, и Хьюга рьяно хватаются за такую возможность. Слишком уж рьяно. Ни у кого из Учиха тогда и мысли не возникает опротестовать решение главы. Вскоре Фугаку нарушает условия договора, даже не задумываясь о том, что теперь станет с Итачи, который уже не почётный гость, а простой пленник. Хьюга Хиаши подумывает убить его — самым быстрым, максимально гуманным способом, насколько убийство вообще может быть гуманным; ведь, как бы ни провинился его отец, Итачи всего лишь ребёнок — и только совет и успокаивающее влияние брата останавливают его руку. Итачи сохранили жизнь. Но в каком-то смысле всё равно что убили. И даже после этого никто не думает возразить. Никто не высказывается. Никто не решается взглянуть на ситуацию и не видит в ней ничего неправильного. Никто кроме Микото — что вполне естественно, ведь она его мать, но её голос быстро подавляют, — и, конечно, Шисуи, который кричит и бушует перед каждым, кто готов слушать, чем зарабатывает резкую оплеуху от Фугаку. Но, разумеется, его никто не слушает, ведь Шисуи всего семь, а кто станет воспринимать всерьёз пламенные речи семилетнего ребёнка? А мысль, которая бьётся в голове у Шисуи, словно крик умирающего, задыхающегося человека, звучит так: Почему никто не слушает? Почему вы не видите, что это неправильно? Люди, сделайте хоть что-нибудь, прошу! Не бросайте его там. Все делают вид, что не замечают очевидного, когда Итачи наконец возвращается — уже после рождения брата, — что он больше никогда не будет прежним. Впрочем, никому и нет дела: для них Итачи уже не ребёнок, а очередное тёплое тело, которое можно бросить в костёр амбиций Учиха, а потом наблюдать, как в муках корчится чужая судьба, словно бумага, пожираемая пламенем. Впервые Итачи подаёт хоть какой-то признак жизни, когда Микото наконец преодолевает настороженность перед мрачным, молчаливым, пронзительно глядящим мальчиком, в которого превратился её сын, и позволяет ему взять на руки новорождённого брата. Итачи приоткрывает губы в улыбке, обнажив неровно обломанный зуб. Шестнадцать лет опыта легли на его плечи, слой за слоем, как годичные кольца дерева, и теперь Шисуи отчасти понимает, почему Фугаку поступил так — бросил Итачи на произвол судьбы. Он ещё может объяснить себе поступок Фугаку-главы клана, который оставил Итачи, но не в силах понять, как Фугаку-отец смог сотворить такое со своим единственным сыном. Шисуи уже давно не делит мир на чёрное и белое, но в облике Учиха Фугаку он не находит ни малейшего проблеска серого. После возвращения Итачи Шисуи больше не поднимает крика. Он только хмурится, тенью следует за ним и при любой возможности закидывает руку ему на плечо в наивной надежде отогнать то, что вернулось вместе с Итачи домой. Руки двадцатитрёхлетнего мужчины — не семилетнего ребёнка, как Шисуи всё время твердит себе — на миг упираются в стены какой-то лачуги, будто проверяя, не бьётся ли там сердце, и он невольно думает: может, именно здесь Итачи играл до того, как всё обернулось адом и он превратился в пленника? Были ли у него здесь друзья? Или он и среди чужих оставался тем же мрачным одиночкой, каким был среди своих? Шисуи чуть улыбается и думает про себя, что через несколько дней всё это, в конце концов, окажется не зря; что, хотя Итачи никогда не забудет пережитого, тень смерти перестанет давить ему на плечи, и, быть может, тяжёлые занавеси в его глазах наконец распахнутся. Шисуи уверен — так и будет. Слова, однажды записанные на кассету, наверное, никогда не сотрутся полностью. Но Шисуи намерен создать собственные воспоминания и заменить ими все поблёкшие, выцветшие песни. Позади раздаются лёгкие шаги, словно всхлипывающие в траве. Шисуи, хоть и безоружен (жест доброй воли, о котором он уже жалеет), резко оборачивается; рука машинально тянется к подсумку с кунаями, и только лихорадочно обшарив бедро он вспоминает: его там нет. В узком проходе между двумя домами замирает невысокая фигурка; бледная, словно из алебастра, рука касается стены. Сквозь соломенную крышу просачивается прерывистый свет, пятнами ложась на её силуэт и выхватывая отблески длинных иссиня-чёрных локонов. Глаза её на миг широко распахиваются — круглые, как монеты, — а потом чуть щурятся в уголках от робкой и трогательной улыбки, которой она одаривает его. Шисуи самым неподобающим образом раскрывает рот, когда понимает, насколько велика степень его сегодняшнего везения. А уж те мысли, что приходят ему в голову, когда он её узнаёт, и вовсе лучше не произносить вслух.

***

Характерный запах осени сменяется на летний, и Хината замирает посреди узкого проулка (стены так близко, что её плечи едва не задевают их), вскинув подбородок, чтобы разглядеть того, кто стоит перед ней. Глаза округляются сами собой, и в одно мгновение в них вспыхивают и гаснут целые галактики мыслей. Это лицо ей знакомо. Внимание Хинаты сразу же приковывает его улыбка — наверное, так звезда притягивает на свою орбиту спутник. У высокого, худощавого Учиха — теперь она понимает, что это он сопровождал главу клана в самое сердце вражеской территории, — крупные ровные зубы и широкая, живая улыбка. Он кажется более открытым, чем его завёрнутые в плащи и тени сородичи, но вместе с тем не менее загадочным. У него большие, тёмные, а не алые глаза (Хината раньше верила, что у всех Учиха глаза непрестанно горят багровым), и она мысленно возвращается к прошлой ночи, когда стояла на стене, наблюдая за тем, как он и его лидер входили в ворота. На щеках у неё внезапно расцветают краски — от бледно-розового до тёмно-алого, — и Хината, спохватившись, по привычке склоняет голову в уважительном поклоне. Волосы траурным покровом заслоняют ей лицо, а на мягких губах рождается улыбка — робкая и дрожащая. — Привет. — Тишину нарушает его голос, чуть более низкий, чем можно ожидать от такого худощавого парня. Она поднимает глаза, выпрямляется. — Я Шисуи. Её пронзает дрожь: это имя Хината слышала не раз. Шуншин но Шисуи — самый грозный воин Учиха после их наследника Итачи. Хината никогда бы не поверила, что призрак Учиха, ночной кошмар детей Хьюга, способен улыбаться так легко. И всё же в этом есть нечто фундаментально правильное. Ведь лишь тот, кто по-настоящему в ладу с самим собой, способен добиться таких побед, как Шисуи. — Хината. — Она называет своё имя, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза, и нарочно держит руки подальше от подола рубашки, сложив перед собой. Ей совсем не хочется демонстрировать перед ним старую привычку теребить одежду. Шисуи растерянно склоняет голову; тёмные волнистые волосы падают ему на глаза, и он смахивает их длинными пальцами. — Дочь Хьюга Хиаши? — Его голос полон неподдельного изумления и непривычно живой в сравнении с сухими голосами его соклановцев. — Я думал, ты младше. Щёки её снова розовеют, Хината облизывает сухие губы и на мгновение отводит взгляд. — Наверное, ты имеешь в виду мою сестру, Ханаби. — Живот скручивает от стыда — ей не удалось заговорить в полный голос. Следует короткая пауза. — Ей десять. Он задумчиво кивает, чуть выпятив нижнюю губу. — Да, точно. У него же двое детей. — Его лицо вдруг озаряет чуть дурашливая улыбка, и он прячет руки в карманы. — Похоже, ты в мать пошла: выглядишь куда симпатичнее, чем твой старик. Теперь её щёки вспыхивают не розовым, а ярко-алым, и уже через секунду бледнеют до меловой белизны. — Э-э… — Хината мысленно проклинает себя — опять это заикание! — …Спасибо? Шисуи сразу меняется, заметив, как она побледнела, и его лоб пересекает вертикальная морщинка. — Ага, — неловко бормочет он, скорее себе, чем ей. Но когда вновь поднимает на неё глаза, чёрные, как отполированный обсидиан, снова улыбается, сверкая зубами. Они напоминают Хинате старые отполированные статуэтки, которые она иногда видела в путешествиях, — фигурки, вырезанные из бивней несчастных слонов, угодивших в ловушку. — Ну, Фугаку-сама будет жутко недоволен, если меня не окажется рядом к концу их разговора с твоим отцом. Так что… пока! Хината глупо таращится туда, где он только что стоял; на траве ещё видны следы его сандалий. Потом она чуть склоняет голову, позволив себе мечтательную улыбку, и выходит из узкого переулка, возвращаясь домой, где её ждёт сестра. Позже Ханаби щурится, разглядывая её, и с подозрением интересуется, с чего это Хината вдруг стала такой бодрой и весёлой. Та не отвечает — только мягко касается плеча сестры.

***

Вернувшись к зданию, где Хиаши и Фугаку обсуждают детали мирного договора, Шисуи сперва проверяет, что поблизости никого нет, и только потом с силой бьёт себя ладонью по лбу. Фантастика… Великий обольститель клана Учиха, а с этой девчонкой даже разговор нормальный завязать не сумел.

***

Через два дня Фугаку и Хиаши завершают переговоры, и, когда приходит время уходить, Шисуи украдкой вытягивает шею, пытаясь отыскать в толпе лицо Хинаты. Встречные взгляды в основном насторожены — никто не доверяет Учиха, и небезосновательно. Но будь Шисуи чуть глупее и чуть меньше заботься он о приличиях, то сказал бы им: да перестаньте вы, в конце концов, поймите, что мир — даже с теми, кого ненавидишь, куда лучше войны. Хинату Шисуи так и не находит и, как ни старается, заглушить ворочающееся в животе горькое разочарование ему так и не удаётся.

***

Вся надежда на прочный мир умирает три месяца спустя вместе с погибающей природой. Учиха нарушают договор, выждав момент, когда искрящийся снег надёжно скроет их приближение. За три месяца Хьюга успели утратить бдительность и не ждали удара. И снег у отдалённых застав тает от пламени, жадно пожирающего деревянные постройки. Землю вновь устилают тела павших Хьюга и Учиха, и она снова пьёт их кровь. В первую же ночь Шисуи приходит к Итачи. Тот сидит за столом, склонившись над отчётами в свете единственной свечи. На другой стороне комнаты на футоне мёртвым сном спит Саске, который даже не вздрагивает, когда двоюродный брат распахивает дверь с такой силой, что та ударяется о стену. — Ты знал. — Голос Шисуи звенит обвинением, срывается на ядовитое шипение — он сам не ожидал, что способен говорить так. Итачи поднимает на него взгляд, и вся злость тут же покидает Шисуи. Тёмные глаза кажутся ещё тяжелее и печальнее, чем обычно, с красной окантовкой и расчерченными алыми прожилками белкáми. До его прихода Итачи подпирал лоб рукой, и там, где давила его ладонь, чёлка мокрая и торчит под нелепым углом. Он даже не пытается солгать — в этом весь Итачи: говорить правду, не заботясь о последствиях. — Я ничего не мог сделать.

***

Хината ненавидит зиму: для неё это время смерти. Смерти растений, её народа, всего живого. Сам факт, что кто-то переживает зиму, — настоящее чудо, ведь она словно призвана изничтожать жизнь. Снег ложится на её волосы, как тончайшая вуаль, как переливающиеся шёлковые нити, крепко сплетённые воедино, и Хината с непривычным раздражением стряхивает уже тающие хлопья. Удар за ударом, и Учиха с их союзниками валятся наземь под натиском Дзюкена; у неё начинает получаться всё лучше — опыт есть мать мастерства, как любит повторять на тренировках её дядя, и этой холодной, снежной зимой Хината обретёт его в избытке. Вспышка света отражается в её налитых чакрой глазах, и Хината резко разворачивается, разрезав волосами воздух. Она готова к тому, что перед ней окажется враг — с кунаем, танто или катаной наперевес, готовый выпустить огненный шар безумной силы, что растопит снег и сожжёт её дотла. Ничего этого нет. Перед ней лишь Шисуи — он стоит всего в нескольких шагах, частично скрытый за обледенелым стволом ясеня. Серый плащ на нём застёгнут под горло, воротник поднят, а снег в волосах только прибавляет ему лет. Как отголосок давно минувших месяцев он дарит Хинате широкую улыбку и подмигивает. Но всё уже совсем не так. Улыбка у него померкшая, вымученная… Печальная. А уже в следующий миг и сам он меркнет. И исчезает.